В магазинчике возле дома я покупаю пару белых лилий. Продавщица без лишних вопросов повязывает на них чёрную ленту, а я пытаюсь решить, нужно ли обернуть их в бумагу, или сдохший от мороза букет для кладбища подойдёт даже лучше.
В конце концов решаю, что везти куда бы то ни было увядшие цветы не слишком-то красиво. Тем более что ехать приходится автобусом – Сашка обещал сестре и матери повозить их по магазинам, – а Валентина Владимировна на робкое замечание о такси легкомысленно отмахивается. Хорошо ещё, что день выходной, но не праздничный, и в сторону кладбища народу едет не слишком много, а то были бы у меня не только подмороженные лилии, но и поломанные. Хочется из чистой вредности думать, что большего Алёна и не заслужила, но…
Смерть действительно всё списывает.
На кладбище снежно и ветрено, сквозь редкие разрывы в облаках нет-нет да и проглядывает солнце. У входа торгуют еловыми венками и искусственными цветами, в том числе и лилиями – вот и стоило возиться с живыми. Гошка высовывает морду из сумки и любопытно таращится по сторонам, пока мы хрупаем по заснеженной дорожке мимо продавцов, мимо будки охраны, мимо сарайчиков с рекламой памятников, мимо обнесённых оградками сугробов с крестами на макушках…
Не люблю кладбища. В этом я, пожалуй, не оригинальна, кто их любит-то? Разве что какие-нибудь оккультные маньяки, тёмные колдуны или вовсе некроманты. Хотя последних зимнее кладбище вряд ли радует – пока откопаешь того, кого надо поднять, всё ценное себе можно отморозить. Возможно, именно поэтому Департамент традиционных практик, как стыдливо именуют в Министерстве специалистов по подобной магии, разъезжается на отдых как раз в январе-феврале. Новички всякий раз приятно радуются, когда в ноябре видят график отпусков, а потом страдают и матерятся, оставаясь в одиночку против толпы граждан, жаждущих выяснить, что имел в виду почивший прадед, когда писал в завещании: «Хрен вам всем!»
Ладно, это всё чушь, лишь бы не думать о том, что впереди.
Валентина Владимировна уверенно ведёт меня на окраину кладбища, к серому корпусу крематория. Нужная могила неподалёку, груда свежих венков выделяется в ряду сугробов с торчащими между ними пиками оградок. Мы осторожно пробираемся по слегка притоптанной тропке и останавливаемся возле белого с серебром креста с датами рождения и смерти. К нему лентой привязано фото в чёрной рамке, и Алёна смотрит с него так светло и радостно, что у меня начинает щипать в глазах.
Чёрт, ей было всего двадцать пять. Была бы я позлее и поциничнее, могла бы подумать, мол, так стерве и надо, не сделает больше никому гадостей. Но у живой стервы хотя бы есть шанс одуматься и исправиться.
Наверное.
Пока я неловко обдираю с лилий бумагу, Валентина Владимировна начинает говорить: здоровается, рассказывает, что девочки вот совсем скоро подъедут, и «а вот Катенька к тебе пришла, она сейчас помогает полиции…». Меня передёргивает. Ещё и поэтому не люблю ходить на кладбища – посетители начинают говорить с памятником, будто с живым человеком, а ты стоишь, как дура, и хочешь сквозь землю провалиться от неловкости. Гошка очень кстати выскакивает из сумки, проваливается по шею в сугроб на соседнем участке и возмущённо верещит, я пытаюсь его оттуда выловить, не потеряв при этом цветы. Оборачиваюсь с драконом в охапке, собираясь извиниться, и едва не роняю его обратно.
Над венками в морозном воздухе переливается зыбкое перламутровое пламя.
Валентина Владимировна ловит мой взгляд, мягко улыбается и продолжает говорить – спокойно, негромко, убаюкивающе. Рассказывает, какие новости на работе, как девочки помогают мне в поиске гадалок, как себя чувствует Сашка: «Нет, милая, что ты, он не сердится, он у нас парень отходчивый». Пламя льнёт к её рукам, будто соскучившаяся по ласке кошка, снежинки на венках сворачиваются каплями, Гошка неодобрительно чихает, но в сумку вернуться не пытается.
– Клади цветы.
