Результат работы духов оказывается не слишком утешительным. От Кощеева им пришлось отвязаться, да и Морозов теперь интереса не представляет, раз уж про зелье он не помнит. С моей точки зрения, глупо было стирать ему память – в суде он теперь выступить не сможет. С другой стороны, если я найду убийцу и вызову Саламандру, никакой суд и не понадобится…

С тем, чтобы поискать зелье по городу, духи в целом справились. Настасья диктует мне список, всего-то пять пунктов, однако адреса не простые – три коттеджа, две квартиры в элитных домах. Просто так с вопросами туда не заявишься.

Зелье сильное, нелицензионное и, скорее всего, дорогущее, абы кто покупать не станет. Логично предположить, что по адресам найдутся скорее клиенты, чем производитель, тем более что никакой разницы в энергетических следах духи не почуяли, а производство, по идее, должно фонить сильнее. К тому же сама ведьма должна была себя обезопасить и поставить защиту. Но для бизнеса пять флакончиков на город, пожалуй, маловато – а вот для дружеской услуги сгодится.

Дом Алёниных родителей тоже в списке имеется, что подтверждает версию насчёт клиентов – или подруг, если верить Морозову. В конце концов, ведьмы тоже люди, им надо с кем-то общаться. Да и слегка нарушить закон ради любимой подружки не так уж зазорно, по мнению многих. Я вон сама хоть и признанная бука с комплексом отличницы, и в подругах у меня кофейный автомат, всё ж не сдала Настасью начальству – а моя мама со своей компанией вообще друг за дружку кому угодно глотки порвут. Так что ведьма могла и на женихов погадать, и зелье сварить при условии, что все будут молчать…

Другой вопрос: на кой им это самое зелье сдалось?

В начальной школе мы с Алёной учились в параллельных классах и жили в соседних подъездах. Это потом её отец поднял бизнес, купил коттедж и разбаловал дочь, а тогда мы бегали в одной дворовой компании. И никто ни разу не слышал, ни от всезнающих бабок, ни от самой Алёны, что её родители ссорились. Наоборот, Марину, её мать, всем девчонкам ставили в пример – мол, и по дому всё успевает, и с дочкой, и мужу в делах помогает, бухгалтерию ведёт и за собой следит. Даже когда в семью пришли деньги, а к соседям – зависть, ничего плохого про личные отношения Ильиных никто не говорил.

Но если у них в семье всё хорошо, зачем нужно зелье? Для Алёны? А зачем тогда её убивать – и могла ли решиться на такое подруга матери?

– … Тебе всё-таки нужно поговорить с её родителями, – убеждённо говорит Валентина Владимировна, когда я с гудящей от кучи вопросов головой спускаюсь в канцелярию на четверговое чаепитие. – Им-то точно важно, чтобы убийцу нашли.

В памяти всплывают копии протоколов допроса, приходится приложить некоторые усилия, чтоб не морщиться. Беру чашку обеими руками и легонько дую на плавающий по поверхности чая листик – пахнет малиной и мятой.

– Они считают убийцей меня, – отвечаю мрачно и щёлкаю по носу Гошку, который сидит на моём плече и старательно принюхивается к чашке. Ему, между прочим, заварили персональный чай – красный и китайский, пахнущий молоком, и даже нарочно разбавили холодной водой, чтоб дракончик не обжёг наглую морду. Но чужое, конечно, намного интереснее.

Валентина Владимировна смотрит на меня с лёгкой укоризной и гладит по макушке статуэтку фарфорового слоника – на её рабочем столе и полочках вокруг него этих слоников с десяток, разных цветов и размеров. Кажется, слон в фэншуй символизирует спокойствие, рассудительность и мудрость.

– Они же ничего не знают, – напоминает она и берёт в руки другую статуэтку, выкрашенную золотой краской и изображающую слониху с малышом. Я невольно присматриваюсь: у обоих на спинках цветные эмалевые попоны со стразами, на ногах – узорные браслеты, на бивнях – кольца, на головах – шапочки… – Нет ничего хуже для матери, чем гибель ребёнка.

