2 февраля 1992 года, 04:50 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Мы с Дмитрием Холодовым и Павлом Гусевым и попали, что называется, с корабля на бал. Обстановка боевая, все кругом кипит, шипит и пузырится. Надо сказать, во время прошлого визита Дмитрия на «Неумолимом» было гораздо спокойнее, и на припаркованный в парадном ангаре «Святогор» не грузились всем батальоном брутальные воители и воительницы в полной боевой экипировке галактического класса. Но Дмитрий у меня человек уже немного обтершийся, а вот на господина Гусева эта картина подействовала как удар под дых.
— И вот такие, если что, придут меня спасать? — тихо спросил он.
— Почти такие, — честно ответил я. — Это тяжелая линейная штурмовая пехота, а по тонким точечным делам у нас работает спецназ. Но от их визита тоже мало не покажется никому. Впрочем, идемте дальше.
Дав гостю немного полюбоваться на имперский герб во всей его красе, я повел свой будущий информационный таран по ключевым пунктам линкора, в том числе несколько раз прокатил на антигравитационном лифте. Были мы и в ангарах со «Стилетами», и в том, где по два паркуются «Каракурты». Не без задней мысли заглянули и в класс тактической подготовки, где военный трибун подполковник Гагарин проводил с личным составом инструктаж перед заданием, и злобные девочки (некоторым лет по триста) смотрели ему в рот. А вот это для моего гостя был еще один шок: подумать только — живой Гагарин!
Побывали мы и в оперативном центре корпуса штурмовой пехоты, где тактики темных эйджел и военные гении из хумансов в режиме реального времени плели паутину десантных операций. Кстати, американский Конгресс ожидаемо отказался признавать акт о капитуляции, так что теперь придется прикрыть эту говорильню, только пока непонятно, стоит для этого использовать одну из резервных штурмовых бригад, или без всякой возни накрыть Капитолий плазменным залпом. Первое интереснее и гуманнее, второе быстрее. Но в любом случае Америка уже никогда не станет такой, как прежде. Обрубив экспансию на бывшую советскую территорию и выкинув янки из Европы, я резко урезал экономическую базу исключительной нации, и теперь там в весьма сжатые сроки разгорится кризис, аналогичный тому, что случился в две тысячи восьмом году.
Все встреченные члены команды, а также воители и воительницы штурмовой пехоты, приветствовали вашего покорного слугу, то есть меня, радостными улыбками и отдавали воинскую честь. Когда улыбается вечно угрюмая горхиня, чье лицо, казалось бы, вовсе не приспособлено для таких эмоций, это производит действительно сильное впечатление, не то что улыбка сибхи, которая для этой девочки-женщины естественна как дыхание. Такой реакцией удивлен был не только Павел Гусев, но и Дмитрий Холодов, ведь прежде вместе с ним по коридорам «Неумолимого» мы не ходили.
Что касается господина Гусева. Если у себя в кабинете он, несмотря на все доказательства, продолжал испытывать по отношению к моей персоне некоторое недоверие, то теперь этот исторический персонаж потек как шоколадка на жаре. Прибившись к сильному, который защитит страну и швырнет под пилы и молотки ее врагов, а лично его не бросит, не предаст и не продаст, этот человек будет верен как пес. А ведь я не водил его еще ни в Тридесятое царство, ни в Метрополию, не представлял Петра Багратиона, Велизария и Конкордия Красса (отдельный шок — человек из другой исторической последовательности). Уловив этот момент, я быстренько свернул экскурсию, цель которой была достигнута, и повел гостей к себе в апартаменты. А там нас уже ждали Александр Тамбовцев и… Мэри Смитсон. Павел Гусев у нас ведь капиталист, и опытная финансистка при разговоре с ним будет не лишней.
— Итак, — сказал я, когда все расселись за столом в малой переговорной комнате, — сегодня в гостях у нашей страшной сказки для взрослых — Павел Николаевич Гусев, владелец и главный редактор газеты «Московский комсомолец», и его сотрудник Дмитрий Холодов, журналист, не побоюсь этого слова, писатель, и просто хороший человек. Рассмотрев так называемое «Дело Холодова», Мы пришли к выводу, что в Основном Потоке Дмитрий стал невинной жертвой царящих в его мире людоедских порядков, а потому достоин лучшей участи. Императорский вердикт по этому вопросу окончательный, и обжалованию не подлежит. С господином Гусевым все сложнее, но, поскольку в нем присутствует база для исправления, в том числе и любовь к своей стране, мы тоже берем его в работу. Если этот человек все сделает правильно, то будет ему идеальное здоровье, очень долгая жизнь, полное прощение грехов моим Патроном, а также материальный успех и достаток. На этом изложение начальных условий считаю законченным и перехожу к представлению своих соратников. Вот сидит Александр Васильевич Тамбовцев — русский, членКПСС-ВКП(б) — РКП(б), человек, проживший четыре многотрудных жизни, первый премьер-министр Югороссии в мире, берущем начало с войны за освобождение Болгарии, первый всесильный начальник ГУГБ в мире царя Михаила, первый директор ИТАР-ТАСС в мире Победоносного Октября, комиссар реэмигрантской штурмовой бригады генерала Деникина в том мире, где в ходе Великой Отечественной войны под ноги товарищу Сталину легла вся Европа. В данный момент Александр Васильевич у меня заведует имперской информационной службой, поэтому как раз с ним господину Гусеву придется работать в первую очередь. У меня самого до обсуждения деталей могут не дойти руки, да и не нужно это, когда есть талантливый и верный подчиненный.
— Будем знакомы лично, — сказал товарищ Тамбовцев, бросив на будущего клиента внимательный «чекисткий» взгляд. — Прежде господин Гусев мне был известен по первой жизни как политический флюгер, постоянно менявший покровителей, но раз сказано сотрудничать, значит, будем сотрудничать.
— Ветер, Александро Васильевич, — назидательно произнес я, — у нас теперь будет дуть только в одну сторону. Кроме того, мне известно, что во время прежде неведомых вам событий четырнадцатого и двадцать второго годов Павел Николаевич не подался в так называемые «испуганные патриоты», не сбежал из страны и не принялся орать, что все пропало. Людей, которые повели себя подобным образом, как бы красиво они не выглядели, я отправляю в тундростепь Каменного века в компании таких же придурков. Еще надо сказать, что во время тех событий господин Гусев попал под санкции ЕС и США и не сломался, а это значит, что с ним можно сотрудничать без ограничений.
— Ну, это уже лучше, — хмыкнул мой главный информационный воротила. — Значит, поработаем. Скоро там у них начнется такое, что журналисты не будут успевать поворачиваться…
— Да, это так, — подтвердил я, — и этот вопрос мы еще обсудим. А сейчас хочу представить мисс Мэри Смитсон — американку англосаксонского происхождения, незамужнюю, беспартийную, инициированную магиню богатства, а также мою Верную начальницу финансовой службы и императорского казначея. Если у господина Гусева возникнут вопросы по финансовой части, то госпожа Смитсон поможет ему составить истинно взаимовыгодный контракт или раздеть партнера до трусов. Это в зависимости от того, с кем придется иметь дело. Деньги тоже могут быть серьезным оружием, как и слово.
— Господин Гусев и сам не без таланта к коммерческим операциям, — сказала Мэри, бросив на будущего делового партнера испытующий взгляд. — Только сама по себе коммерция этому человеку не так важна, делать газету ему гораздо интересней. У нас в Америке такими самородками были Генри Форд и Стив Джобс.
— Очень приятно, — сказал я, — когда человека не требуется водить за руку в элементарных вопросах. А сейчас давайте перейдем непосредственно к делу. Пункт первый, Босния. Вялотекущие боевые действия идут там фактически непрерывно, но так называемые миротворческие силы НАТО в основном занимают позиции сторонних наблюдателей. При этом сразу должен сказать, что я не вижу в операции НАТО на территории бывшей Югославии никакого миротворчества, и считаю ее целью унижение и уничтожение сербской нации, а следовательно, не признаю и тех мандатов ООН, ОБСЕ и прочих организаций, по которым она осуществляется. Сербы, конечно, тоже не ангелы, но их уже несколько лет последовательно загоняют в угол, а в таких условиях способны озвереть даже самые милые и добрые люди. Зверства против их мирного населения замалчиваются, а их деяния раздуваются до невероятных размеров, причем европейские и американские средства массовой информации не брезгуют при этом подтасовками и прямыми инсценировками. Однако влезать в заварушку, с разбегу размахивая шашкой, я не собираюсь, а подожду подходящего момента, который наступит в первой половине последней декады ноября, когда авиация НАТО под предлогом защиты так называемых «зон безопасности» будет бомбить сербские позиции. Вот тогда мои истребители нахрен посбивают все самолеты агрессора, а потом я, официально заявив о своем существовании, выкачу Вашингтону и Брюсселю ультиматум убираться с территории бывшей Югославии, потому что мир на этой земле будет устанавливать Галактическая империя. Если западные воротилы стерпят и подчинятся, то это будет для них страшным унижением и падением авторитета, но, скорее всего, они уйдут в отказ, что позволит мне завязать боевые действия вдали от российской территории.
— Погодите, господин Серегин, — остановил меня Павел Гусев, — вот вы сказали «под предлогом» и «так называемых», а как оно на самом деле?
— Во-первых, — сказал я, — так называемые зоны безопасности были организованы не для защиты мирного населения, а для того, чтобы боснийские вооруженные формирования, зачастую самого криминального толка, нагадив на сербской территории, имели возможность укрываться от возмездия под защитой контингентов НАТО. Когда стороны конфликта поставлены в столь неравное положение, это совсем не миротворчество, соответственно, голословные обвинения сербов в подготовке каких-то там действий не могут расцениваться иначе, как предлог. Надеюсь, это понятно?
— Да, — подтвердил господин Гусев, — в таком разрезе понятно. Непонятно только, как на такое мог согласиться господин Воронцов, наш постпред в Совбезе ООН.
— С этим мы еще разберемся, — сказал я. — К тому же в тексте резолюции могли быть разные пункты, и одни из них натовцы стали блюсти свято, другие не очень, а третьи и вовсе проигнорировали. Право сильного, как оно есть. Пусть теперь не обижаются, если им вернут тем же самым и по тому же месту. Когда дело дойдет до имперской миротворческой операции, тактические бомбардировщики накроют эти «зоны безопасности» депрессионно-парализующим излучением, после чего высадившаяся с десантных челноков штурмовая пехота убьет всех, кого застигнет при оружии. Таким образом, спасая от унижения и убийств братский сербский народ, я одновременно проведу рекламную кампанию своей империи и акцию по отвлечению внимания от российских дел. А если НАТО будет слишком настойчивым, то неизбежной станет и операция с решительными целями за пределами Балканского региона. Один из самых главных принципов имперской политики говорит о том, что в первую очередь необходимо выносить за скобки источники деструктивного воздействия. И только потом можно переносить основной вектор приложения усилий на мятежную Ичкерию, не раньше. Но об этом поговорим в другой раз, а сейчас нужно решить организационные вопросы и расходиться, ибо Павла Николаевича могут хватиться сотрудники, да и Дмитрию по времени уже давно пора выходить из начальственного кабинета.
— Да, правильно, — подтвердил господин Гусев, — в гостях у вас хорошо и очень интересно, но вернуться в родные пенаты необходимо.
— Для начала, — сказал я, — Дмитрия Холодова мы предлагаем сделать специальным корреспондентом газеты «Московский комсомолец» в Империи. Однако прямо ничего такого никому говорить не следует, командировочное удостоверение должно быть выписано для работы за рубежом. Несколько репортажей Дмитрий сделает из Республики Сербской до обострения ситуации, и расскажет о том, какие хорошие сербы и какие гады хорваты и бошняки. Репортаж о российских миротворцах тоже будет невреден. За фактурой там далеко ходить не надо. Но эта предварительная артподготовка будет только частью его работы, в основном он будет заниматься повышением своей квалификации. Это отчеты он тоже будет присылать Павлу Николаевичу, у которого не будет времени на межмировые разъезды, только они не предназначены для публикаций. До определенного момента в печати не должно быть ни слова об Империи и других мирах, все только про страдающий сербский народ. И только после часа «Ч» у нас громыхнет такое, что все писатели-фантасты кинутся жаловаться на бессовестно отбитый хлеб. При этом у читателей должно сложиться впечатление, что контакт с Дмитрием мы установили уже в Боснии, и весь этот месяц ни вы, ни он о нашем существовании были ни сном, ни духом.