Это сказано совсем другим тоном – резким, строгим. Я встряхиваюсь и укладываю лилии у подножия креста, пока Валентина Владимировна удерживает рядом с собой колдовской огонь, но стоит лепесткам коснуться снега…
– Ты-ы-ы!
Пламя взвивается выше. Я отшатываюсь и вскидываю руку в защитном жесте, Гошка взвизгивает, взлетает мне на плечо и пытается пробраться за пазуху. Под рукавом жжётся и колется, с пальцев прямо сквозь перчатку срываются искорки, Валентина Владимировна продолжает говорить, я не понимаю слов, но придерживаю силу. Белое пламя окутывает мою ладонь, от перчатки пахнет палёным, и я снова слышу голос.
«Помоги-и-и… Найди-и-и… Души-и-ит…»
Меня обдаёт волной тоски, обиды, какой-то внутренней боли, от которой хочется кричать. Я покачиваюсь, дышать становится тяжело, на горле будто смыкаются невидимые ладони. В свою очередь стискиваю кулак, собираю пламя в горсть и чувствую, как в центре ладони пульсирует Знак, пытаясь нащупать цель. Здесь есть что-то, чужое и тёмное, смотрит на меня из перламутрового пламени, смеётся, вызывая звон в ушах, и я уже не пытаюсь удержать огонь…
Сила Саламандры расплескивается по венкам таким же прозрачным пламенем. Неприятные ощущения почти сразу проходят, Валентина Владимировна оказывается совсем рядом и мягко давит на мою руку, вынуждая её опустить. Несколько мгновений по венкам ещё пляшут перламутровые язычки, потом всё стихает. Гошка наконец расколупывает мой воротник и ныряет под куртку, едва успеваю придержать.
– Что это было?..
Валентина Владимировна неодобрительно вздыхает.
– У племянника приятель здесь сторожем работает. Говорит – светится по ночам, может, безобидно, а может и до дурного дойти. Мается она, уйти не может, и чую я, на убийцу это завязано.
Я медленно наклоняю голову. Знак тоже это чует, нервничает, и я стягиваю перчатку, провожу ладонью по кресту, по венкам – ящерка не то хочет убедиться, что враг отступил, не то пытается запомнить его получше. Еловые иглы колют пальцы снаружи, магия пощипывает изнутри, и хочется взять мыло и мочалку и оттереть с рук всю эту дрянь…
– А родители ещё отпевание заказывать не хотели, – сообщает Валентина Владимировна, глядя на мои манипуляции. – Мол, сами некрещёные, и она тоже, только из уважения к бабке согласились. Поговорю с ними, если батюшку ещё раз звать не захотят, так хоть некроманта, а то ведь…
Я сглатываю – в горле совсем пересохло – и думаю, что мне бы сейчас очень пригодился вчерашний чай с эликсиром от воздействий.
– А вы… – спрашиваю осторожно, боясь поверить, что она и есть нужная мне ведьма, но Валентина Владимировна мягко качает головой.
– Дар у меня слабенький для таких вот экспериментов. Раз успокою, два успокою, а что на третий раз будет… – Она вздыхает и начинает пробираться между оградками к дороге. – Он у меня уже после пятидесяти открылся, – добавляет через плечо. – Где ж тут силе быть. Хорошо, что ты сегодня пришла. Сила Саламандры чистая, хоть немного, да полегчает ей.
Ящерка под рукавом сидит тихо, значит, не врёт. Я бреду по тропке следом, удерживая под курткой копошащегося Гошку – когда магия притихла, ему, конечно, снова стало любопытно. Сколько же всего может Знак Саламандры – и где, ёлки зелёные, взять полную инструкцию?!
– Вы ведь с ней говорили. Она знает кто?..
Валентина Владимировна выбирается из придорожного сугроба и отряхивает полы дублёнки.
– Не знает, Катюш, – вздыхает она огорчённо. – Или сказать не может. После смерти мало чего остаётся, вот у неё осталась обида. – Она оглядывается на белый крест и добавляет: – Хорошо, что Саша не пришёл. Не знаю уж, была ли там какая любовь, но несчастно влюблённые девицы и после смерти на многое способны.
Я киваю, пытаясь уложить в голове новые факты. Алёна или то, что от неё осталось, просит меня о помощи и хочет найти убийцу. Но какое ей дело до происходящего, если она всё равно уже умерла?..
