Первое, о чём я жалею, что так и не успела пообедать и теперь меня мутит.

Второе – что уехала с водохранилища, а можно ж было подождать пару часиков и не пытать организм очередной телепортацией.

Над головой покачиваются ветви, под ногами на мокром песке колышется кружевная тень. Ветер гонит по воде сияющую на солнце рябь, от одного взгляда на которую перед глазами плывут тёмные пятна, а над левой бровью ближе к виску поселяется давящая боль. Цепляюсь за дерево, прижимаюсь лбом к шершавой коре. Некстати вспоминается понравившееся платье из каталога «Лебёдушки» – в таком самое то обниматься с берёзками.

– Ты не справляешься!

Гошка в сумке натурально шипит. Я стискиваю зубы, зажмуриваюсь и заставляю себя обернуться на голос.

– Вы тоже.

Ундина стоит прямо передо мной, вся такая разгневанная и прекрасная, чёрные волосы красиво развеваются, глаза на кукольном личике сияют, по белому платью скользят солнечные блики, на запястьях, в ушах и в причёске переливаются блестящие камешки. Кто-то, может, и впечатлился бы, а я отворачиваюсь, чтоб в лицо не светила, и устало думаю, что девочка, кажется, пересмотрела аниме.

Саламандра стоит чуть поодаль, на ней простое чёрное платье без рукавов, белые волосы небрежно сплетены в косу, в руках рыжий крокус. Она ловит мой взгляд, улыбается – выходит даже приветливо.

– Здравствуй, Е-ка-те-ри-на.

Её голос, негромкий, с хрипотцой, и манера произносить моё имя по слогам, растягивая гласные, вызывают эффект покруче, чем блестяшки Ундины: все эмоции, связанные с зимними событиями, наваливаются разом. Страх, стыд, чувство вины, злость – и тут же нежность, смущение, благодарность. В ушах звенят отголоски фраз, перед глазами мелькают лица: Алёна, Сашка, Элис, Князев…

Последний смотрит укоризненно, грозит пальцем, и я заставляю себя встряхнуться, сосредоточиться и загнать всё лишнее поглубже. Сейчас мне нужно спокойствие и трезвая голова, страдать буду позже.

– Молодец, – не меняя тона, произносит Саламандра. – Ты стала сильнее с нашей последней встречи. И ты, маленький братец.

Она вдруг оказывается рядом, потеснив Ундину, и протягивает руку. Гошка подозрительно принюхивается, думает, но всё-таки тычется носом в её пальцы. Я присматриваюсь и понимаю, что в другой руке у неё не цветок, а лепесток огня: то скользит между пальцами, как живой, то послушно замирает в горсти, то обвивается вокруг запястья.

Саламандра ловит мой взгляд и снова улыбается.

– Я не представляю для вас опасности, ты знаешь.

Я тоже выдавливаю кривую улыбку.

– А она?

Ундина фыркает и отворачивается к воде. Смотреть туда всё ещё больно, и я тоже отворачиваюсь, но успеваю увидеть среди бликов тёмные силуэты.

– Мы не должны искать убийцу, – бросает Ундина через плечо. – Ты должна. И ты не справилась!

Бесит она меня. Вот бесит – и всё тут, и то, что она, по идее, древнее могучее существо, ситуации не меняет. Гошка взбирается мне на плечи, укладывается воротником и беззвучно рычит – я чувствую, как вниз по позвоночнику распространяется вибрация.

– Я вам не девочка на побегушках, – цежу сквозь зубы, изо всех сил стараясь не повышать голос. – И по закону ничего никому не должна с момента, когда с меня сняли Знак. Единственная причина, по которой я вообще этим занимаюсь, состоит в том, что драконов убивают по приказу того же урода, который чуть не убил зимой меня. И он снова, чёрт бы вас всех побрал, убивает девушек! Кто должен за ним следить?! Или вы не знаете, что он из ваших?!