— А если на меня, гм, наедут до того, как начнутся основные события? — спросил Павел Гусев.
— Ну, это вряд ли, — ответил я. — Репортажи о трудной жизни боснийских сербов могут не понравиться только западным посольствам, но их неудовольствие вряд ли вызовет бандитские разборки. А вот после часа «Ч» вы станете источником возмущения спокойствия, и вот тогда не будет исключено ничего.
— После часа «Ч», — хмыкнул Александр Тамбовцев, — мы сможем передавать господину Гусеву не только репортажи Дмитрия Холодова, но и видеоматериалы с места событий в высоком качестве, с правом перепродажи желающим телеканалам, ибо своего у него пока нет, и не предвидится.
В этот момент в глазах владельца «Московского комсомольца» явственно защелкали колесики арифмометра, рассчитывающего предполагаемую прибыль. В этом мире (пока без интернета) видеоматериалы на горячую тему из эпицентра событий — это настоящий Клондайк, который только копать и копать.
— Кстати, о телеканале, — сказал я, — а почему бы нет? Павел Николаевич, обдумайте этот вопрос, составьте смету и переговорите с господином Лужковым. Вроде они там в мэрии хотели создать отдельный московский телеканал. Если что, мы выделим средства.
— Вы хотите войти в дело? — прищурился тот.
— Нет, что вы, — ответил я. — За пределами Метрополии мне такое невместно. Мы выделим грант, и этим наше участие ограничится. Надеюсь, у вас найдется надежный банкир, который сможет разменять золото в слитках на рубли, доллары, марки или фунты стерлингов? Только тратить эти деньги надо будет быстро — после начала основной фазы операции стоимость некоторых инвалют может упасть до нуля.
— Хорошо, господин Серегин, — кивнул владелец «Московского комсомольца», — я над этим подумаю. Надеюсь, на этом все?
— Да, все, — сказал я. — Кобра, будь добра, проводи наших гостей до кабинета Павла Николаевича, а потом подбери Дмитрия на выходе из редакции и отведи в Тридесятое царство к Лилии и Птице на инструктаж.
— Будет сделано, Батя, — сказала Кобра и, повернувшись к гостям, добавила: — Идемте, одна нога здесь другая там, раз, два.
2 февраля 1992 года, 20:35 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
И вот передо мной снова стоит Эрих Мильке. Теперь он больше не напоминает тень самого себя: трое суток в ванне живой воды подняли его жизненный тонус до уровня относительно здорового человека семидесятилетнего* возраста. А еще Дух Города, чтобы не терять напрасно времени, поставил ему самые подробные обучающие сны. Теперь товарищ Мильке совершенно достоверно знает и о нашем восхождении по мирам, и о некоторых искусственных исторических последовательностях, информацию о которых тот извлек из памяти их уроженцев и некоторых Старших Братьев. Так, например, источником данных по прошлому искусственных миров стали Самые Старшие Братья, а по настоящему моменту: мира царя Михаила — моя супруга и императрица Констанция Николаевна, мира Победоносного Октября — бывшие курсанты егеря и генерал Белецкий, мира откуда изгнали тевтонов с херром Тойфелем — проходящая лечение от старости Мария Вячеславовна Гордеева-Бережная. Этот мир для товарища Мильке должен быть милее всего, ведь там немецкую нацию, не отгораживаясь от нее заборами границ, взяли в общую советскую семью и довели русско-германскую цивилизационную связку до логичного идеала. Русский и немец там братья навек, в частности, и через многочисленные смешанные браки. И то же самое практикуется и в отношении других наций Большого Советского Союза, только там интеграция не столь глубокая. А еще ему во всех деталях известно, как в его родном мире я поступил с его врагами и предателями первого немецкого государства рабочих и крестьян. Замороженная тушка Горбачева в Галерее Уродов наглядно показывает, как местный Хозяин, то есть я, относится к подобным деятелям с пониженной моральной и социальной ответственностью.
Примечание авторов:* от рождения Эриху Мильке восемьдесят шесть лет.
В связи с этим повышением квалификации настроение у Красного Пруссака приподнятое и боевое: он уже понял, что тут его не бросят на произвол судьбы, не предадут и не продадут, как барана, на бойню.
— Добрый день, товарищ Мильке, — приветствую я своего визави. — Как ваше самочувствие и вообще настроение?
— Самочувствие прекрасное, настроение боевое, — отвечает тот. — И, как сказала товарищ Максимова, это еще не предел. Бегать, мол, буду как в тридцать лет. И большое вам спасибо, что не забыли про мою супругу Гертруду, и тоже лечите ее от старости.
— Вас двоих, душа в душу проживших длинную жизнь, следует воспринимать как двуединое целое, а не отдельных людей, — сказал я. — Мне, например, и некоторым другим моим соратникам это видно совершенно определенно. Поэтому награда за прошлую прожитую жизнь у вас должна быть общей, и у нас это считается само собой разумеющимся.
— Хорошо, товарищ Серегин, — сказал мой собеседник, — отставим в сторону тему награды. Вы ее выдали, мы с Гертрудой получили, и теперь готовимся к дальнейшим трудам и свершениям. А теперь скажите, что вы дальше собираетесь делать с нашей Германией. Я имею в виду не только бывшую Германскую Демократическую Республику, но и вообще.
— В мирах пятьдесят третьего, семьдесят шестого и восемьдесят пятого годов у меня получалось объединять Германию с востока на запад, — сказал я. — Германская демократическая республика в войне добра со злом выступала на стороне победителей, а ее западный антипод находился на противной стороне. Но тут такое невозможно, потому что авторитет идеи пал в грязь, кадровый потенциал растрачен, да и ваш главный местный союзник, Вторая Империя, находится в состоянии внутренней перестройки и консолидации. Прежде, чем там полностью избавятся от последствий идейного кризиса и горбачевского правления, пройдет немало времени. Поэтому требуется идти иным путем.
— Иным путем — это значит вернуть нам кайзера Вильгельма? — прищурившись, спросил товарищ Мильке.
— Опека над Западной Германией ДВУХ кайзеррейхов на самом деле явление вынужденное и временное, — возразил я. — Последствия полувековой англосаксонской оккупации не устранить одними благими пожеланиями. И кадрового ресурса сделать это своими силами ни у вас, ни у меня тоже просто нет. Чтобы вывести заблудших из тупика, надо либо сломать преграждающую путь стену, либо вернуть их туда, где был сделан неправильный поворот. При этом у Западной и Восточной Германии такие точки отката разные. Запад нужно возвращать во времена классической Германской империи, а Восток — откатывать к эпохе товарища Сталина. В пока отсутствующей тут компьютерной технике такая операция называется «возврат к заводским настройкам».
— С Западной Германией все понятно, — усмехнулся товарищ Мильке. — Но мне интересно, каким образом вы собрались возвращать нас во времена товарища Сталина, когда как раз таки его в нашем мире и нет?
— Моя персона будет вам за Сталина, а бундесбюргерам — за кайзера, — сказал я. — Вильгельмы Вторые, оба, принесли мне вассальную присягу, и, следовательно, действуют не только в соответствии с собственными побуждениями, но и по моему личному поручению. И в то же время в Восточной Германии ситуация вернулась к положению на сорок пятый год, и теперь можно двигаться дальше по списку: сортировать кадровый остаток и формировать из него правительство во главе с Наместником. Если снова развести у вас демократию, даже социалистическую, то итогом этого безобразия станет повторение только что пройденной ситуации.
— Вы правильно назвали демократию безобразием, — усмехнулся Красный Пруссак. — Стоит наступить критической ситуации, как сразу же все впадают в ступор или начинают топить друг друга.
— На самом деле причина кроется совсем не в этом, — вздохнул я. — В теории считается, что демократически выбранные лидеры и депутатский корпус сохраняют прямую связь с народными массами и защищают их интересы. Так тоже бывает, но это не типичный случай. Чаще всего демократически избранные политики ориентируются на запросы тех, кто вложился в их избирательные фонды, действуют в узкопартийных интересах или выступают каждый сам за себя. Партии — это отдельный геморрой. Если партия крупная и даже доминирующая, то она неизбежно разбивается на фракции, между которыми начинается борьба за влияние на генеральную линию, а если мелкая, то, чтобы выбиться в люди, ей тоже нужна поддержка доброжелателей в виде финансов и административного ресурса. Первое мы имеем при советско-социалистической форме демократии, а второе — при буржуазной. И опять же никакой связи избранных представителей с избирающими их народными массами не наблюдается, более того, лидеры партий тоже утрачивают связь с рядовыми последователями. Никаким соблюдением интересов народа там даже не пахнет. При советско-социалистическом методе управления право принимать судьбоносные решения принадлежит узкому высшему слою партийной номенклатуры, а в буржуазных государствах истинная власть сосредоточена в руках финансовых кругов, манипулирующих политиками, как марионетками в кукольном театре. Сильный и популярный лидер, конечно, может попытаться поломать эту систему, но в итоге все кончается его убийством или отстранением от власти, ибо без определенных предварительных манипуляций он никто, ничто и звать его никак. Товарища Сталина и Франклина Делано Рузвельта убили, ибо их популярность и авторитет в народе зашкаливали за все пределы, а президента де Голля отстранили. Больше сильных лидеров в вашем прошлом не было, одни легкозаменяемые марионетки.
— А у нас? — с интересом спросил Эрих Мильке.
— А вы были второй производной от Советского Союза, вместе поднимались на вершину, а в пропасть падали даже раньше главной структуры, — ответил я. — Размер имеет значение, и, получив смертельную пробоину, «Титаник» тонет дольше, чем рыболовецкий сейнер. А еще вы были верным союзником Москвы, и я не могу и не имею права бросать вас на произвол судьбы. С момента своего освобождения от западной оккупации территория бывшей Германской Демократической Республики стала экстраординарным эксклавом моей Империи. А вот временным будет такое положение или постоянным, решать уже самим восточным немцам после того, как пройдет шок перемен. Самое главное, что пришельцы с запада еще не успели распилить на металл и разрушить ваши великолепные заводы. Все остальное я беру на себя. При этом сразу должен сказать, что ни карточной системы, ни заоблачных цен, ни пищевых эрзацев на прилавках магазинов бывшие граждане народной Германии больше не увидят. У меня все честно, и спрос на промышленные изделия такой, что сколько ни дай, все будет мало, и взамен я тоже даю очень щедро, так что бедствовать никто не будет.
— Да, — согласился Эрих Мильке, — о вашей честности и щедрости мы наслышаны. Из тех, с кем я говорил, какого бы вида или нации они ни были, никто не сказал о вас плохо или просто нейтрально.
— Мои враги, товарищ Мильке, находятся в аду или, в крайнем случае, стоят в Галерее Уродов, — сказал я. — Уж такая у меня привычка — не оставлять позади живых мерзавцев. Зато мои друзья и союзники живут долго и счастливо, а еще они в лице своих потомков наследуют землю, и это касается всех, кто встал со мной в один строй, а не только русских по крови. Мое предложение Наместничества остается в силе.
— Да я, собственно, уже на него согласился, только не сказал об этом вслух, — усмехнулся Красный Пруссак. — С вами и вашими сверхчеловеческими способностями хоть и страшно, но чертовски интересно.