Валентина Владимировна в ответ на вопрос пожимает плечами:
– Есть разные ритуалы, завязанные на смерть. Я-то мало что об этом знаю, это тебе лучше к Костику обратиться.
Я на миг притормаживаю, пока не соображаю, что она имеет в виду Кощеева. Чур меня от его советов…
– А вы, если что, в полиции можете подтвердить, что она ещё тут?
Она снова пожимает плечами:
– Толку-то от меня… Но если думаешь, что поможет, расскажи своему следователю, вдруг у него специалисты получше найдутся.
– Он не мой, он свой собственный, – ворчу я, вспоминая недовольную физиономию Князева и прикидывая, что и как ему сообщить. Пожалуй, можно так прямо и сказать – коллега уговорила посетить могилку безвременно ушедшей, а та, оказывается, всё до конца никак не уйдёт…
Крепче прижимаю к себе Гошку и решительно отгоняю мысли о привидениях и зомби. Пусть уж действительно Князев возится с этим феноменом, мало мне было прижизненных Алёниных капризов. Очень кстати на дороге показываются чёрный микроавтобус и ещё несколько машин, я стараюсь сосредоточиться на предстоящем разговоре, однако одна мысль успевает зацепиться в голове.
Если Алёна привязана посмертным ритуалом, то кто-то этот ритуал должен был провести. И вряд ли это безобидная гадалка.
А ведь она, как подруга Марины, может и на кладбище сегодня заявиться…
От этой мысли меня пробирает дрожь, но отступать уже поздно. Из автобуса вываливается десяток человек, сбиваются в кучку на более-менее расчищенном пятачке. Из машин тоже начинают выходить люди – эти мне незнакомы, эти тоже, а вон Олеся с девчонками, её муж обещал их подвезти…
Валентина Владимировна подхватывает меня под локоть и тянет в сторону, давая путь толпе. Я набрасываю капюшон, чтоб снизить вероятность узнавания, и застёгиваю воротник, а то ещё Гошка выскочит в ненужный момент. Мимо идут люди с сосредоточенными лицами и букетами, пробираются между оградками, встают вокруг груды венков. Я наконец нахожу взглядом Алёниных родителей: Марина в длинной серебристо-серой шубе и чёрном платке, Григорий в коротком чёрном пальто и с непокрытой головой – а полысел дядя Гриша с нашей последней встречи…
Долго народ не задерживается – положили цветы, сказали по паре слов и обратно, чего мёрзнуть-то зря. Валентина Владимировна, как мы с нею договаривались, отлавливает Ильиных и отводит в сторонку, по пути объясняя насчёт альтернативного расследования и Саламандры. Меня в капюшоне узнают не сразу, зато я успеваю присмотреться к лицам и снова огорчиться приметам приближающейся старости на лице дяди Гриши – уголки рта опустились, щёки обвисли, вокруг глаз и на лбу чётко видны морщинки… Особенно это заметно в сравнении с женой – идеальный макияж на её лице скрывает и возраст, и приличествующую случаю бледность, и следы слёз, если таковые имелись. Выглядит она лет на тридцать пять, не старше, особенно когда улыбается.
А ведь улыбается же.
– … Очень хорошо, – доносится до меня её голос. – Если участвует Саламандра, она выведет всех на чистую воду, сколько было случаев.
Я чуточку приободряюсь – если Ильины доверяют Саламандрам, возможно, не всё так мрачно, как я себе навоображала. Валентина Владимировна упоминает о нескольких вопросах, которые представитель Саламандр хотел бы задать, Марина несколько раз кивает и снова улыбается.
– А лилии вы принесли, да? – говорит она, обращаясь ко мне. – Спасибо, так мило с вашей стороны. Алёночка любила…
Она умолкает, глядя на меня расширившимися глазами. Узнала, стало быть. Я скидываю ненужный уже капюшон и коротко киваю:
– Здравствуйте.
Её лицо под слоем макияжа дёргается и кривится. Выглядит жутковато, словно с кожи вот-вот начнут отваливаться куски штукатурки. Дядя Гриша молча кивает мне и берёт жену под руку, но она словно не замечает.
– Ты! – наконец выдыхает она. – Явилась, значит, дрянь такая, не постеснялась.
Ящерка под рукавом беспокойно царапает кожу невидимыми когтями, и я сама с трудом подавляю желание вызвать магический огонь, столько злобы звучит в голосе Марины.