Я до последнего момента сомневаюсь, что стоит озвучивать наше с Князевым предположение, но, когда Ундина резко оборачивается, понимаю: правильно угадали.

– Ты не… не смей со мной так разговаривать!

Я зло хмыкаю.

– А то что? Утопишь? Так ведь и тебя могут запереть. Кстати, за что его?..

С воды налетает порыв ветра, швыряет в лицо горсть мелких колючих брызг. Сквозь капли мне на миг мерещится перекошенная рожа с выпученными рыбьими глазами, а расплывающийся вокруг фигуры синий ореол принимает очертания перепончатых крыльев. Эк её расколбасило…

А мне вот не страшно.

Вытираю лицо ладонью. У холодной воды есть плюс – головная боль немного слабеет.

– Приличные люди, между прочим, в собеседников не плюются. Хотите, чтобы я что-то для вас делала, – рассказывайте, что происходит. Или официально обращайтесь в полицию, а я пошла отсюда.

На Ундину я демонстративно не смотрю, отворачиваюсь к Саламандре – а та гасит свой огонёк и негромко смеётся.

– Ты умная, – говорит она и гладит меня по макушке, словно кошку. Я задерживаю дыхание, чтоб не рявкнуть, но тут же понимаю, что голова совсем перестала болеть. – И ты права.

– Не говори ей! – возмущается Ундина, но Саламандра легко пожимает плечами.

– Мы не справились. Он может выйти. Нам нужна помощь.

– Не людей!

Саламандра изгибает светлую бровь.

– Ты уже согласна говорить с Сильфом?

Ундина шипит не хуже Гошки, разворачивается и идёт прямо по воде. Теперь блики режут глаза куда меньше, и я понимаю, что недалеко от берега собрались выжившие псевдодельфины.

Желание уйти и ничего больше не делать тут же испаряется.

– Она может с ними поговорить? Узнать, что именно произошло ночью?

Саламандра провожает напарницу взглядом.

– Можно попробовать, – отвечает она наконец. – Но не жди от них многого. Низшие драконы разумны не более, чем дикие животные вашего мира.

Я нетерпеливо киваю, но Саламандра не спешит подзывать зверушек – стоит рядом, смотрит на меня с лёгкой улыбкой, будто чего-то ждёт.

Ну и что опять не так? Понятно, что подробного рассказа я от драконов не дождусь, но какие-то зацепки наверняка выловить можно. Да и потом, если Ундина, как и Саламандра, владеет ментальной магией и может считать образы с сознания, какая разница, насколько оное разумно?..

Стоп.

Низшие драконы…

– А что, есть и высшие?

Саламандра улыбается шире.

…От подробностей устройства мира элементалей у меня снова начинает гудеть голова. Всего она мне не раскрывает, мол, ещё рано, но общую схему я вроде бы уясняю. Есть низшие драконы – те, что приходят в наш мир через порталы. Они живут, размножаются, приспосабливаются, учатся, возвращаются в свой мир и приходят снова, а накопив достаточное количество опыта, могут, как в компьютерной игрушке, перейти на новый уровень и в один прекрасный момент вернуться домой уже элементалями. Процесс этот небыстрый, у разных драконов он занимает от десяти до пятидесяти земных лет, а некоторые на саморазвитие вообще забивают, им и так хорошо.

Элементали тоже могут приходить через порталы и учиться дальше: трансформировать энергию, общаться с людьми и принимать человеческий облик, поддерживать связь между мирами и равновесие в конкретно взятой части мира. Набрав опыта, они могут при желании полностью превращаться в дракона стихии: огня, воды, воздуха или земли.

А ещё они тоже могут выйти на новый уровень.