Я посмотрел на собеседника Истинным Взглядом, и убедился в правдивости сказанного, после чего произнес:
— Повторяйте за мной, товарищ Мильке: «Я — это вы, а вы — это я, и я убью любого, кто скажет, что мы не равны друг другу. Вместе мы сила, а по отдельности мы ничто».
Едва мы закончили с ритуалом клятвы, прямо в переговорной комнате саданул раскат грома, и внутренние воплощения наших истинных сущностей очутились в Командном Центре Воинского Единства. А там все как всегда: души всех моих Верных числом до миллиона, и в первых рядах — самые близкие мне люди и соратники внутреннего круга.
— Позвольте представить вам нового брата Эриха Мильке по прозвищу Красный Пруссак, — сказал я. — Преданный и проданный теми, кого он считал друзьями и союзниками, он не сдался и не сломался. Теперь этот человек — один из нас, стойкий боец за дело правды, справедливости и будущее человечества. Прошу, как говорится, любить и жаловать.
И в последовавших за этим приветственных криках отчетливо слышались возгласы «хох!» — это мои германские кригскамрады радовались прибытию еще одного собрата.
Еще мгновение — и мы снова стоим в моих апартаментах, и мой визави дышит так тяжело, будто пробежал километр в полной выкладке.
— Такого, честно говоря, по рассказам товарища Бергман, я не ожидал, — постепенно успокаиваясь, сказал он. — Это Единство — слишком концентрированное явление для рядового честного немца. Зато теперь я уверен, что меня не предадут, не продадут, не ударят в спину и не станут злословить за спиной. А еще я чувствовал, что там всем безразлична моя национальность, и ко мне будут относится так же, как к любому другому, не кривя губы, узнав, что я немец.
— Да, это так, — подтвердил я. — А сейчас отправляйтесь снова в Тридесятое царство заканчивать лечение и повышать квалификацию. И по той, и по другой части еще много нужно сделать. А в вашей епархии пока на хозяйстве побудет молодой, но совсем не ранний русский генерал Геннадий Трошев. Получите от него потом Восточную Германию в самом лучшем виде.
Тысяча сто восемьдесят четвертый день в мире Содома, вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости
Анна Сергеевна Струмилина, маг разума и главная вытирательница сопливых носов
То, что я последний месяц пребываю в особом состоянии, кажется, заметили уже все. Наверное, с моего лица не сходит счастливая улыбка, и все, кого я вижу, начинают как-то заговорщически улыбаться в ответ. А некоторые даже и подмигивать при встрече, как, например, Зул. Она-то все понимает… Ничего, что касается отношений, от нее не скроешь. Но сама я откровенничать ни с кем не спешу. Это в юности всегда тянет поделиться с подружкой делами сердечными, спросить совета, получить поддержку. А когда ты взрослый и зрелый человек, для тебя и без посторонних все ясно. И хочется переживать это наедине с собой… Слушать шорох крыльев тех самых бабочек, что живут в животе, чувствовать трепет и приподнятость, мечтать, размышлять и мысленно, в воображении, быть рядом с тем, в кого влюблена…
И все-таки плутовка Зул однажды не выдержала. Как-то при встрече она, ухмыльнувшись, вкрадчиво промурлыкала:
— Ты очень глубоко упала, дорогая… — И потерла ладонь о ладонь, приподняв одну бровь и хитро улыбаясь.
Этой фразой она привела меня в неловкость и… даже в некоторое недоумение. В смысле — «упала»⁈ Мой мозг непроизвольно сделал отсылку к укоренившимся штампам — вот этим самым: «низко пасть», «грехопадение», и так далее. Но мысленно я тут же рассмеялась — чтобы Зуля вдруг принялась читать мораль и толковать о нравственности, при том, что два этих понятия ей просто неведомы? Это значило бы одно из двух — или она сошла с ума, или паясничает на свой манер. Нет, тут кроется нечто другое. Ох уж эта деммка! Иной раз такое выдаст, что просто зависаешь, не зная, как и реагировать. Ну ничего, сейчас все прояснится…
И я, чтобы не продолжать растерянно моргать, решила ответить ей в тон:
— Да, Зул, очень глубоко… — загадочно протянула я и театрально вздохнула.
Она хихикнула, подхватив мою игру.
— Это хорошо… — интимным полушепотом произнесла она и сложила руки на груди. — Видишь ли, если тот, с кем ты упала, достоин тебя, то там, на глубине, вас ждут многие приятности… А он, я думаю, достоин…
И тут до меня дошло! Я сразу вспомнила, что по-английски «влюбиться» буквально переводится как «упасть в любовь». Причем если мы говорим «влюбиться В КОГО-ТО», то по-английски это звучит «упасть в любовь с КЕМ-ТО». И я всегда задавалась вопросом: если в русском варианте может иметься в виду и односторонняя, безответная любовь, то англоязычные народы, получается, подразумевают только взаимные чувства, говоря о влюбленности? Да, вот тут непонятно. Но что-то в этом есть, надо будет поразмышлять на досуге… Не думаю, чтобы Зул, начиная разговор, исходила из нюансов другого языка, и, если не брать в расчет менталитет этих сволочных англичан, такое обозначение взаимной влюбленности вполне соответствует тому, что происходит со мной и Высоцким.
— Да, Зул, — кивнула я. — Конечно же, он достоин.
Деммка усмехнулась. Мне показалось, что она хотела что-то добавить к уже сказанному, но передумала, очевидно, поняв, что я не настроена продолжать беседу на эту тему. Мы сердечно распрощались. Но потом я еще долго думала на тему «падения в любовь». И неизменно убеждалась, что вообще все это весьма мудро подмечено. Падение — оно всегда неожиданно. Все правильно: мы не можем управлять влюбленностью усилием воли. А падаем мы в пропасть, в которой не видно дна. Полет этот долог и упоителен. Но мы не знаем, что ждет нас там, внизу. То ли мы плавно опустимся на цветущие луга, то ли разобьемся, погибнув или оставшись покалеченными… А может быть, удастся вовремя зацепиться о корень и выбраться… Все зависит от того, кто с тобой рядом. И если вы друг друга достойны, бездна обернется цветущими садами, если же нет — острыми камнями… Получается как-то так. И я, и Владимир уже падали в такую пропасть… и поэтому я знаю, что не всегда наши представления совпадают с реальностью. Мне, по правде говоря, немного, совсем чуточку, страшно падать туда снова… Высоцкий — очень неоднозначная личность. Да, я влюблена, но хватит ли мне душевных сил, чтобы понимать его всегда и во всем? Он все еще остается для меня неразгаданной загадкой. Как все будет дальше? К чему приведут эти наши отношения, пока еще исключительно платонические? Что, если мы в чем-то принципиально не сойдемся? Я всегда знала, что, что, даже будучи магом разума, невозможно в полной мере познать формулу счастливых взаимоотношений. Но… это ничего не меняет. Я падаю… падаю в любовь. С ним, с великим бардом двадцатого века. А об остальном я подумаю… когда-нибудь потом.
Между прочим, оказалось, что Высоцкий прекрасно ладит с детьми. Со всеми, а не только с Митей, который, к слову сказать, так воодушевился его похвалой, что теперь строчит песни и стихи как из пулемета, так что на Асю у него даже времени не остается, и она ходит с надутыми губками. Ох, как бы не распалась эта парочка… кажется, все к тому идет. Ну да что ж поделаешь… Им ведь, гаврикам моим лагерным, уже кому по пятнадцать, кому по шестнадцать лет — как время летит! В этом возрасте они уже совсем другие… Черты личности проявляются ярче, характер кристаллизуется, и приходит более четкое понимание того, чего ты хочешь от жизни. А у нас тут это вообще быстро происходит, так как никто с молодой порослью не сюсюкает, и честность в приоритете. Хорошо, есть Лилюшка — если что, поможет разрешить гипотетические любовные перипетии.
Сейчас наш командир Серегин закончил приводить в порядок мир девяносто второго года, и собирается начать орудовать в девяносто четвертом году… Чем выше мы поднимаемся, тем большее волнение я испытываю. Там, в девяносто четвертом, я уже есть… Мне четыре года, и я счастливый ребенок, не замечающий того упадка и тлена, что ползут по стране, удушая ее, ломая судьбы, меняя мировоззрение народа в худшую сторону. Детство — оно всегда счастливое и радостное, когда ничего плохого просто не замечаешь.
О «деле Холодова» я, конечно же, слышала. Эту историю помнили долгие годы, о ней много писали. Мне было жаль молодого журналиста, заплатившего жизнью за свою честность — я всегда уважала таких людей: бесстрашных и принципиальных. Становясь старше, я начинала осознавать, через какой мрак нам пришлось пройти. А теперь, став членом команды Серегина, я понимаю и многое другое, о чем прежде попросту не задумывалась.
Как же я обрадовалась, узнав, что первое, что Серегин сделал в новом мире — это спас Дмитрия Холодова! Другие дела могли подождать, а это нет. Ника, забежав в Тридесятое царство, рассказала мне, как все происходило. И я стала с нетерпением ждать встречи со спасенным журналистом — а уж визит ко мне был обязателен. По правде сказать, я совершенно не помнила, как Дмитрий выглядит. Пришлось восполнить этот пробел. И когда увидела его приятное, улыбающееся лицо, в котором было что-то детское, я была поражена, что этот человек занимался такими опасными расследованиями. Не похож он был на матерого волка, чего уж там. Его внешность больше подошла бы вожатому лагеря или молодому учителю… По мере знакомства с информацией я проникалась все большей симпатией к Дмитрию. Оказывается, он, помимо основной работы, писал сказки для детей! Мечтал издать их! И в очередной раз я поразилась, насколько много было в нем отваги (или безрассудства?) для того, чтобы прищемлять хвосты высокопоставленным негодяям.
И вот наша встреча состоялась… Правда, сначала он посетил госпиталь, где его осматривали Лилия и Галина Петровна (что поделать, для хороших людей это обязательная процедура). Потом встречался с Димой-Колдуном, обнаружившим у него талант мага Разума четвертого уровня, и беседовал с отцом Александром, сделавшим в медкнижке короткую запись «Восприятие добра и зла обостренное», хорошо хоть без душевного надлома. И вот наконец Дмитрий меня, это его последняя инстанция при профобходе. Просмотрев его книжку, я не увидела там ничего пугающего и настораживающего, а потому расслабилась.
Как всегда, мы вели беседу в непринужденной обстановке, у меня в апартаментах, за чашкой чая. Дмитрий держался с достоинством, хотя было видно, что он все еще реагирует на разные свойственные этому месту чудеса — такие, например, как плывущие по воздуху чашки с чаем и вазочки со сладостями. Во взгляде его умных глаз читались неукротимое любопытство и любовь к жизни. Ах, как же он был прост — в хорошем смысле, конечно! Вся его внутренняя суть была у меня как на ладони. К таким даже в голову лезть не надо, и магию разума можно применять лишь в малейшей степени. Уникальный в своем роде молодой человек. Хорошо образованный, воспитанный, с явственно оптимистическим складом характера. Отчетливо проглядывает в нем горячий отклик на тот самый призыв Цоя: «Перемен! Мы ждем перемен!». Да, Дмитрий жаждал перемен. Поэтому и занимался своим опасным делом. Служить на благо обществу — его кредо, жаль только, что слишком он полагался на свою счастливую звезду и излишне доверял людям… Я хорошо видела, что работу он воспринимал скорее как своей долг, чем как любимое занятие. Успехи воодушевляли его, он даже ощущал некоторое могущество. Еще бы: столько важных дяденек трепетали, читая его расследования — а не мелькнут ли там и их фамилии, что будет означать конец карьеры в лучшем случае, и тюрьму в худшем? При этом он оставался скромным, героя в себе не видел. Большой плюс к карме, как говорится…
В целом передо мной сидел идеалист. Из тех, что пойдут за привлекательной, «правильной», идеей, не особо задумываясь ни о подоплеке, ни о последствиях. Такими людьми легко можно манипулировать, делая это умно и умело играя на лучших побуждениях. Недюжинный ум в этом человеке причудливо сочетался с какой-то наивностью, в верой в человеческую совесть… Похоже, во всех своих действиях он исходил из того, что «каждый человек изначально хороший». И до поры это работало. Он ко многим находил подход, что неизменно удивляло его коллег. Но все же занятный он, этот Холодов… Ах да, ведь он сказочник! Этим все и объясняется. Я глубоко убеждена: тот, в чьей душе есть место доброй сказке, не должен обретаться в кругу хищников. Для того, чтобы вести борьбу с волками, нужно самому быть частично волком. Но Дмитрий волком не был. Он таковым даже не притворялся. Он был собой. Фантазером и романтиком, и при этом увлеченным правдоискателем, серьезной и ответственной личностью, стремящейся переступить горизонт, видя в этом особое предназначение. Что ж, можно сказать, что он переступил… След в истории оставил. Его помнят и чтят много лет тому вперед, его ставят в пример — как честного, неподкупного журналиста, пожертвовавшего жизнью ради правды, ради блага страны. Если пример вдохновляет, заставляет задуматься о настоящих ценностях.