– Я её не убивала, – говорю твёрдо. – Саламандра…
– Саламандра, ну конечно, – перебивает она, кривя губы. – Вот, значит, в чём дело. Только я понадеялась, что тебя, тварь, спалят с твоим хахалем вместе, а он вон чего выдумал, Саламандрами прикрыться. То-то он тебя на допросе выгораживал! Или не он, а ты сама? Скольким ты там дала, шлюха, за такое-то враньё?! Всей ментовке в три смены?!
Она пытается сделать шаг ко мне, но муж не отпускает.
– Марина, успокойся, – говорит он негромко, крепко удерживая её за локоть. – Катя, уйди. Пожалуйста.
Я ловлю его взгляд, молча киваю и обхожу их по дуге, придерживая под курткой рычащего Гошку – тот не любит, когда на меня орут. Ничего я тут не узнаю, да ещё люди начинают оборачиваться – и они уж точно на стороне скорбящей матери, разбираться не станут…
– Пожалуйста?! – визжит она мне вслед. – Пожалуйста?! Эта сука убила твою дочь, а ты ей «пожалуйста» говоришь! Тварь, да чтоб ты сдохла в муках, да чтоб тебя… Отпусти меня, отпусти, слышишь, я ей собственными руками рожу расцарапаю, глаза её наглые, ишь явилась, с цветочками!.. Что, порадовалась материнскому горю, полюбовалась, а?..
Валентина Владимировна пытается придержать меня за рукав, но я вырываюсь и ускоряю шаг. Может, особо просветлённые натуры умеют успокаивать двинутых истеричек и выяснять у них нужную информацию, а меня изнутри трясёт, и, как бы я ни была уверена в своей правоте, каждое её слово словно впивается в горло, набухает комком. В глазах щиплет от обиды и несправедливости, и можно говорить себе, что она мать и у неё горе, но эта мантра уже не работает – зато хочется визжать в ответ, мол, стерва воспитала стерву, и сама виновата, и пусть живёт с этим…
Валентина Владимировна осталась утешать Марину, но я и не собиралась её ждать, меня-то в кафе никто не приглашал. Так что двигаю в сторону выхода, как назло, мимо толпы, микроавтобуса и машин. Быстро киваю девочкам из канцелярии, стараюсь не задерживаться взглядами на прочих лицах, но кое-кого из Алёниных родственников узнаю. Незнакомцы тоже есть – ухоженные женщины в явно дорогих мехах пробираются поближе к источнику шума, по пути кидая на меня презрительно-злые взгляды, суровые мужчины в возрасте морщатся и глядят в сторону, а один с кем-то ругается по телефону, и я, проходя мимо, успеваю услышать что-то про погрузку и кирпичи. Друзья семьи, видимо, бизнесмены и их жёны.
Потенциальные клиенты нужной мне ведьмы – а может, и она сама тоже там.
Жаль, я не умею невооружённым глазом определять людей с даром. Пробую абстрагироваться от воплей за спиной и спросить мнения Знака, но выходит плохо – спалить кого-нибудь ящерка вполне готова, но на конструктив рассчитывать не приходится. Значит, придётся всё-таки поделиться информацией с Князевым, как-то сляпать правдоподобную причину для допроса Морозова. Может, на Особый отдел всё свалить? Типа им показалось подозрительным, что товарищ в последнее время много общался с покойной, решили расспросить с применением спецсредств в моём лице, вот он и ляпнул про подругу-ведьму.
Очень интересно, кстати, с чего бы Марина решила, будто у меня с капитаном что-то есть. Просто выдумать от злобы можно и не такое, но на фоне откровений Кощеева это уже выглядит не просто совпадением. Гадалка, что ли, подсуетилась и выдала версию? Ей-то от себя подозрения отводить надо…
За размышлениями добираюсь почти до выхода с кладбища, останавливаюсь, чтобы пропустить чересчур разогнавшуюся машину, но та неожиданно тормозит рядом.
– Катя. – Дядя Гриша открывает пассажирскую дверь, за рулём я замечаю того мужика, который договаривался про кирпичи. – Постой.
Стою, куда деваться – от машины я не убегу. Впрочем, недовольные мужики вызывают во мне куда меньше эмоций, чем истеричные бабы, даже ящерка притихла. Гошка всё-таки выбирается из-под куртки, и я пересаживаю его в сумку, чтобы не драл воротник когтями.