– …Для создания высшего дракона четверо становятся единым целым, – негромко рассказывает Саламандра. – Часть индивидуальности теряется, но это ничто по сравнению с тем, что мы можем приобрести. Высшие могучи и прекрасны, они могут летать между звёзд и создавать новые миры. Их магия нисходит на землю благодатью и дарит жизнь. Они повелевают всеми стихиями, они всемогущи…

Мы вдвоём сидим на упавшем дереве: оно лежит на песке почти горизонтально, опираясь на обломанные сучья, крона мокнет на мелководье, место перелома похоже на оскаленную пасть с острыми зубищами. Гошка убедился, что я слегка успокоилась, и сбежал гулять: скачет по веткам, как белочка, пробует на зуб зелёные почки. Саламандра болтает в воде босыми ногами и снова крутит в пальцах свой огонёк, по чёрному платью изредка пробегают сполохи. Я один раз глянула на её отражение и села так, чтобы больше такого не видеть – дракон там или нет, не разобрать, но крылья у тёмной шевелящейся массы определённо имеются и глаза светятся.

Зачем мне нужно знать вот это вот всё и как оно относится к расследованию, я не поняла. Разве что теперь ясно, почему Ундину так заботит поиск маньяка: если низшие, как они это называют, драконы – сами будущие элементали, дело выходит посерьёзнее браконьерства. Она, получается, как воспитательница в детском садике, следит, чтобы малыши хорошо учились и готовились к переходу на новый уровень, а он…

Так, я не хочу продолжать эту аналогию.

Они не люди.

Они другие.

– А этот, запертый, какой стихии? И за что его всё-таки?

Саламандра морщится.

– Он пытался стать высшим драконом в одиночку.

Я некоторое время жду продолжения, потом не выдерживаю:

– И? Это запрещено?

Она поворачивается ко мне, и я едва не шарахаюсь: её глаза вспыхивают огнём, не метафорическим, а самым настоящим – как два костра в глазницах.

– Для создания высшего дракона нужны силы всех четырёх стихий, – произносит она очень ровным тоном. – Угадай, как он их получил.

Я быстренько складываю два и два и ёжусь. Собственно, могла бы и не спрашивать, вряд ли существу, устраивающему массовые жертвоприношения в честь себя, любимого, принципиально важно, кого приносить в жертву. Люди? Отлично. Драконы? Сойдёт. Себе подобные? Вообще шикарно, с них же столько энергии можно выкачать!..

…А потом случилась война.

Мятежник оказался очень силён – в том числе за счёт заёмной человеческой энергии. Делиться с соплеменниками источником силы он не хотел, жадность толкнула его на попытку захватить мир целиком. Стать высшим драконом он так и не сумел, зато преуспел в магии стихий настолько, что ни один другой элементаль не смог бы устоять против него в честном поединке. Чтобы его остановить, потребовался особый ритуал и усилия элементалей всех четырёх стихий. Эти четверо таки сумели объединиться и запечатали преступника в иной реальности – а потом закрыли и портал.

– Они сочли, что люди оказали на него слишком большое влияние, – рассказывает Саламандра. – Давать вам магию опасно для мира в целом. Вы всё время воюете, вам всё время чего-то не хватает…

– Не надо обобщать, – бурчу я.

– Не надо, – легко соглашается она. – Но портал закрыли. Те, кто остался, должны были затереть следы – полностью это сделать не удалось, люди до сих пор помнят ту войну. Получилось скрыть детали и причины, сгладить самые явные доказательства присутствия магии…

Я киваю: попадались мне рассказы о ядерной войне в девятнадцатом веке, потопе, древних обелисках, которые, как считают некоторые, нельзя было обработать не только ручным трудом, но и современными технологиями. Подозревают, как водится, инопланетян – ну раз так, не слишком-то они и ошибаются.

– И зачем вы тогда вернулись? Решили проверить, не перевоспиталось ли человечество?

– Не говори ей, – бросает появившаяся рядом Ундина. – Некогда болтать.