То, что в нем есть магические способности, я бы сказала и без заключения Димы. Маг Разума, то есть мой коллега — не очень сильный, зато тонкий. Он мог делать то, что другим недоступно: находить информаторов, проникать туда, куда попасть мог не каждый, узнавать то, что было тайной за семью печатями. Тут дело явно не только в том, что он хороший профессионал… Впрочем, есть закономерность: подавляющее большинстве выдающихся профессионалов неизменно обладают магическим даром (естественно, не подозревая об этом).
Я смотрела на Холодова, и вспоминала те последние слова, что он изумленно шептал, истекая кровью: «Так не должно быть… Это неправильно…». Да, Дима… Так не могло быть в твоем идеальном мире, который ты неизменно носил в себе. И, поверь, не будет в том мире, который исправит Серегин. В нем ты не умрешь, а будешь жить и заниматься любимым делом, а все нехорошие люди пойдут под монастырь по первой категории. Суровый Бич Божий такое умеет, да и мы, его соратники, сделаем для этого все возможное. Вот видишь, как все удачно сошлось…
Все это я думала про себя, а сама в это время вела с Дмитрием обычную, почти что светскую беседу. И тут вдруг мне пришла в голову интересная мысль… А что, если познакомить Холодова с моими гавриками? Пусть преподаст им мастер-класс по журналистике. Уверена, он отлично с ними поладит — все говорит о том, что с детьми он налаживать контакт умеет. Разве нам не нужны юные репортеры? Разве детям и подросткам не пригодится умение владеть словом?
Ну а вообще интересно было бы узнать, как сам он относится к своему чудесному спасению и какие выводы из всего этого сделал…
— Дмитрий, скажите, вы хотели бы продолжать свою журналистскую деятельность после всего того, что узнали? — задала я наконец вопрос по существу.
Он как-то странно на меня посмотрел, ненадолго задумался, и потом сказал:
— Если я правильно понимаю, то отныне журналисты перестанут погибать таким вот образом… Господин Серегин обещал мне это совершенно определенно, а я этому человеку верю, как и госпоже Кобре. Когда смотришь на этих людей, то понимаешь, что зазря они не скажут ни одного слова. И я, конечно, мог бы продолжать этим заниматься, ничего уже не опасаясь. Но… по правде говоря, после того, как я выполню то, что уже обещал, мне хочется заняться чем-нибудь другим.
— Чем-то, связанным с риском? — спросила я.
— Нет, что вы… — Он улыбнулся. — Я бы хотел писать книги…
— Так это же замечательно! — воскликнула я.
— Да, вы так считаете?
— Ну конечно! Я, хоть и не имею удовольствия быть знакомой с вашими сказками, уверена, что пишете вы хорошо, увлекательно и по-доброму.
— Я, собственно, всегда хотел стать детским писателем… — Дмитрий воодушевился. — Да и детей очень люблю. Я их понимаю просто. А что касается работы… Мне почему-то кажется, что на этом моя карьера журналиста закончилась. Господин Серегин быстро переловит всех негодяев и отправит их по соответствующим адресам… А писать об успехах в сельском хозяйстве и благоустройстве — не совсем мое. Зато у вас я увидел сразу две сказки: одну фантастическую, суровую и брутальную для взрослых и другую, волшебную для детей. Только смотри по сторонам и запоминай…
И снова он улыбнулся — так лучезарно, что, казалось, в комнате стало светлее.
— Ну что ж, Дмитрий, — сказала я, — я очень вас поддерживаю, и думаю, все у вас получится, и вы еще прославитесь своими книгами. Я вижу в вас все задатки успешного писателя. Знаете, что я вам скажу — такие люди нам очень нужны. А давайте я познакомлю вас со своими подопечными? Я же тут по совместительству главная вытирательница сопливых носов.
— Нет ничего страшного в сопливых носах, — ответил Холодов. — И, хоть вы выражаетесь фигурально, я понял, что у вас тут много ребятишек, которым, кроме заботы, нужны доброе слово и наставничество. Я с удовольствием познакомился бы с ними! И, знаете, у меня в голове уже куча идей и задумок! Раньше вечно не хватало на это времени…
— Так, может, завтра и осуществим наши планы? — предложила я.
— Конечно! — радостно согласился Дмитрий.
Когда он ушел, у меня осталось приятное чувство, словно я пообщалась с очень родственной душой. Мы с Дмитрием во многом были похожи. Я тоже была фантазеркой. Правда, не стремилась записывать свои истории и о писательской карьере не думала — деятельное начало все же пересиливало.
Словом, я была очень рада личному знакомству с легендарным журналистом. Как же это здорово, что Серегин поучаствовал в его судьбе! И как печально, что в моей реальности такой уникальный человек погиб в расцвете лет…
21 октября 1994 года, 10:15 мск. Москва, улица 1905 года, дом 7с1, 7-й этаж, редакция газеты «Московский комсомолец», кабинет начальника
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Сегодня у меня в гостях Владимир Вольфович Жириновский, человек сложной неоднозначной судьбы и герой множества политических баталий. И напрасно его считают политическим клоуном, на самом деле этот человек высказывал правильные идеи, которые не могли быть реализованы лишь из-за отсутствия стоящего за ними силового ресурса. Но вот чего-чего, а силового ресурса у меня хоть отбавляй. Клоуны на самом деле — это месье Зю и другие «торговцы дедушкиными орденами», монетизирующие в политическое влияние тоску народа по великому прошлому. А стоит дать им в руки власть, и все в стране потечет жидкой грязью.
Мой сегодняшний собеседник, несмотря на регулярное участие в президентских выборах, к власти на самом деле не рвется. Не его это, не его. Он оратор, полемист, тяжелый говномет с большой дороги, но отнюдь не кропотливый управленец, который будет вникать во все проблемы и тонкости.
А началось все с того, что я попросил Павла Гусева встретиться с Вольфычем как один уважаемый человек с другим уважаемым человеком, и сообщить, что с лидером ЛДПР хочет свести знакомство одна очень могущественная персона, в основном разделяющая его взгляды на будущее России. И ведь, в самом деле, то, что я делал в девяносто первом году, процентов на восемьдесят укладывается в программные заявления Владимира Жириновского. То есть операция была разбита на два этапа. Сначала возмутителя спокойствия российской политики пригласили в редакцию «Московского комсомольца» — как бы для подробного интервью, что никого не удивило, а потом в кабинете владельца и главного редактора ему объяснили, откуда в этом деле растут руки и откуда ноги. И тут же, пока клиент не успел опомниться и с криком выбежать прочь, господин Гусев достает из кармана коммуникационный планшет и сообщает мне, что Владимир Жириновский поставлен в известность о моем желании с ним встретиться.
Тут надо сказать, что планшеты «Неумолимого» гражданского образца напоминают смартфоны нашего времени, но только внешне, потому что вместо наземных базовых станций опираются непосредственно на орбитальную сканирующую сеть, и на две головы превосходят по остальным параметрам. Это и понятно. С момента изобретения колеса принципиальное устройство телег изменялось незначительно. Армейские планшеты уровня «рота-бригада» посолиднее и покрупнее, а также имеют доступ к разведывательной информации. Именно с помощью такого адмирал Тюити Нагумо гонял янки по Тихому океану, как зрячий пастух слепых овец. Впрочем, местным деятелям я ничего подобного в руки давать не собираюсь — хватит им и гражданской версии, которая без всякого риска прослушки позволит местным абонентам связываться со мной и между собою.
И вот еще что интересно — возможность открывать порталы в любой точке планеты мы получили, а вот аборигены даже не подозревают, что их мир уже покинул Основную Последовательность и зашкандыбал в неизвестном для них направлении. Просто тут никто не знает, как будет правильно, а как нет. Получается, что смерть Дмитрия Холодова была одним из ключевых моментов местной истории, а инверсия Павла Гусева закрепила сдвиг в правильную сторону. Теперь главное — не обосраться, переоценив свои возможности. Именно поэтому я решил завязать еще один узел, на этот раз политический, вокруг Владимира Жириновского. Других крупных самостоятельных политиков с патриотическим анамнезом в нынешней российской действительности просто нет.
В тот момент, когда я открыл портал, лицо Павла Гусева выражало ехидное торжество (мол, смотри, какой у меня крутой партнер), а вот обернувшийся Владимир Жириновский испытывал глубочайшее недоумение и когнитивный диссонанс, типа «да как такое может быть?». Истинным Взглядом переживаемые этими деятелями эмоции читались совершенно определенно.
— Добрый день, Павел Николаевич, — сказал я, кивком поприветствовав хозяина кабинета, и тут же добавил: — И вам, Владимир Вольфович, тоже приятного самочувствия. Прошу вас не пугаться и не щипать себя за руку — все происходящее вам не кажется.
Жирик внутренне успокоился, смерил меня взглядом с головы до ног и ответил:
— Ну что же, господин Серегин, будем знакомы. Скажите, это правда, что вы можете наколдовать себе любое количество золота?
— Фи, Павел Николаевич, — укоризненно сказал я, — нельзя же так вводить в заблуждение совершенно несведущего человека.
— Это не я, это господин Жириновский сам себе придумал, когда я сказал, что вы способны предоставить фактически неограниченное финансирование в золотых слитках, были бы под него соответствующие цели и задачи, — отнекался господин Гусев.
— Могу и в монетах, например, в николаевских червонцах, только, кажется, царские монеты в товарных количествах вызовут у банкиров куда большее подозрение, чем немаркированные слитки, — прокомментировал я. — И еще: истинная трансмутация, хоть в физике, хоть в магии — процесс настолько энергозатратный, что заниматься им стоит только в лабораторных целях, и отнюдь не с золотом. Звонкий металл у меня добывает машина галактической цивилизации пятого уровня, просеивая лунный грунт и отбирая из плазменного выхлопа нужные химические элементы. Обычно таким образом моя инженерная служба добывает редкоземельные материалы и… золото, необходимое для финансирования моих операций, в том числе приобретения на свободном рынке всего того, что там можно приобрести вместо добычи этих материалов на Луне. Впрочем, с господином Жириновским я собирался говорить не об этом.
— Да⁈ — сделал удивленный вид Жириновский, и тут же спросил: — Тогда о чем же?
— А это вы узнаете, если решитесь повторить удивительный квест Павла Николаевича — посетить мою самую ценную движимость, то есть галактический линкор планетарного подавления, и там, в самых недрах моих императорских апартаментов, поговорить о том, что волнует и вас, и меня.
К чести Жириновского, думал он недолго.