Я неопределённо пожимаю плечами, ссаживаю дракона на колени и отпиваю чай. Вроде бы и не поспоришь, но общаться с Ильиными у меня нет никакого желания. И Князева, как назло, не пошлёшь – обещала же духам не выдавать источник информации…

Он, кстати, ни вчера, ни сегодня не звонил – а ведь завтра идти к цыганкам, мы с Сашкой нарочно на полдня отпросились. Адрес-то я помню, но идти в логово потенциальной ведьмы без прикрытия полиции как-то страшновато. Остаётся надеяться, что капитан не настолько на меня обиделся, чтобы согласиться с мыслью «нет человека – нет проблемы».

И как только ему и его коллегам удаётся постоянно общаться с родственниками жертв преступлений? Мне вот к цыганкам идти не так страшно, как попасться на глаза Марине Ильиной.

– В субботу девять дней, – подаёт голос Олеся. Крутит в пальцах последнюю шоколадную печеньку, украдкой косится в зеркало, вздыхает, а потом щёлкает языком, привлекая внимание Гошки. Тот тут же теряет интерес чаю, соскакивает на пол и со всех лап спешит за угощением. Интересно, могут ли драконы толстеть?.. – Марина Антоновна звонила, звала на поминки и на кладбище. Мне вот тоже не хочется, но как-то…

Она смущённо умолкает и скармливает Гошке печеньку. Валентина Владимировна согласно кивает:

– Правильно, вот тебе и повод. И потом, какими бы ни были отношения, всё-таки учились вместе, работали, а так и не попрощались, да ещё обиды остались… Смерть всё списывает, Катенька. – Она тихонько вздыхает и отставляет статуэтку. – А если так уж боишься… Хочешь, я с тобой подойду?

Я на секунду задумываюсь, хотя уже знаю, что деваться мне некуда. Кладбище – не самое удобное место для разговоров, но, если Валентина Владимировна со своим даром сможет приглушить лишние эмоции, выйдет удачно. Да мне всего-то и нужно узнать имя и адрес той самой подруги – всё прочее Князев выяснил ещё на первом допросе.

– Ну хорошо, – говорю, – договорились. Давайте где-нибудь в городе встретимся, а то я совсем не знаю, как туда ехать…

Залпом допиваю чай и думаю, как было бы хорошо, если б цыганки завтра подсказали, где искать убийцу. Может, и не пришлось бы никуда в субботу ехать, людей нервировать… А ведь некоторые, я слышала, умеют гадать на чайной заварке. Попробовать, что ли, выяснить, что день грядущий мне готовит?

Но на дне чашки никакого будущего, только мокрые слипшиеся листья. Ладно, может, хоть чаем угостят.

* * *

Чаем меня угощает Семён: наливает в крышечку от термоса что-то тёмное, красно-коричневое, пахнущее лесом и ягодами. Поясняет, что в составе какой-то эликсир от ментального воздействия, который хорошо пить горячим и перед самым выходом на дело – эликсир-то хороший, но действует недолго. Он же проводит инструктаж: вот эту штучку приколоть на воротник свитера с изнанки, вот эту положить в карман, вот эту пимпочку нажать в случае опасности… Князев не вмешивается – барабанит пальцами по рулю, смотрит прямо перед собой. Зато Игоряша пару раз оборачивается и встревает с поправками, отчего младший по званию морщит нос и краснеет ушами, но не возражает. Сашка, притиснутый к окну, смотрит мрачно: присутствовать в составе группы поддержки ему разрешили, а вот сопровождать меня – нет.

– Вроде всё. – Семён вздыхает, косится на начальство и на миг зажмуривается, шевеля губами, словно просматривая невидимый конспект. Игоряша хмыкает и отворачивается, Сашка вскидывается:

– А может, я всё-таки…

– Александр Евгеньевич, – тусклым голосом окликает Князев. – Без самодеятельности. Мы ведь договорились – либо вы слушаетесь, либо прямо сейчас отправляетесь домой. С дверью, если что, поаккуратнее, она заедает. И животное прихватите.