Дядя Гриша тем временем вылезает из машины и подходит ближе.
– Извини. Марина не в себе, всю неделю рыдает, и сегодня с утра тоже, часа два… Ну, сама понимаешь.
Я добросовестно киваю, не поднимая глаз. Понимаю, конечно, сама бы на её месте наверняка рыдала… Хотя это и не повод бросаться на людей.
– Ты правда… – Он на миг умолкает, словно подбирая слова. Ну, если и он сейчас ляпнет что-то про Князева… Я вскидываю голову, и все мысли, похоже, так явственно отражаются на лице, что собеседник делает шаг назад. – В смысле… Правда, виделась с Саламандрой? Марина хочет сейчас же ехать к Камню разбираться…
Я молча тяну рукав вверх. В куртке это неудобно, но ящерка милостиво спускается на запястье, и по её спине бегут искры, заметные даже при ярком дневном свете. Ясно, чего он примчался – если Марина попробует обвинить меня, её саму спалят к чертям собачьим.
И поделом.
– Ясно. – Дядя Гриша кивает, и я жду, что он свалит с дороги, но он неожиданно строго смотрит мне в глаза. – Что-то удалось выяснить?
Я красноречиво кошусь через плечо – мол, вот такие у меня источники информации. Он в ответ кривится и зло щурится.
– У меня погибла дочь и сходит с ума жена, – напоминает он. – Я верю Саламандрам, но я хочу знать, какая сволочь в этом виновата. Ты, конечно, имеешь право обижаться…
Я вздыхаю и первой отвожу взгляд. Имею – но кому от этого станет легче?..
– У нас есть версии, но пока маловато доказательств.
– Я могу помочь?
Я снова смотрю ему в глаза, прикидывая, стоит ли говорить о привороте. А впрочем, их семейные отношения меня не волнуют, мне убийцу искать надо.
– Алёна на прошлой неделе подлила парню с работы приворотное зелье, – говорю по возможности ровно. – Сильное, нелицензионное. И под большим секретом проговорилась свидетелю, что зелье брала у матери, а той его сделала подруга. Можете узнать кто?
Дядя Гриша на миг замирает, открывает рот, словно хочет выругаться, потом резко и зло двигает челюстью, становясь похожим на сердитого бульдога.
– Подруги эти… – Он смотрит в сторону и сплёвывает. – Ладно. Давай номер, если что узнаю, позвоню.
Ну, хоть что-то. Я диктую цифры голосовому помощнику в его телефоне, надеясь, что не ошиблась. Если зелье подливали именно ему, то против объекта своих чувств он пойдёт вряд ли, а вот сдать мой интерес той самой подруге может запросто. С другой стороны, князевские подручные и так половину городских ведьм на уши поставили…
– Только не говорите никому, – прошу на всякий случай. – И ей, – киваю в сторону крематория, – тоже лучше не надо.
Дядя Гриша сумрачно кивает и прячет телефон.
– А ты давай, – говорит, – ищи. Держи, на всякий случай.
Я беру протянутую визитку, а он вдруг ловит мою ладонь обеими руками и просительно заглядывает в глаза.
– Кать… Я понимаю, что детали расследования раскрывать нельзя, секретность, всё такое. Но я хочу знать, что происходит. Хотя бы в общих чертах. Звони, хорошо? И если нужна будет помощь, тоже звони.
Я осторожно киваю и тяну ладонь из его захвата. Он отпускает не сразу, глядит на мою перчатку, сдвигает брови. Я тоже гляжу – на сером кожзаме отчётливо выделяются тёмные, будто обгорелые пятна. Ну Алёна, блин…
– Ты не куришь ли, часом? – вдруг интересуется дядя Гриша. Я поднимаю взгляд, он вымученно улыбается и грозит пальцем. – Смотри, отцу расскажу.
Гошка высовывает нос из сумки и фыркает, и мне тоже хочется фыркать. Времена, когда сосед дядя Гриша мог пожаловаться на моё поведение папе, давным-давно прошли, но на какие-то пару секунд я чувствую себя маленькой девочкой в мире, полном добрых взрослых.
Вот только взрослая теперь я, и жаловаться на поведение чужих дочерей тоже мне.