— А, ладно, — сказал лидер ЛДПР. — Всю жизнь мечтал увидеть в реальности Звездные войны и настоящего императора Галактики. Только на него вы не очень-то и похожи…
— Вот только не надо путать дешевую голливудскую агитку и грубую реальность, — возразил я. — Дешевая эта агитка — не по вложенному бюджету, который зашкаливал, а по содержанию, грубо передергивающему исторический материал. Такие императоры, как Пал Патин, возможны только во времена падения выродившихся династий, в канун гражданских войн междуцарствия, а отнюдь не при переходе от Республики к Империи. Юлий Цезарь и Марк Антоний грубо неравны Нерону и Калигуле. При этом моя Империя была создана с нуля, и никогда не переживала республиканскую форму правления, поэтому существующие порядки для моих людей естественны, и они никогда не помышляли ни о чем другом.
— Хорошо, — сказал Жириновский, — я это запомню. А теперь скажите, что мне делать с сопровождающими меня двумя телохранителями, которые ждут меня тут в редакции, а также водителем машины внизу? Было бы очень нежелательно бросить их ждать неопределенное время.
— Мы можем сделать просто, — ответил я. — Сейчас вы попрощаетесь с Павлом Николаевичем, вместе с телохранителями спуститесь вниз, сядете в машину, и уже на ней въедете в парадный ангар моего линкора. А дальше — кому что по чину. Вам — разговор со мной, а вашей обслуге — путь в комнаты для гостей, где они будут ожидать вас со всем возможным комфортом. А потом в обратном порядке, прямо из ангара — в какой-нибудь глухой московский переулок. Устроит вас такой вариант?
— Да, пожалуй, устроит, — царственно кивнул Жириновский, — поехали, то есть пошли.
4 февраля 1992 года, 22:45 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Въехал Владимир Вольфович в мои владения, надо сказать, с помпой. Водила мерса аж зажмурился, когда вместо московской улицы перед ним открылся простор корабельного ангара. И тут же нечто вроде почетного караула: несколько бойцовых остроухих, пара боевых хуман-горских гибридов и пара амазонок, правда, все в повседневном минималистичном корабельном обмундировании, а не в полной боевой экипировке. Сцены из Звездных войн, где штурмовики Империи в небоевой обстановке рассекают по коридорам линкора или «Звезды смерти» в белых доспехах вызывают у меня, старого сапога, ехидную усмешку: и спят они, получается, тоже в этих доспехах?
Впрочем, нужна была эта сцена лишь для того, чтобы мой гость сразу полной грудью вдохнул местного колорита. Хотел господин Жириновский самой брутальной фантастики — будет ему искомое, хоть ложкой ешь. И телохранители, когда повылезли из мерседеса, сразу опустили ручонки по швам. Тут они, бычки накачанные, не равны никому и ни в каком виде. Волшебное Тридесятое царство, пропитанное добротой и красотой, из тех местных людей способны оценить лишь единицы лучших, а вот брутальную мощь «Неумолимого» и его команды понимают все, вне зависимости от нации, пола и возраста. Время там такое — когда сила и возможность реализовать ее, насмерть ударив оппонента в лоб, ценится превыше всех обстоятельств.
— Значит, так, девочки, — сказал я, — сейчас вы берете этих парней, идете с ними в комнату отдыха для гостей и приятно проводите время, пока я разговариваю с их шефом. Люди это не особо плохие, но и не совсем хорошие, поэтому все должно быть в соответствии с протоколом, чтобы у гостей от этого визита остались только самые наилучшие впечатления. Ну а мы пошли. Лет-с гоу, Владимир Вольфович.
Провел я своего гостя по «Неумолимому» по несколько сокращенному маршруту, но так, чтобы рассказ господина Гусева подтвердился в полном объеме, и даже более. А закончился обход у меня в императорских апартаментах, в малой переговорной комнате.
— Ну что, господин Жириновский, вы убедились, что господин Гусев, рассказывая об этом месте, ни в чем не солгал и даже не приукрасил положение дел?
— Убедился, — подтвердил тот. — Все тут у вас крайне определенно и конкретно. Чтобы это понять, моего жизненного опыта вполне хватает. А теперь, господин Серегин, скажите, о чем у нас с вами пойдет речь, ведь вы не стали бы тратить времени просто для того, чтобы похвастаться перед новым знакомым тем, что имеете. Вижу я, что несвойственно это вам совсем, в отличие о наших так называемых новых русских, которых это желание прямо таки распирает.
— Там, внизу, прямо под нами, лежит мир, где сейчас на календаре вечере четвертого февраля девяносто второго года, — сказал я, — только теперь все там совсем не так, как в вашем личном прошлом…
А потом моему гостю пришлось выслушать подробное изложение истории, как мы поймали Беню Цина за руку на воровской сходке в Вискулях, а потом под корень изводили жуликоватую и продажную местную демократию. Не забыл я при этом упомянуть ни о судьбе Собчака, ни о злосчастной участи господина Хасбулатова, закончив рассказ такими словами:
— По большей части все это процентов на восемьдесят было проделано в соответствии с вашими заветами. А это значит, что в мире девяносто четвертого года, где болезнь зашла значительно дальше, и требуется не просто вырезать назревший аппендицит, но и бороться с развившимся перитонитом, у нас есть возможность, и даже потребность, в самом тесном взаимодействии.
И тут господин Жириновский стал серьезен до невозможности. Сценический образ для парламентской трибуны и разных теледебатов — это одно, а такой разговор — совсем другое. Но все же натуру не переделаешь.
— А почему бы вам не обратиться к товарищу Зюганову? — с легкой иронией испросил он. — Ведь это он сейчас главный критик прогнивших буржуазных порядков и защитник всех бедных и униженных.
— Гражданин Зюганов — это соска-пустышка, резиновое изделие красного цвета со вкусом коммунизма, — с такой же иронией ответил я собеседнику. — А еще я воспринимаю этого человека как омерзительного торговца, на уличном развале продающего дедушкины ордена. Типа, тот давно умер, и теперь ему все равно. А если это покажется выгодным и безопасным, он с точно таким же лицом станет торговать еще вполне живой страной, чтобы сдать старушку на живодерню и заработать на этом немножечко шекелей*. Тьфу ты, мерзость!
Примечание авторов:* иначе визиты первого заместителя папы Зю пана Мельникова к американскому послу Майклу Макфолу, в компании других таких же оппозиционеров расценить невозможно.
Видимо, по ходу этого пассажа во мне проснулся младший архангел, потому что господин Жириновский, чуть отстранившись, с легким изумлением принялся разглядывать нечто зависшее чуть выше моей головы.
— Да, господин Серегин, — после некоторой паузы произнес он, — не любите вы гражданина Зюганова, ой как не любите… Но это, наверное, к лучшему, потому что мне тоже не нравятся подобные пережитки советской старины.
— Гражданин Зюганов не пережиток, а выродок, — рявкнул я. — Настоящих советских людей, сколько бы их ни осталось в вашей действительности, я буду подбирать, восстанавливать до полной функциональности, и снова пристраивать к делу, скорее всего, у себя в Метрополии. У вас там уже сменился цвет времени, а у меня такие люди по-прежнему нужны, чем больше, тем лучше. У вас в ближайшее время вырастет новая формация патриотов и государственников, и именно за этими людьми будет будущее, а не за Гайдарами, Черномырдиными, Чубайсами и Зюгановыми. Ваши последователи могут войти в эту железную когорту, а могут так и остаться сборищем деструктивных фриков, которых, чтобы мусор в доме не валялся где попало, собрали в коробку от ксерокса с наклейкой «ЛДПР».
— Хорошего же вы мнения о нашей партии… — проворчал Жириновский.
— Мнение такое, какова она есть, эта ваша партия, — парировал я. — Тщательнее надо подбирать соратников, чтобы среди них потом не вылезали люди с криминальным прошлым, главари организованной преступности и бенефициары заказных убийств. И это только вишенка на торте — какие только придурки за тридцать последующих лет не были депутатами вашей думской фракции! От одних вы избавлялись сами, другие перебегали от вас к конкурентам, третьи становились фигурантами уголовных дел и навсегда пропадали в недрах пенитенциарной системы. Ну и как же иначе, если вы просто продавали места в избирательных списках любому, кто согласен был выложить определенную сумму?
— И зачем же вы позвали меня для этого разговора, если я такой плохой? — огрызнулся лидер ЛДПР.
— В истории Государства Российского Владимир Вольфович Жириновский — персонаж безусловно положительный, — сказал я. — Именно поэтому мы с вами сейчас и разговариваем. Остальное можно исправить некоторыми специальными мерами, в том числе и грантами, какие я могу выделять вашей партии на осуществление политической деятельности. Лишь бы она, эта деятельность, велась в правильном направлении. Капиталистические отношения в России, раз уж она пошла этим путем, должны развиваться естественно, а не насаждаться силой, через мошенническую приватизацию государственной собственности за несколько процентов от ее стоимости, и на деньги, выделенные, между прочим, тем же государством «нужным людям». Государственная собственность должна существовать там, где необходимо, а частная — там, где уместно. Богатство страны должно измеряться по благосостоянию самых широких кругов населения, а не по капиталам скороспелых миллиардеров, взлетевших из грязи в князи милостью царя Бориса Второго Всепьянейшего. Государство Российское должно быть сильным и авторитетным, опирающимся на индустриальную мощь, а не на экспорт энергоносителей и металлов в слитках по демпинговым ценам. Союзники должны его уважать, а враги — бояться до расслабления прямой кишки. Армия должна быть такой, чтобы блок НАТО, если, конечно, переживет мое императорское неудовольствие от его поведения, трясся от ужаса при каждом подозрительном шевелении на востоке. По-иному с этими господами нельзя: того, кто демонстрирует слабость, они воспринимают как еду, а не как равного партнера. И на этом у меня все. Получится у вашей партии придерживаться такой программы — тогда именно вокруг нее будет концентрироваться будущий патриотический консенсус. А если нет, то вашу ЛДПР ждет судьба вечной оппозиции.
— А вы уверены, что он будет, этот самый консенсус? — проворчал мой собеседник. — А то сейчас у нас такой бардак, что сколько людей, столько и мнений.
— На самом деле в умах такой консенсус у вас существует уже сейчас — вот, любуйтесь, — сказал я, подвешивая над столом голографическое изображение результатов глобального психосканирования. — Процентов семьдесят населения ждут второго пришествия Вождя и Учителя, имя которого они впишут в свои сердца. Этот человек в вашей действительности присутствует, и его имя мне известно, только оно пока ничего не говорит гражданам вашей России. Поэтому в политическом поле имеет место какофония мнений, явка на выборах, бывает, не достигает и двадцати пяти процентов, а в моем личном прошлом в девяносто шестом году господина Ельцина на президентскую должность натягивали в два тура, как сову на глобус. Больше в истории новой России такого безобразия, как миноритарный президент меньшинства, не сумевший вчистую выиграть первый тур, не было никогда. Вы на эту роль в силу некоторых особенностей происхождения и сценического амплуа не годитесь категорически, но почему бы вам с этим человеком не составить тандем из лидера нации, занимающего президентскую должность и харизматичного лидера парламентского большинства, одновременно главы законодательной власти? Обычно в соправители России набивались премьер-министры — люди глубоко вторичные и, как правило, являющиеся ставленниками скороспелой крупной буржуазии. Положительные персонажи на этой должности всплывали редко и очень ненадолго*. Поэтому должность это чисто техническая, и ставить на нее надо хороших хозяйственников и организаторов, а не безответственных политиканов и жуликоватых бизнесменов.
Примечание авторов:* о Михаиле Мишустине, хорошем премьере, который надолго, Серегин пока не подозревает.
— Господин Черномырдин у нас как раз считается хорошим хозяйственником, — усмехнулся господин Жириновский.
— Вот именно, что считается, — парировал я. — Газпром создавал не он, не он бурил скважины и прокладывал газопроводы. Этот человек пришел на готовое, после того, как все было сделано и отлажено, а сам не ударил и палец о палец. Залить в таких условиях Европу дешевым русским газом по демпинговым ценам, между прочим, за счет народа России — это никакая не заслуга, а самое настоящее государственное преступление. В не таком уж и далеком будущем этот человек раскрутит пирамиду государственных краткосрочных обязательств, которая неизбежно рухнет и погребет под собой остатки экономики России. Между прочим, в моем собственном прошлом тот дефолт был крупнейшей национальной катастрофой с момента распада Советского Союза. Финансовые пирамиды, в отличие от египетских, всегда рушатся, и любой хороший хозяйственник должен это понимать.