– Так точно, – бурчит Сашка, но к двери не прикасается, а пытается поймать мой взгляд через голову Семёна. Я ободряюще улыбаюсь, хотя внутри всё завязывается узлом, несмотря на принятое успокоительное. Впрочем, из всей нашей компании только Игоряша и выглядит спокойным, чего уж там.

Гошка, правда, вообще спит. Я уточнила у заводчицы, можно ли давать ему успокоительное – очевидно, что, когда я нервничаю, он нервничает тоже и дома оставаться один не станет, а в серьёзном деле недрессированный дракон может скорее помешать, чем помочь. Таблетку пришлось прятать по очереди в три шоколадные конфеты, первые два раза он благополучно выплёвывал лекарство и очень удивлялся моему недовольству. Но сейчас он, по крайней мере, спит, и под охраной четверых мужиков с ним точно ничего не случится.

А меня защищает Знак Саламандры. Ну, я на это надеюсь.

Машина остановилась за два дома, чтобы не вызывать подозрений, и до нужного подъезда идти минут пять. Иду, вернее, шкандыбаю на каблуках, про себя вспоминая разные нехорошие слова: лёд на тротуаре толщиной в два пальца, про придомовую дорогу и говорить нечего, только на джипе и проедешь. За что местная управляющая компания деньги получает, непонятно, но ругаться на них очень удобно – отвлекает. Вот и домофон сломан, и лампочка на лестничной площадке не горит, а в лифт мне вообще заходить страшно, хорошо, что только третий этаж…

Лестница соответствует общему антуражу – на ступеньках песок и окурки, на облезлых зеленовато-бурых стенах – нецензурщина, видимо, тоже в адрес управляющей компании. Двери на этаже выглядят прилично, но стоит нажать на кнопку дверного звонка, как открывается не одна, а сразу три. За той, напротив которой я стою, обнаруживаются сразу четыре улыбчивые тётки в возрасте от пятидесяти и старше, из-за двух других выглядывают любопытные, но, стоит обернуться, прячутся.

– Здравствуй, красавица! – скалится цыганка, открывшая мне дверь. Она низенькая, кругленькая, в полумраке прихожей таинственно поблёскивают золотые зубы, золотые кольца в ушах и золотая же вышивка на платье. – Ты не потерялась, нет?

– Здравствуйте, – говорю по возможности спокойно. – Мне нужна Алмаза, мы договорились встретиться в два. Она обещала погадать…

– Ай, так что ж ты стоишь на пороге? – перебивает меня хозяйка. – Заходи, милая, заходи, золотая, сейчас всё будет!..

Меня в восемь рук втягивают внутрь, дверь захлопывается за спиной. Тётки тараторят без умолку, пока мои глаза привыкают к полумраку, а уши – к шуму, с меня уже стянули куртку, разрешили не снимать сапоги – «прости, драгоценная, сегодня не успели ещё убраться» – и поволокли куда-то вглубь квартиры, как оказалось – на кухню. Надеюсь, микрофон мне Семён выдал надёжный, и в этом гвалте можно будет что-то разобрать…

В кухне со светом тоже не очень, шторы на окне задёрнуты, лампы не горят – только свечи в разнокалиберных плошках, и то половина погасла. В ароматической лампе на холодильнике тлеет какая-то дрянь, притворяющаяся не то апельсином, не то бергамотом, но всё перебивают запахи старой еды и каких-то трав. Меня усаживают за стол, застеленный потёртой бархатной скатертью неопределённого цвета, спрашивают, какой я предпочитаю чай, тут же, не дожидаясь ответа, что-то наливают в большую кружку с отколотой ручкой, ставят передо мной, уговаривают не побрезговать угощением, а то все страшно обидятся и гадание не пойдёт. Беру кружку в руки – на скатерти остаётся мокрый кружок, – под рукавом тут же начинает пощипывать. Спасибо, я уже догадалась, что пить тут ничего не стоит.