Коротко рассказываю насчёт пламени на могиле, предположениях Валентины Владимировны и её предложении насчет батюшки или некроманта, что больше нравится.
– Ей там плохо, – добавляю в конце, и он дёргается, словно от зубной боли. – Я почувствовала… В общем, не затягивайте.
Коротко киваю на прощание, обхожу машину и топаю на выход.
– Спасибо, – доносится из-за спины.
Не оборачиваясь, киваю снова. Дверь машины хлопает, заводится мотор, любящий муж отправляется утешать любимую жену, а мне вдруг становится тоскливо до одури. Наверное, просто устала – сначала магия эта, потом Маринина истерика, потом разговоры, а впереди холодный неудобный автобус, к кладбищу самые древние модели ходят, и хорошо, если будет где сесть, а то ведь набьётся полный салон бабок… Не то чтобы я не уважала старость, но как же хочется полчаса до дома ехать сидя, и лучше не в автобусе, а в машине с печкой, и чтобы кто-то выслушивал мои жалобы на этот долбаный день, говорил, что всё будет хорошо, а в особо тяжкие моменты – обнимал и гладил по голове…
Гошка высовывает морду из сумки, тычется носом мне в ладонь. Я спохватываюсь, оглядываюсь и понимаю, что если вотпрямщас не перестану себя жалеть, то на автобус не успею – вон он, подъезжает к остановке. Вероятность ещё полчаса ждать на морозе следующего весьма бодрит, и я бегу по сугробам, на ходу разыскивая в карманах мелочь на проезд.
Я – сильная.
Я – самостоятельная.
Я справлюсь.
Сашка звонит часа через три. Я уже успела принять горячий душ, высушиться, пообедать и устроиться на диване с пледом, чашкой чая, коробкой конфет и твёрдым намерением не вставать до самого вечера. Но на вопросы приходится отвечать, и, как бы уютно мне ни сиделось, дневные впечатления снова пробивают брешь в моём спокойствии. Я честно стараюсь не превращать рассказ в жалобы, но Сашка что-то такое всё равно улавливает.
– Ясно, – говорит он деловито. – Щас приеду. У тебя, кстати, какой размер ноги?
– Тридцать восьмой, а что?..
Но в трубке снова звучит короткое «ясно», а потом короткие гудки. Любопытство оказывается сильнее усталости, и я выбираюсь из-под пледа с намерением поставить для потенциального гостя чайник. И конфеты вроде бы ещё остались…
Однако Сашка к чаепитию не расположен.
– Собирайся, – заявляет он с порога. – Гошку лучше в рюкзак, а чай давай в термос… Есть у тебя термос? Иди, одевайся, я сам заварю.
Я только хлопаю глазами, глядя, как он по-хозяйски швыряет куртку на тумбочку, подхватывает выскочившего навстречу дракона и проходит на кухню, попутно рассуждая, что в любых дружеских отношениях должен быть элемент дружеской же поддержки, а если кто-то хандрит, его надо расшевелить и обеспечить позитивными эмоциями, поэтому мы сейчас поедем…
Куда-куда?!
– Соколов, – говорю, кое-как найдя дар речи, – ты всё-таки охренел. Какой ещё каток?
– Центральный, на площади, – поясняет этот маньяк. – Нет, ну была бы ты парнем, можно было бы потащить тебя в бар, но волочь в бар печальную даму… Короче, не то. А тут Виталька со своей девушкой собрался покататься, и меня за компанию позвал, а Лерка с нами не хочет, но коньки у неё как раз твоего размера…
… Нет, кажется, я совершенно не самостоятельная. Мало того что вот этот тип мною вертит как хочет, так ещё и со стоянием вообще у меня проблемы… Ой, мамочки!
Вцепляюсь в ограждение катка, перевожу дыхание. Уже почти стемнело, над площадью гремит музыка и моргают фонарики, радостные люди носятся туда-сюда, кто по одному, кто парами. Виталька со своей девушкой уже куда-то умчался – они оба на коньках держатся отлично, вроде даже в какую-то секцию ходят. А я на них могу только стоять, и то, кажется, недолго… И зачем только этот лёд такой скользкий!..
– Сашка, ты маньяк, – говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я на коньки вставала в последний раз в школе, с подружками, раз пять грохнулась и поклялась себе, что больше никогда. Как ты меня сюда затащил вообще?..