— Да, — сказал мой собеседник, — век живи, век учись. Думали, что это приличный человек, а он оказался полным подонком. По всему прочему могу сказать, что поговорили мы с вами очень интересно. Никогда не думал, что однажды меня тоже возведут на высокую гору и покажут царства земные и небесные. И ведь отказываться от вашего предложения никак нельзя… Во-первых, вы все равно сделаете по-своему, а во-вторых, я сам всю оставшуюся жизнь буду считать себя дураком. Силища в ваших руках неимоверная, и любого, кто воспротивится вашим устремлениям, вы скрутите в бараний рог и швырнете во тьму внешнюю. И ничего потом не останется как прежде. И в тоже время ваши политические принципы мне: нравятся: все четко, ясно и безО всякой примеси идейного бреда, на который горазды как товарищи марксисты, так и господа либералы-рыночники. Кстати, откройте тайну — почему именно Империя, а не республика и не федерация?
— Империя — это жестко централизованное государство с вертикально системой управления, система, наилучшим образом подходящая для огромных российских масштабов, — ответил я. — Республика у нас может быть только Новгородская, с эпитетом «боярско-купеческая», что вполне пригодно для страны «нормальных» европейских размеров. Что касается Федерации, то в этой политической конструкции видны явные признаки феодальной раздробленности. Царство, разделившееся внутри себя, не устоит, и эта истина не утратила актуальности с библейских времен. Однако там, в вашем мире, я ничего подобного устраивать не собираюсь. Точка исторического перелома, благоприятная для разворота на нужный курс, уже пройдена, и за отсутствием гербовой бумаги придется писать на оберточной, встраивая вертикаль власти в существующую аморфную конструкцию. Остальное это детали, которые можно обсудить и позже. Вы поймите, что не ломаю я российскую государственность, а только придаю ей дополнительные возможности.
— Сломать нашу государственность сейчас проще простого, починить гораздо сложнее, — проворчал Жириновский. — Однако, пожалуй, вы правы, и после моего общего согласия детали можно обсудить позднее… Хочется же пожить в стране, которую уже не надо будет стыдиться.
Что ж, осталось только вручить Вольфычу коммуникационный планшет, показать, как им пользоваться, и со всем почтением проводить туда, где посреди экзотического и очень крутого цветника коротали время совершенно обалдевшие телохранители и водитель. И это тоже своего рода дипломатия.
5 февраля 1992 года, 10:15 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Сегодня на прием ко мне попросился капитан Ибрагим Османов, проходивший на «Неумолимом» лечение от травматической ампутации руки. Поскольку в Тридесятом царстве у Лилии на такую процедуру, как отращивание утраченной конечности, потребовалось бы минимум три года, то Османову-старшему установили и приживили биомеханический протез цивилизации пятого уровня. С таким устройством хоть на пляж: покрывающая его псевдоплоть обладает свойством мимикриковать под тон окраски соседних участков натуральной кожи хозяина.
В общем-то, на всю процедуру должно было уйти до восьми-девяти недель, а не пять, как прошло с моей прошлой встречи с этим человеком, однако Валерия Доминика по каналам Воинского Единства заверила меня, что процесс прошел чрезвычайно быстро, и к настоящему моменту полностью завершен. Мол, если бы в Неоримской империи знали секрет госпожи Лилии и чудодейственной югоросской сыворотки, оборачиваемость тяжелораненых бойцов первой линии могла бы увеличиться почти в два раза.
Вот кто о чем, а неоримляне об оборачиваемости. Хотя, наверное, я к главврачу «Неумолимого» несправедлив, и такой предмет, как «круговорот ранбольных во фронтовой действительности» занимал еще советских врачей во время Великой Отечественной войны. Редкий солдат-победитель обошелся без пары ранений, а некоторые за время войны по пять-семь раз лежали в госпиталях и медсанбатах. Только товарищ Бурденко не мог рассчитывать через пару месяцев вернуть в строй безрукого-безногого инвалида, а для коллег Валерии Доминики подобное было в порядке вещей. Так что я поблагодарил госпожу доктора, как Патрон свою Верную, и дал Ибрагиму Османову добро на аудиенцию.
При встрече я увидел, что теперь у отца моего главного специалиста по мусульманскому вопросу ДВЕ руки, и то же подтвердил Истинный Взгляд. Организм, в том числе на уровне рефлексов нервной системы, уже настолько свыкся с искусственной конечностью, что пользовался ей абсолютно естественно.
— Добрый день, Ибрагим Мехмедович, — тепло поприветствовал я героя и орденоносца, — рад видеть, что вы в полном порядке.
— Добрый день, Сергей Сергеевич, — как-то по-особенному отмякнув, ответил мой визави. — Я действительно испытываю чувство нахождения в полном порядке, чего не было с момента того злосчастного ранения, и снова готов к труду и обороне. А еще меня переполняют самые положительные чувства от того, что вы сделали с моей страной и ее врагами. Для моего самочувствия это тоже немаловажно. Самостоятельно вытащить себя из болота за волосы и одолеть внешнего врага у нас как-то не получалось.
— На эпохальном двадцатом съезде КПСС, — с мрачным видом произнес я, — в вены Советской страны был впрыснут медленный яд, который и убил ее за тридцать пять лет, прошедших с той поры. Я имею в виду доклад Хрущева о культе личности. И вот ведь какое дело: в Америке в это время тоже боролись с культом личности, только Франклина Делано Рузвельта, и дым от этой борьбы стоял коромыслом. В частности, именно тогда в американскую конституцию был внесен запрет занимать президентскую должность более двух сроков одним человеком. Господин Клаус Шваб в те годы был совсем молодым, и никак не мог иметь влияния на политику, так что корни это явления гораздо глубже, и, быть может, даже уходят в историю происхождения европейского нацизма. Достаточно же просто заменить в идеологии понятие расы господ на «господствующий класс», которому можно все, и не размахивать этим постулатом перед профанами. Всем будущим жертвам постгуманизма можно будет рассказывать о всемогуществе рыночных отношений, которые сами порешают все проблемы человечества. Беда только в том, что своей главной проблемой господа постгуманисты считают само это человечество, которое, по их мнению, мешает этим людям самовыражаться.
— О господине Швабе я знаю из политинформаций, прослушанных здесь у вас на «Неумолимом», — с достоинством произнес Ибрагим Османов. — Сначала я думал, что это будет такое же скучнейшее занятие, как и в той, прежней жизни, но оказалось все совсем не так. О международных событиях ваши люди рассказывают точно, сочно и исключительно по делу, по большей части сопровождая свои слова наглядным иллюстративным материалом. Для человека с советским опытом это просто удивительное явление.
— Ничего удивительного в этом нет, — возразил я. — Каждый солдат должен знать не только свой маневр, но и то, с кем и за что он воюет. И занимаются у меня этим люди, убежденные в необходимости и правильности своей работы, а не те, что просто отбывают номер и делают все «на отвяжись». В вашей прошлой советской жизни все было совсем не так: настоящих коммунистов на должностях замполитов было лишь самое незначительное меньшинство, а основную массу карьерных политработников составляли будущие бизнесмены или вообще иуды, после перемены порядков ставшие активными врагами коммунистической идеи. Советский Союз пал не только из-за вредительской деятельности месье Горбачева, но и потому, что его управляющие и идеологические системы оказались переполнены деятелями без ума, чести, совести и каких-либо убеждений, кроме желания поделаться главными петухами в этом курятнике. Да что там замполиты — гражданин Лукьянов, самый вероятный претендент на должность президента и генсека в случае позорной отставки Горбачева, является ярчайшим представителем этой отстойной когорты. Там, где некоторые могли увидеть спасение, скрывалась только окончательная погибель, ибо представителям высшей номенклатуры, отчаянно цепляющимся за остатки былой роскоши, и в страшном сне не могло привидеться отдать власть кому-то вроде генерала Варенникова. Такое находилось за пределами их представлений, а значит, было исключено.
— Ну хорошо, товарищ Серегин, — вздохнул Ибрагим Османов. — Я уже знаю, что там, куда вы приходите, все заканчивается хорошо, а там, где вас не было, все очень плохо. Вы такой же, как и я, солдат своей страны. и поэтому я чувствую, что мы с вами одной крови. Но скажите, этот Клаус Шваб имеет какое-нибудь отношение к моему делу или вы упомянули его имя просто потому, что оно пришлось к слову?
— Сначала господин Шваб и в самом деле всплыл по ходу нашего разговора, — признался я, — но потом у меня появилась некая идея, чем вы могли бы заняться после консолидации ветеранов-афганцев в активную патриотическую структуру и кадровый резерв власти. Непосредственно руководить этим движением для вас, по моему мнению, мелко, так что я хочу предложить вам сменить род деятельности и перейти на разведывательно-исследовательскую стезю, подведомственную моей ипостаси Специального Исполнительного Агента, при том, что у меня, как у императора, в тех местах и временах нет, и не может быть, никаких интересов. Не смертному человеку в короне и при прочих регалиях вы будете служить, а при моем посредничестве самому Всевышнему.
— Я вас понял, и готов выслушать ваше предложение детально, — сказал Ибрагим Османов. — Дурного вы не поручите, а к трудностям мне не привыкать.
— Это пока не конкретное предложение, а только некоторые мысли Божьего Бича вслух, — признался я. — Для начала хочу сказать, что, когда я смотрю Истинным Взглядом на вас и самую последнюю синтетическую инкарнацию вашего сына Мехмеда, то плохо различаю, кто есть кто. А это рекомендация, потому что не каждому дано в мире Царьграда воспитывать султана Абдул-Гамида, будто нерадивого и испорченного недоросля, а также исполнять обязанности Наместника в Черноморских Проливах при императоре Михаиле Втором и товарище Сталине. Во всех трех случаях турок, желавших покинуть новозавоеванную российскую территорию, отпускали восвояси, а всех прочих никуда не гнали, а старались интегрировать в новое для них общество, для чего и нужен был Наместник из русских турок. Однако я помню, что именно вы вложили в вашего сына все те качества, что позволили ему высоко взлететь в особых обстоятельствах, когда крылья оказались развязаны, а клетка просто исчезла. Поэтому и вам стоит доверить самостоятельное задание. Вы согласны?
— Да, — с легкой улыбкой произнес Ибрагим Османов, — я признаю истинность сказанного вами и готов выслушать то, что вы хотите мне поручить.
— В последнее время, — сказал я, — мне вдруг стало ясно, что американская гегемония утратила для меня роль главного врага и объекта приложения основных усилий, превратившись в мальчика для битья. Разговаривать с этими людьми не о чем, потому что, даже под прицелом зависшего на орбите линкора, они непременно попытаются совершить какую-нибудь смертельную пакость, и, чтобы разгромить их в одно касание, сил у меня более чем достаточно. И чем выше мир на временной шкале, тем хуже в нем обстоят дела, что не предусматривает никакой тактики, кроме как «пришел, увидел, вынес на лопате». И самим же американцам, которых больше не будут одолевать безумные поползновения их же политиков, жить от этого станет только легче и веселее. Америка, насколько бы мерзко она ни выглядела в глазах Божьего Бича — это не причина, а лишь следствие того, что западным миром постепенно овладевает идеология постгуманизма, то есть прямая противоположность коммунизму, как учению о неизбежном светлом будущем человечества. Постгуманисты хотят построить светлое будущее исключительно для своего узкого круга, а всех остальных — или окунуть в ад кромешный, или просто уничтожить.
— Гитлер? — спросил мой собеседник.