Рядом со мной плюхают плетёную вазочку, видимо, с печеньем. Я киваю, улыбаюсь, вытягиваю из обломков и крошек более-менее целый крекер и делаю вид, что отпиваю чай. Пахнет он заправским веником.

– А когда подойдёт Алмаза?

Цыганки начинают гомонить громче – кажется, их уже не четыре, а больше, и в коридоре у двери кто-то торчит. Общий смысл болтовни сводится к тому, что Алмаза, такая-сякая, куда-то вышла и никому не сказала, ах-ах-ах, но я могу не беспокоиться, погадать мне может вот хоть Диана, она так гадает, так гадает – всё сбывается! Жене губернатора гадала, жене мэра гадала, все довольны, никто не жаловался!..

Я мысленно перебираю адреса и имена – кажется, ни мэра, ни губернатора в представленном духами списке нет, хотя мало ли, на чьё имя куплены дома и кто там живёт. Пока я соображаю, кто-то, возможно та самая Диана, успевает цапнуть меня за руку и развернуть ладонь вверх.

– На любовь гадать, красавица?.. На любовь – триста, дополнительные вопросы – ещё по сто, ай, вижу, всё вижу, совсем рядом суженый твой…

– Ты чай-то пей, пей, от всего сердца…

– Только деньги вперёд, золотая, магия жадности не терпит, не выйдет гадание удачным, если жадничать…

– Алмазу ждать не надо, она девка ветреная, пообещает – да и забудет…

«И ты забудешь», – невесомо шуршит где-то в районе затылка. Это что же – меня зачаровать хотят? Под рукавом жжётся и чешется – магия магии рознь, моя вот не терпит вранья.

– Я бы всё-таки хотела встретиться с Алмазой, – говорю, одновременно пытаясь освободить руку, но пальцы гадалки сжимаются крепче. – Я могу подождать.

– Так нет её, золотая, и не будет сегодня, незачем ждать, да и суженый ждать не станет… – Она тычет в мою ладонь ногтем. – Видишь, да? Есть один, добрый, ласковый, заботливый, а есть другой, тёмный, заворожит-зачарует, пойдёшь с ним – всё потеряешь… Сама не поймёшь, не выберешь, сердцем чуять надо…

Я встречаю её взгляд. Перед глазами на пару мгновений всё плывёт, я чувствую тошноту и успеваю рассердиться на Семёна – это так, что ли, должен работать его чай, если есть воздействие, то вырвет?! Но в следующий же миг в голове проясняется. Ну что же, раз слова они понимать не хотят…

Позволяю себе слегка расслабиться, делаю вид, что поправляю рукав – и мысленно выпускаю ящерку. Под рукавом скользит что-то горячее, а потом цыганка ахает и сама отпускает мою руку. Под расстёгнутойманжетой переливается красным и золотым Знак – настоящая огненная саламандра, притом весьма сердитая.

– Ведьма! – шипит цыганка, вскакивая с табуретки.

Насколько я могу судить в полумраке, её подружки тоже перестают улыбаться, и на несколько мгновений повисает благословенная тишина. Я тоже встаю, прикидывая, не пора ли звать группу поддержки. С другой стороны, бросаться на меня пока никто не пытается…

– Где Алмаза?

Ответом мне служит хор ругательств – половина на русском, вторую я разобрать не могу, но и не очень хочется. Вой поднимается до небес, ко мне тянутся руки, я машинально отшатываюсь, вскидываю руку – с пальцев срываются искры, и свечи на столе вспыхивают вдвое ярче. Цыганки шарахаются – не очень далеко, но за спинами женщин я различаю несколько мужских силуэтов. Паршиво, однако – но не устраивать же пожар, в конце концов, здесь же люди!

– Уходи, ведьма! – цедит гадалка, и народ за её спиной слегка расступается. – Убирайся и не возвращайся больше!