Она поворачивается ко мне и раздражённо щурится. Огоньки свои она погасила, платье теперь выглядит просто мокрым и облепляет фигуру в ключевых местах. Вот обязательно надо выпендриться. Что я ей, Влад, что ли? Очень хочется ляпнуть, чтобы высушилась, а то ж простудится, но приходится держать себя в руках.

Ундина убеждается в отсутствии эффекта, фыркает и отбрасывает за спину волосы.

– Драконы сказали – было темно, – отрывисто сообщает она. – На берегу ходили люди, больше одного. Они не стали подплывать близко, наблюдали. Потом стало страшно. Потом будто кто-то звал, долго. Та, что погибла, тоже боялась, но детёныш уплыл к берегу. Отправилась искать. Не вернулась.

Я пытаюсь переключиться с изучения истории на проблемы современности. Несколько человек на берегу – Кожемякин, значит, не был там один, ага. Страшно – это могла быть отпугивающая сирена… Хотя браконьерам вряд ли нужно разгонять потенциальных жертв. Какая-то магия? Чтобы напугать, подавить волю, заставить слушаться?..

– Потом повторилось. – Ундина через плечо глядит на воду. – Там, но тише.

Я встаю, приподнимаюсь на цыпочки, потом забираюсь на ствол и, придерживаясь за удобно торчащую рядом ветку, вглядываюсь в противоположный берег. Солнце кстати прячется за тучку, и мне удаётся рассмотреть на воде несколько округлых красно-белых предметов. Так, стоп, это же поплавки, которые держат сеть возле лагеря!

Я спрыгиваю на песок и пытаюсь соображать.

– Это получается, – говорю медленно, – что сначала убили дракониху на берегу. А потом пошли в лагерь и перерезали цирковых. Знать бы, зачем это вообще было нужно, от них ведь совсем маленькие камни… Разве что за компанию с Вероникой?

– Он торопится, – предполагает Саламандра. – Раньше ему нужна была энергия, чтобы просто жить. Сейчас – чтобы выйти. В прошлый раз – помнишь? – он повредил границу. Есть трещинка. Можно расширить, но нужна помощь извне.

Ещё б я не помнила. Но, ёлки-иголки, почему нельзя было сказать сразу?! Я даже представить боюсь, что будет, если этот гад действительно выберется!

– Вы же должны знать, где его заперли! – соображаю я. – Почему нельзя туда прийти и заделать все щели?

Зря спросила. Нет, они честно пытаются объяснить, но мне остро не хватает образования, чтоб осознать взаимодействие миров и энергий. Понять удаётся только то, что у волшебной тюрьмы нет конкретного географического местоположения. Щель соединяет миры, но даже элементалям непросто отыскать место, где истончилась граница.

Отлично. Им непросто, они облажались – поэтому давайте всё свалим на меня.

– Он убивает драконов и уже взялся за людей, – говорю зло. – Если вы ещё зимой узнали про щель, кто мешал поискать? Элементалей много, соберитесь вместе и…

Ундина снова шипит и мерцает – не то пытается в кого-то превратиться, не то, наоборот, сдерживается, чтоб на эмоциях не натворить дел. Саламандра вздыхает, снова гасит огонёк, разводит руками. Я чувствую потребность рычать, Гошка, откликаясь на мои эмоции, выныривает из веток, лезет на руки и тихонько урчит. Ну что опять такое?!

…А то, что по отдельности элементали умеют, как выясняется, не так уж много – а ещё они строго территориальные твари. Баланс, видите ли, нарушается, если существа одной стихии приближаются друг к другу на определённое расстояние, оттуда и потопы с пожарами, и вообще всякое нехорошее. Близко контактировать могут максимум четверо: Саламандра, Ундина, Сильф – элементаль воздуха и Гном, отвечающий за стихию земли.