— Гитлер и его миньоны — это только самые заметные, но далеко не первые и не последние представители этой породы, — сказал я. — Предшественником оседланного демоном Адольфа был поклонник Вагнера Хьюстон Чемберлен, а еще раньше имел место лорд Пальмерстон, он же старик Пэм. Тот считал, что настоящими людьми являются только англичане, а остальные народы — это не более, чем говорящие двуногие животные. Приходилось, знаете ли, иметь дело с этой пакостью в мире Крымской войны. Именно тогда я впервые ощутил в ноосфере тухлый привкус немотивированной злобы и безграничной лживости. В мире Бородинского сражения, как и во всех предшествующих, подобного еще не было.
— В таком случае впишите в когорту предшественников господина Шваба англичанина Томаса Мальтуса, демографа и священника, напугавшего человечество голодом и болезнями, вызванными неконтролируемым ростом населения, — заметил мой собеседник. — И по хронологической шкале все получается вполне логично, и по идейной составляющей тоже. Британия с начала шестнадцатого века активно сбрасывала лишнее простонародье и младших сыновей знати в колонии, и только потом преподобный Мальтус подвел под этот процесс теоретическое обоснование. И, кстати, если до него исход лишнего населения происходил, так сказать, самотеком, то с середины девятнадцатого века Австралию и Южную Африку начали осваивать на государственном уровне. Отправка в колонии в качестве альтернативы смертной казни разного преступного элемента, в том числе уличных воровок и проституток, можно посчитать разновидностью европейского гуманизма с бесстрастным лицом британского судьи, которого вообще не волнуют такие эфемерные понятия, как правда и справедливость. Главное, чтобы все было по закону.
— Все верно, — кивнул я, — при этом законы в Британии с древнейших времен писали люди, которым ровным счетом было плевать и на правду, и на справедливость, и на совесть. А еще мне подсказывают, что в тамошнем суде бывали случаи, когда обвинитель заявлял, что доказательства виновности подсудимого являются государственной тайной Соединенного королевства, и судья принимал его слова на веру. Но и это — только лишь следствие чувства неумеренной алчности, какое с самого ее начала охватило всю западную цивилизацию снизу доверху. Англосаксы в этом деле на первом месте, но остальные тоже хороши. И не стоит думать, что запредельной эксплуатации подвергались лишь народы в африканских и азиатских колониях. На самом деле это не так. Испания насиловала Нидерланды, доставшиеся ей в ходе династических пертурбаций, Англия — Ирландию, а Венгрия — Словакию и Хорватию. Венгры вообще никогда не были самостоятельной нацией, но вот в ходе административной реформы в Австрийской империи под управление из Будапешта отдали территории с иноязычным населением — и понеслись ретивые, так, что не остановишь. Но и это еще не сам постгуманизм как он есть, а всего лишь питательная среда, благоприятная для его возникновения. Зерна идей о расе господ и исключительной американской нации, проживающей в Граде На Холме, падали на весьма благоприятную почву, а потому быстро прорастали ядовитыми всходами. Однако тут есть один вопрос, совершенно мною не раскрытый по причине отсутствия соответствующего специалиста. Я имею в виду исламский мир, который ни в коем случае нельзя считать производным от иудео-христианской цивилизации Западной Европы и Северной Америки. Определенный обмен идеями там присутствовал, но не более того.
— Что вы имеете в виду? — насторожился мой собеседник.
— Меня тревожат примеры лютого, нечеловеческого зверства, которое турки-османы и их предшественники арабы времен расширения Халифата проявляли в отношении побежденного и завоеванного христианского населения, — ответил я. — Примеров тому — превеликое множество. И, кстати, в ваши и совсем недавние времена подобную погань мне пришлось давить ударами из космоса и налетами бомбоштурмовой авиации в Пакистане и Афганистане, где исламские постгуманисты, прорезавшиеся из кондовых консерваторов после так называемой Апрельской революции, прекрасно стакнулись с европейско-американской разновидностью таких двуногих. Впрочем, вам это явление отлично известно на собственном опыте.
— Да, известно, — подтвердил мой собеседник, машинально огладив искусственную руку, — и могу сказать, что к нормальному исламу оно, это самое явление, не имеет никакого отношения.
— Там, в моем личном прошлом, — сказал я, — президент Буш-младший, сынок Буша-нынешнего, даже объявил войну мировому исламскому терроризму, посмевшему укусить дающую руку, но, как и всегда, когда пожар пытаются залить керосином, эта борьба не привела ни к чему хорошему. Как мне доложили, через двадцать лет эта затея закончилась эпическим провалом и бегством американцев из Кабула — то ли в силу того, что против идей нельзя воевать только при помощи бомбардировщиков и рейдов спецназа, то ли потому, что американцы, как всегда, сделали ставку на вороватых и безмозглых марионеток из местных. Такого мир еще не видел: взлетающие из Баграма американские транспортники и судорожно цепляющиеся за их шасси добровольные помощники оккупантов, которых просто бросили на произвол судьбы. Суета, крики отчаяния и оторвавшиеся уже в воздухе тела, падающие и разбивающиеся насмерть. И это тоже постгуманизм как он есть, потому что из Сайгона янки вывозили самолетами даже младенцев, которых вьетнамки легкого поведения нагуляли от американских солдат. Впрочем, этот эксцесс, опять же, произошел на американской стороне конфликта, про которую я и так знаю очень много, а потому сейчас меня интересуют их противники. Я хочу знать, с чего все началось (ибо пророк Мухаммад своих последователей ничему подобному не учил) и какими путями с этими идеями можно бороться, помимо полного истребления их последователей. Такое тоже возможно, но только в том случае, если ситуация дойдет до того же накала, как в Содоме и Гоморре. С этой целью вас после специальной подготовки планируется внедрять в различные исламские сообщества в доступных мне мирах от тринадцатого века и позднее. Вам не потребуется никого вербовать или наставлять на путь истинный — из ваших рапортов я хочу знать, в какие догматы исламской религии эти люди верят истово, в какие не очень, чего желают от жизни или, наоборот, боятся, как грешат и что считают праведностью. Поэтому я и назвал эту деятельность разведывательно-исследовательской.
Некоторое время Ибрагим Османов молчал, обдумывая услышанное, потом заговорил:
— Пожалуй, такое задание не будет противно ни моим убеждениям, ни воинской чести, если, конечно, вы не обрушите на грешников огненный дождь. Нет, я выполню ваше задание и в таком случае, но мне тяжело будет знать, что люди, с которым я свел знакомство, уже обречены, и нет им ни спасения, ни даже прощения.
— Нет, — ответил я, — огненный дождь — это совсем не мой метод. Даже воюя с исключительной заокеанщиной, я не обращал в пылающие руины американские города и не засыпал поля Канзасщины и Оклахомщины радиоактивным пеплом. Если придется обрушить свой гнев на какое-то сообщество — неважно, в тридцатом веке или в двадцать втором — то я могу гарантировать, что все непричастные к злодеяниям выживут и будут подвергнуты перевоспитанию, по возможности, без смены основной идентичности, а виновных будут судить и делить на тех, кого еще можно исправить при жизни, и тех, по кому горючими слезами плачут мезозойские хищные динозавры. Вот и весь мой модус операнди.
— Хорошо, — кивнул Ибрагим Османов, — в таком случае я пойду на ваше задание с чистым сердцем. Однако прямо сейчас могу высказать предположение по поводу своих соплеменников-турок. Дело в том, что они активно принимали на службу на самые высокие должности перебежчиков-христиан, лишь бы те согласились отвергнуть веру своих отцов и принять ислам. Возможно, именно через них деструктивное европейское мироощущение проникло в ряды мусульман.
«А ведь это мысль, Серегин! — проворчала энергооболочка. — Европейское христианское ощущение дуалистично. Для этих людей есть Бог, персонифицированный во Христе, и есть Сатана. Догмат о Троице для них пустой штамп, не насыщенный никаким содержанием. Мысль о том, что христиане и мусульмане верят в одного Творца, называя Его по-разному, просто не укладывается в их маленьких костяных кастрюльках. Таким образом, отвергая Христа и деву Марию, которых, кстати, в исламе чтят как Святого Ису и мать его Марьям, эти люди считают, что поступают на службу Сатане, и начинают творить такое, что не налезает ни на одну нормальную голову. А потом это входит в обычай, потому что так делали все».
«Да, — подумал я в ответ, — первые перебежчики могли привнести это мироощущение в турецкое общество, после чего процесс стал самоподдерживающимся. А еще эти люди должны были ненавидеть тех, кто устоял перед соблазном сменить веру на карьеру, и со временем эта ненависть и злоба тоже должны войти в обычай. Однако я думаю, что это еще далеко не все причины исламской версии постгуманизма, поэтому сначала — полевые исследования, совмещенные с самым тщательным психосканированием, и только потом — выводы. И на этом все».
Однако Ибрагиму Османову выводы энергооболочки я пересказывать не стал. В своей полевой работе он должен самостоятельно подтвердить или отвергнуть такое предположение, общаясь с подобными перебежчиками, которые никак не заподозрят в нем ни европейца, ни христианина, ибо он ими не является ни в каком виде. И пусть в мире начала семнадцатого века Османская империя после моего вмешательства пала в прах, но остались же Левант, Египет, Магриб, а также другие осколки былого великолепия, где подобных ренегатов европейского происхождения, пожалуй, столько же, сколько блох на уличной барбоске. И даже Афганистан с Пакистаном тут не исключение: почти сто пятьдесят лет в том регионе с самыми неприкрытыми колониальными намерениями орудовали англичане — завоевывали одни территории и терпели поражения на других. Только перед тем, как принимать решения, знать это требуется совершенно точно.
И тут, слышимый только мне, прогремел гром и прозвучал Голос:
«Ты совершенно прав, Сын Мой — и по части Моисея, что продолжил веровать в Ваала, а потому с легкостью презрел заповедь „не убий“, и по части ренегатов, которые, меняя веру, не замечали в исламе меня, а потому обращались напрямую ко Злу. Прав ты и в том, что сначала нужно выявить причину деструктивного воздействия, и только потом браться за меч. В случае, если это будет необходимо для спасения человечества, даю тебе карт-бланш на самые радикальные действия. Бип-бип-бип-бип…»
Ну, вот и поговорили с Небесным Отцом. Все точно, конкретно и строго по делу. Намерение добраться до истины при этом у меня только усилилось.
— Значит, так, Ибрагим Мехмедович, — сказал я вслух, — мне только что поступили некоторые новые вводные, но ничего из того, что между нами уже было сказано, они не меняют. Сейчас вы спускаетесь вниз и приступаете к своему первому заданию, какое между нами подразумевалось изначально. И это тоже нужно делать — чем быстрее, тем лучше. Как только это задание будет выполнено хотя бы в первом приближении, вы подберете человека, который займет ваше место, и приступаете к подготовке на агента-исследователя. И помните, что добрым у меня всегда будет доброе, а злым — злое.
5 февраля 1992 года, 21:15 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Сегодня вечером (то есть в Москве девяносто четвертого года было раннее утро) со мной на связь через планшет вышел господин Жириновский и сообщил, что хотел бы совершить хотя бы краткую экскурсию по доступным мне мирам. Ведь я знаю о нем все, а он обо мне — только то, что ему показали на «Неумолимом». А так между настоящими партнерами дела не делаются. Вольфыч, конечно, нахал, но в справедливости замечания ему не откажешь. Если я желаю сотрудничать с ним без ограничений, то придется относиться к этому человеку как к любому соседу с фланга и союзнику. Иначе невместно. Только одно условие: никаких водителей-телохранителей, а также Павла Гусева нам в этом визите не надо. Ведь хозяин «Московского комсомольца» — нам технический, а не политический союзник. На том и договорились.
Встречали важного гостя мы вдвоем с Коброй. Гроза Драконов к главному либерал-демократу относится не очень хорошо, но с моим выбором опорного политика спорить не стала, ибо при всем богатства выбора среди разных политиков все прочие — это пирожки ни с чем, и только Жирик с яйцами.