Дальше следует непонятная мне фраза, не то заклинание, изгоняющее ведьм, не то снова ругательство. Идти сквозь толпу мне очень не хочется, магия магией, а если там у кого нож? Хотя «если» – это слишком оптимистично. Впрочем, страха я не чувствую, только досаду за невыполненное задание. И ведь если тут я ничего не узнаю, завтра точно придётся ехать на кладбище…

Руку дёргает вправо, в голове снова, как и при разборках с Кощеевым, возникает ощущение вопроса. Кажется, речь идёт о какой-то запертой двери… Точно, дальняя от кухни комната, и там девушки, молодые, их не хотят выпускать…

Не знаю, кто злится сильнее, я или ящерка. Но стена магического пламени вырастает почти до потолка, вызывая лавину испуганных вскриков и ругани. Гадалка стоит ближе всех, огонь отгораживает её от своих, и я снова ловлю её взгляд, а вместе с ним ощущение страха, ненависти, бессилия…

– Выпустите их, – говорю хрипло и зло. – Или я вызову настоящую ведьму, и она спалит тут всё к лешему.

– Сама сгоришь, – шипит цыганка, но без прежней уверенности.

Я улыбаюсь и качаю головой:

– Вы пытались на меня влиять. Пытались помешать носителю Знака – знаешь, что это? – Ящерка фыркает снопом искр, цыганка отчётливо вздрагивает. – Позови Алмазу. Мы уйдём, и я никого не трону. Иначе…

В дальнем конце коридора слышится шум, и сквозь толпу едва ли не с боем прорывается высокая стройная девушка в красном платье. По платью я её и узнаю, а ещё по пришедшему от Знака ощущению правильности. За спиной первой девушки робко прячется ещё одна, пониже и более пухленькая. Гадалка рядом со мной вдруг разражается потоком ругани, девица в красном отвечает не менее резко, вокруг ахают и шипят – а потом я ловлю взгляд второй девушки…

В голове что-то щелкает. Слова мне по-прежнему незнакомы, но смысл я улавливаю. Речь идёт о некоей Старой Ведьме – по ощущениям именно так, с большой буквы. Старшим цыганкам, которые снова говорят чуть ли не все разом, очень не нравится, что младшие с нею связались, и ещё меньше нравится, что они связались со мной, да ещё притащили в эту квартиру. Алмаза огрызается в смысле, что не боится ни ведьмы, ни магии, учить её больше некому, а провести всю жизнь, гадая глупым курицам на женихов, она не хочет.

Я несколько раз различаю слово «Князь», искажённое акцентом – похоже, наши предосторожности не сработали, и машину всё-таки засекли, да и парни, которые всю неделю опрашивали гадалок, добавили подозрительности. Насколько я могу судить, подпускать полицейских вообще и Князева лично к своим делам цыганки не хотят: «Вцепится как клещ, пока не насосётся, не оторвёшь!»

Девушки явно колеблются, приходится вмешаться самой. Я гашу огонь, вызывая всеобщий вздох облегчения – по крайней мере, примерно так я ощущаю исходящую от них эмоциональную волну.

– Я не из полиции, но я ищу убийцу, – говорю громко. – Старая Ведьма, – надеюсь, речь о Маргарите – может мне помочь. Дайте мне адрес или телефон, и я уйду, и полиция к вам не сунется.

Гадалка оборачивается ко мне, недоверчиво кривит губы. Потом переглядывается с другими. Алмаза задирает подбородок, её подруга смущённо смотрит в пол.

– Мы всё равно уйдём, – говорит Алмаза по-русски. – Вы не посмеете мешать – ни Старой Ведьме, ни Саламандре!

Гадалка сплёвывает на пол.

– Дуры, – говорит она с выражением, но уже без прежнего напора. Потом глядит на меня. – И ты тоже дура, раз связалась с Ведьмой и Князем. Но дело твоё, иди, ищи. И вы, – она прожигает девушек взглядом, – идите. Расскажите ей, раз уж она так хочет в это лезть. Только помни, золотая, против Старой Ведьмы никакой огонь не поможет, ничьи чары не спасут. Иди и не смей возвращаться, а если кто придёт по твоему следу, прокляну!