А вот на территории нашей и нескольких соседних областей наблюдается недостаток кадров. Сперва девочки были только вдвоём, сейчас Сильф вроде как есть, но не желает общаться. Суть конфликта мне не пояснили, но Ундина заявила, что он грубиян, а Саламандра вздохнула, что молодой и слишком эмоциональный. Именно «он» – как оказалось, элементали бывают не только изящными девушками, но и мужиками.

Тот запертый изначально был Гномом, контроль над стихией земли у него наверняка до сих пор силён, но влиять на другие стихии он тоже может. Помешать ему выйти одна Саламандра смогла, но вот на то, чтоб запереть его заново, сил у неё не хватит точно, нужно хотя бы трое.

– От нас он скрывается. Нужно искать ученика.

Я молча киваю. Логика в этом плане есть: элементали притворяются, что не при делах, мы с Князевым ищем очередного мага, соблазнившегося обещаниями силы и власти – или ведьму, как повезёт, – а уж через него можно выйти на конкретное место.

– Он проявляет больше активности, значит, цель близка. Мы боимся, что всё решится в течение ближайших дней, – с проклюнувшейся досадой говорит Саламандра.

Ундина, конечно, не может не вмешаться и тычет в меня пальцем:

– А ты – не справилась!

– А ты мне хоть что-то дала, чтоб я справилась?! – огрызаюсь я. – У меня нет ни силы, ни полномочий, в прошлый раз хотя бы Знак был – а сейчас? Полиции я не указ, Особому отделу тем более, а лезть в противостояние с магом мне вообще не с чем! Амулетик ваш, – я щёлкаю по медвежьей лапе, – что есть, что нет его.

Элементали переглядываются. Саламандра берёт меня за руку, гладит ладонь мягкими тёплыми пальцами. След от Знака под рукавом начинает чесаться, я почти уже поверила, что его снова включат, – но тут Саламандра качает головой и отступает.

– Я не могу поставить Знак дважды. У тебя сохранилась часть моей силы, если добавить – умрёшь или сойдёшь с ума. Это запрещено вашими законами – а законы утверждены высшим драконом. Нельзя.

Я раздражённо вздыхаю. Ну отлично, им нельзя, мне нельзя – ловите, барышня, опасного преступника голыми руками. Но высказаться на тему я не успеваю: Ундина вдруг фыркает и протягивает мне сложенные лодочкой ладони.

– Пей.

Вода в её руках прозрачная и бликует солнечными зайчиками. Надеюсь, она не в водохранилище её зачерпнула?..

– Что это?

– Живая вода, – насмешливо отвечает она. – Как в ваших сказках. – Я смотрю скептически, и Ундина нетерпеливо топает ногой. – Сила. Моя. Мне можно. Пей – или не ной.

Я кошусь на Саламандру. Та хмурится, потом кивает.

Князев меня убьёт, точно. А Сашка…

А Сашка, кажется, решил, что он мне больше не жених.

В голове звучит голос Настасьи: «Ой, ду-у-ура…»

Ага. И с шилом.

Я ссаживаю Гошку обратно на дерево, шагаю ближе, наклоняюсь, беру ладони Ундины в свои, как чашку. Пальцы у неё ледяные, вода тоже, первый глоток обжигает горло, я рефлекторно пытаюсь отпрянуть, но струйка взлетает следом, впивается в онемевшие губы. Ощущение, что я проглотила сосульку целиком, волна холода стремительно распространяется по телу, след от Знака Саламандры вспыхивает болью, сама Саламандра подхватывает меня под руку и что-то говорит…

Не слышу.

Не понимаю.

Не вижу.

Холодно.

Больно.

На периферии сознания слышится испуганный Гошкин визг, перед глазами снова мелькают тёмные пятна и солнечные зайчики, мир кружится, кружится, кружится, меня мутит с новой силой, последняя связная мысль истерически бьётся в черепной коробке: хорошо, что не успела пообедать, точно бы вырвало.

Падаю.

Отключаюсь.

Холодно.