Он ухмыляется, отбирает у меня рюкзак с драконом и перевешивает его на себя.
– Да тут всё просто, вот смотри – ноги ставишь так…
Мимо проносится какой-то лихач, Сашка пошатывается, и я задерживаю дыхание – вот как грохнется сейчас, да прямо на Гошку… Но он всё-таки не падает.
– А ты точно сам умеешь? – интересуюсь подозрительно.
– Я?! – Сашка подбоченивается. – Да я на этом деле кошку съел! Давай, отцепляйся, не стоять же тут весь вечер!
Я смеюсь от неожиданности, теряю бдительность, и он оттесняет меня от ограды. Я охаю и вцепляюсь теперь уже в него.
– Почему кошку-то?
Он ухмыляется и пытается развести руками – получается не очень, потому что на правой руке вишу я, и мы едва удерживаем равновесие. Сашка перехватывает меня поудобнее, его рука бессовестно ложится на мою талию, но я даже не могу возразить, потому что так, кажется, и впрямь устойчивее.
– Собаку жалко. А вот Глафирку, заразу, давно пора не то в суп, не то на воротник!..
Дальше следуют жалобы про шерсть, требования корма в пять утра, наглую полосатую морду, спихивающую хозяина с подушки и пытающуюся умывать оного шершавым языком… Я хихикаю, потом хохочу и тоже что-то рассказываю про Гошкины повадки, а ехать действительно просто, особенно если меня крепко держать. Мы несёмся куда-то в вихре цветных пятен и редких снежинок, и мне вдруг становится хорошо-хорошо, и все проблемы остались за пределами ледяного квадрата, и я уже совсем не боюсь упасть…
А когда я всё-таки пытаюсь упасть, он меня ловит, прижимает к себе и…
Целует.
– Ватсон, – говорю я, когда течение времени восстанавливается и реальность приобретает более привычный вид, чем облако разноцветных искорок, – у нас тут суровый детектив, между прочим. А вы чересчур много себе позволяете.
Сашка тихо смеётся, обхватывает ладонями моё лицо, и я вцепляюсь в его запястья, потому что коленки дрожат.
– Отнюдь, – хрипло возражает он, и от самого звука его голоса по спине бегут мурашки. – Я позволяю себе куда меньше, чем мог бы и хотел.
А потом… Потом мы опять целуемся. И катаемся, и щёки горят от мороза, и мы пьём кофе со сливками и карамелью, и едим сладкую вату и пончики, и снова хохочем над какой-то ерундой, и Сашка покупает мне огромный разноцветный леденец на палочке, и это тоже почему-то ужасно смешно, а у Гошки вся морда в сахарной пудре, и он смешно облизывается, далеко вытягивая длиннющий язык, а потом мы едем домой, и пытаемся попрощаться у подъезда, и снова целуемся, и я вдруг понимаю, что чёрта с два он сейчас уйдёт, а я, кажется, и не против…
А потом у меня звонит телефон.
– Екатерина Павловна, – вкрадчиво говорит Князев, не утруждая себя приветствием, – а расскажите, пожалуйста, чем таким вы сегодня занимались, что мне сегодня три раза звонила Ильина, в смысле, мать её?
Вот уж действительно, мать её!..
Волшебство разбивается, как упавшая с ёлки стеклянная игрушка, я почти слышу звон осколков по полу. Начинаю нехотя объяснять про кладбище и Алёну, надеясь, что разговор закончится быстро, но капитану, как всегда, нужны подробности. Сашка сперва слушает, потом вздыхает, поджимает губы, кивает, ждёт ещё немного…
А потом изображает улыбку, пожимает плечами, мол, всё он понимает, быстро чмокает меня в щёку, отдаёт рюкзак с драконом и уходит к машине. Я стою у подъезда с телефоном возле уха, смотрю, как зажигаются фары, как машина откатывается назад, разворачивается, плавно трогается с места…
– Алло, Екатерина, меня слышно?..
Да чтоб тебя, заразу, лучше б любовнице своей позвонил. Хотя если она у него и была, он её наверняка задолбал – не подколами, так дурацкими вопросами.
– Слышно, Олег Андреевич. Так вот, я поговорила с Григорием Ильиным…
У нас тут, между прочим, суровый детектив и никакой романтики.
Только что ж так погано-то на душе, а?..