Последнее слово звучит тяжело и гулко, словно цыганка крикнула в колодец. По спине бегут мурашки, но девушки уже ловят меня за руки и тащат к выходу. Я и сама чувствую, что нужно уходить, и прямо сейчас, иначе помимо недобрых взглядов в спину мне воткнётся что-то материальное.

На улице так светло и свежо, что я на некоторое время зажмуриваюсь и просто дышу. Девушки отпускают меня, я вспоминаю про куртку, но её тут же суют мне в руки.

– Ты прости, – устало говорит Алмаза, пока я одеваюсь. Голос у неё приятный, с этакой томной хрипотцой, и акцент едва заметен. – Я боялась, что придёт кто-то от Князя, решила встретиться у тётки, чтоб свидетели… Богдана отговаривала, но я не думала, что они вот так.

Она сердито машет рукой на окна. Даже не оборачиваясь, я чувствую на себе взгляды, и ящерка под рукавом снова выпускает когти. У соседнего подъезда я замечаю Игоряшу и Сашку и быстро отвожу взгляд. Признаваться, что я, собственно, и есть «кто-то от Князя», мне не хочется, перевожу разговор сразу на нужную тему:

– Я надеялась, что Маргарита будет здесь.

Девушки мотают головами.

– Она не цыганка, – тихо поясняет Богдана, кутаясь в шубку. При дневном свете она оказывается не черноволосой, как подруга, а, скорее, тёмно-русой. – Иногда приходит, помогает, но наши её боятся.

– Запрещают нам с нею видеться, – подхватывает Алмаза. – Ругаются. Но совсем запретить не могут, Старая Ведьма барона от смерти спасла, давно, но ей все теперь должны. И не только за это.

– И чего они, – киваю в сторону подъезда, – от меня хотели?

– Опоили бы, – неуверенно говорит Богдана. – Заставили забыть адрес и имена. Прямо против Ведьмы не пошли бы, не бойся… Знают, что она хочет с тобой говорить. Почему к нам пришла, не к ней?

Вздыхаю и объясняю насчёт не то потерянной, не то украденной карты. Девушки переглядываются.

– Она всегда сама приходит. – Алмаза обводит взглядом заваленный снегом двор, словно надеется, что Маргарита вот сейчас выйдет из-за ближайшего куста. – Приводит в надёжное место, специально для занятий…

– А потом мы забываем дорогу, – признаётся Богдана и тихонько шмыгает носом.

Я открываю рот, но Алмаза меня опережает:

– И мы не знаем, когда она в следующий раз придёт. Но про тебя скажем и про карту. Ты ей нужна, а зачем – не знаем. Вот только смотри, – она тоже косится на соседний подъезд, а потом строго сдвигает смоляные брови, – пока за тобой «хвост», вряд ли она с тобой встретится. Только один на один, поняла? С Князем она связываться не хочет.

Да я бы и сама с ним не связывалась – но не травить же его, в самом-то деле!..

Я снова вздыхаю и пытаюсь выяснить хотя бы то, зачем они приходили в камеру и как её покинули, но Старая, чтоб её, Ведьма весьма профессионально чистит своим подопечным мозги. Похоже, что и впрямь доконтактная. Я бы заподозрила, что цыганки врут – но ящерка не реагирует, а значит, дело наше так никуда и не продвинулось.

Напоследок я диктую Алмазе номер телефона и прошу позвонить, как только удастся свидеться с Маргаритой. Та согласно кивает, а потом вдруг ловит мою ладонь, всматривается в неё и улыбается.

– Тётка права была, – говорит с хитрым прищуром. – Суженый совсем рядом, большая любовь ждёт тебя… Слушай сердце и никого другого не слушай, поняла?

Я недоумённо киваю, девицы снова переглядываются, хихикают и, не прощаясь, уходят. Я слежу, как они идут под ручку, цепляя полами шуб макушки сугробов и ветки кустов, и думаю, что в последнее время развелось очень уж много народу, которому есть дело до моей личной жизни.

И ведь если б была у меня эта самая личная жизнь – или хотя бы время на неё!..