— Добрый день, Владимир Вольфович, — сказал я. — В первую очередь позвольте представить вам мою соратницу бойца Кобру, в миру имперскую маркграфиню Нику Константиновну Зайко, иначе именуемую Темной Звездой и Грозой Драконов. Мусульмане считают эту женщину воплощением демоницы Аль-Уззы из доисламского пантеона, а японцы — инкарнацией их прародительницы богини Аматерасу. Мы с Коброй как Инь и Янь — она адепт Хаоса, а я служу Порядку, но враги и друзья у нас общие, поэтому мы не боремся, а сотрудничаем, из-за чего, бывает, проистекают моменты, которые старик Гегель счел бы невозможными. И так же в политике. Если два лидера с разными убеждениями одинаково любят свою страну и желают ей добра, они будут дружно грести в лодке ради общей цели, а не грызться из-за власти, зачастую прибегая к помощи внешних сил.
— Добрый день, господин Серегин, — ответил Жириновский, — и госпоже графине тоже желаю здравствовать. С вашей мыслью о том, что настоящие патриоты своей страны всегда будут сотрудничать ради общего блага, народа я полностью согласен. А теперь, если возможно, закончим с преамбулами и отправимся в путь по мирам.
— Да будет так! — провозгласил я. — Первая станция — мир Истинного Олимпа, Великая Тевтония, стольный град Тевтонбург, бывший Адольфбург.
Тысяча двести тридцать пятый день в мире Истинного Олимпа, полдень, Стольный град Тевтонбург, торговая площадь
Всего один шаг — и Серегин со спутниками оказались посреди главной торговой площади Тевтонбурга. Когда-то, в прежние времена до херра Тойфеля, тут, у подножия Храмовой горы, располагался один из крупнейших городских форумов. Тогда тут не торговали — горожане приходили на это место, чтобы обменяться новостями, почитать местную доску объявлений, написанных белилами на специальной кирпичной стене, себя показать и людей посмотреть. Впрочем, и после завоевания не появилось такого безобразия, как на восточных базарах, когда торговые ряды занимают все отведенное место. Вместо того лавочки и магазинчики окружали это место по периметру и плотно теснились в нескольких прилегающих улочках, а центр свободного пространства заняла добротно построенная капитальная виселица, предназначенная для разного рода нарушителей городского спокойствия. Впрочем, энергетику от этих казней тоже слизывал херр Тойфель, не представлявший, как можно пронести ложку мимо рта.
Однако после того, как злобного мизерабля выкинули во тьму внешнюю, устрашающее сооружение осталось без работы. Нет, разных обормотов в Тевтонбурге меньше не стало, по крайней мере, в заметных количествах, но одних приговоренных к высшей мере принудительно депортировали в мир Содома и умывали руки (чему способствовало появление постоянного портала), а других (которых не соглашались принять к себе ни Серегин, ни магистр Гапке) продавали в рабство амазонкам. Такое вот милосердие по-тевтонски. Кстати, с недавних пор Победитель херра Тойфеля безоговорочно забирал к себе всех малолетних преступников и преступниц, ибо однородный контингент Метрополии нуждался в разбавлении свежей кровью, да и негоже бросать на произвол судьбы малых и сирых, с самого начала жизни поставленных судьбой в униженные обстоятельства.
Более того, любой житель Великой Тевтонии, явившийся к порталу, мог заявить, что утратил законные средства к существованию, а потому желает добровольно покинуть этот мир. Прежде это означало желание лечь на жертвенный алтарь, а теперь мелкий полицейский чиновник вносил имя заявителя в особую книгу, после чего обратной дороги уже не было. Попадались в этом потоке и удравшие из дома детки состоятельных родителей, однако и для них никто не делал исключений, пропуская нарядных барчуков и барышень так же, как оборванных беспризорников и беспризорниц. Несчастным родителям господин Серегин казался кровожадным ненасытным Молохом, глотающим их чад, а тот всего лишь давал всем, кто пришел к нему с чистым сердцем, свою Любовь и возможность войти в Жизнь Вечную.
И вот в эту-то смесь самого кондового европейского Средневековья и нацистской Германии (ибо символика и атрибутика никуда не делись) попал Владимир Жириновский. Посмотрите направо — там германский шуцман во всем его великолепии. Посмотрите налево — там шествует дебелая кухарка из хорошего дома, в чепце и темном платье, а за ней пара мускулистых сервов, сгибаясь под тяжестью, тащат с рынка покупки. Посмотрите вокруг — там своими делами занимается немалое количество самых разных людей, которых никак нельзя принять за современных европейцев, и обстановка такая брутально-готическая, мрачная, несмотря на солнечный полдень. Посмотрите прямо — там виселица, как вишенка на торте…
— Где мы? — почему-то вполголоса спросил ошарашенный главный либерал-демократ.
— Я же говорил, — ответил Серегин, — это мир Истинного Олимпа, самый нижний из тех, где люди могут жить без того, чтобы их существование поддерживалось специальными методами. Именно тут свили свое гнездо античные олимпийские боги, и сюда из одного искусственного мира бежал сынок нашего Сатаны херр Тойфель вместе со своими нацистскими последователями. Сатанинское отродье мы выкинули во тьму внешнюю, лучшие из лучших из тевтонов сразу же последовали за нами в другие миры, а просто лучшие делают это по мере готовности. Пройдет еще немного времени — и на этом месте останутся только самые лежачие камни, под которые не затечет никакая вода. Если вы убедились, что это место реально существует, тогда идем дальше, ибо никаких дел у нас тут нет и быть не может. Можно, конечно, заявиться на вечеринку к Дионису…. Но, во-первых, начнется это мероприятие только через несколько часов, ближе к вечеру, во-вторых, вряд ли вам понравятся приставания толпы вдрызг пьяных менад, липких от пота и пролитого вина. Заполучить ребенка от мужчины из верхнего мира для местного женского пола — это все равно что у вас выиграть миллион долларов в лотерею.
— Нет, — ухмыльнулся Жирик и замахал рукой, — женщин я люблю, конечно, но пьяные бабы меня не интересуют ни в каком виде, менады они там или нет… Хотя со стороны глянуть можно… Но в другой раз. Сейчас давайте проследуем дальше по маршруту.
— Хорошо, — ответил Серегин. — Следующая станция — Проклятый мир Содома, ранее запретный город Ниц, а ныне Тридесятое царство. Одна нога здесь, другая уже там.
Тысяча сто восемьдесят седьмой день в мире Содома, вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, площадь Фонтана
Шагнув через портал, Владимир Жириновский попал прямо на площадь Фонтана. А тут своя сказка — не страшная европейская, а волшебная восточная. Солнце уже укатилось за горизонт, на стремительно темнеющем небе прорезались первые звезды, на башнях-пагодах зажглись разноцветные магические фонарики, и так же разными цветами переливались струи Фонтана. В воздухе пахло миррой и ладаном, а где-то в отдалении играл духовой оркестр, обещая активный отдых после тяжелого дня, заполненного учебой и тренировками. Контраст с предыдущим миром был столь силен, что главный либерал-демократ непроизвольно зажмурился и глубоко вдохнул местный воздух, густой от ароматов, с непривычки пьянящий. На лице его появилась улыбка сытого кота — зрелище довольно редкое. Он жмурился и, потирая подбородок, с откровенным удовольствием оглядывал представшую взгляду картину.
— Значит, так, — сказал Серегин. — Правила этого мира гласят, что хорошие люди в нем первым делом посещают госпиталь, где проходят обследование здоровья и на восемь часов ложатся в специальную релаксационную ванну. Завтра утром вы почувствуете себя другим человеком и скажете мне спасибо. А сейчас идемте, это недалеко.
Тысяча сто восемьдесят восьмой день в мире Содома, ночь, Заброшенный город в Высоком Лесу, площадь Фонтана
Обучающий сон Владимира Жириновского, главного либерал-демократа, смутьяна и возмутителя спокойствия
Погружаясь в магическую ванну этого удивительного госпиталя Тридесятого царства, я был охвачен приятным чувством, доселе мне незнакомым. Это было какое-то всепоглощающее спокойствие, умиротворение. И еще во мне горел интерес. Интерес ко всему происходящему и тому, что ждет меня и мою страну в будущем, которое отныне будет совсем иным, нежели было предначертано естественным ходом событий. И какой-то детский восторг поднимался из самых глубин моей души — и вот это уж было совсем непривычно.
Я никогда не верил в чудеса. Я рано повзрослел. Детство мое было бедным и не особо счастливым. Сказки и волшебные истории мне никто не читал. Так что я приучился относиться к жизни практически, не ожидая от нее каких-то подарков. Все, чего я добился, было исключительно результатом моего упорного умственного труда и настойчивости. Ни разу не встречался на моем пути добрый волшебник — то есть тот, кто сделал бы для меня просто так что-то доброе или полезное. Собственно, у меня и друзей-то не было… разве что в школьном возрасте. Я слишком хорошо видел природу людей — в большинстве своем лживых и завистливых, порой не способных видеть дальше собственного носа. То, что я это вижу, им не нравилось. Хотя бы более-менее порядочных было среди них мало… И поэтому мои взаимоотношения с людьми обычно не выходили за рамки приятельски-деловых.
С женщинами все было не то что сложно, но как-то тускло. Я так и не встретил ту великую любовь, которая могла бы озарить мою жизнь светом, придать ей особенный смысл. Хотя мечтал об этом еще до недавней поры, пока не сказал себе, что время для подобных мечтаний уже прошло. Бывало, что я увлекался, но все это, однозначно, было далеко не то, о чем писали поэты. Лишь один-единственный раз я почувствовал тот зов сердца, что не обманывает — его ни с чем не перепутаешь. Но, увы, я сам тогда в силу застенчивости упустил свой шанс, о чем жалею и до сих пор… Жена? Ну, жена — это привычка, можно сказать, атрибут. С ее стороны я также не замечал особой страсти, и семейная жизнь была по факту лишь данью традиции, ведь любой имеет право на тихую гавань. Впрочем, наверное, все к лучшему. Романтические истории требуют большой отдачи и зачастую серьезных жертв. Не один Ромео напоролся на кинжал, споткнувшись о Джульетту. Если бы я посвятил себя любви, то на работу энергии уже бы не осталось, и я не стал бы тем, кем являюсь. За успех всегда необходимо чем-то расплачиваться… Так что, пусть мне и не дано было пережить окрыляющего чувства, взамен я получил много другого. Так уж все устроено в этом подлунном мире — если где-то имеется недостаток, то где-то появляется избыток.
Впрочем, рассуждать об «этом мире», в свете всех последних событий, уже как-то некорректно. Чудеса, самые настоящие, готовы обрушиться на наш мир, захватывая и меня в свой буйный круговорот. Об этом еще почти никто не знает, но они уже нависли над нашим миром, точно готовая сорваться горная лавина. И я одним из первых — званых, и в то же время избранных — буду стоять у истока этих изменений. И приходит отчетливое осознание, что по ходу грядущих событий все мои прежние представления о сути вещей неизбежно претерпят существенную трансформацию… И это уже происходит, ибо нельзя встретить Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего, и остаться прежним. Некоторые через это знакомство и вовсе лишаются жизни, а перед другими открываются головокружительные перспективы. Поэтому я знаю, что из этой ванны выйду уже другим человеком. И смутные мечты начинают тесниться в сознании, когда под тихий мелодичный звон я постепенно погружаюсь в особенное состояние…
Мои мысли словно бы кто-то направляет, но это не похоже ни на морок, ни на гипноз. Вроде я сплю, но сон в этой ванне — не совсем сон в привычном понимании. Я осознаю реальность, однако большая часть восприятия сосредоточена на образах, которые вижу отчетливо и ясно, и всему этому сопутствуют запахи и звуки. Между тем я не просто зритель. Магический сон я смотрю через призму собственных идей, убеждений, душевных порывов, воспоминаний, озарений и заблуждений — и при этом как будто вижу и собственную суть, как она есть. Мне многое открывается, но так, что описать этот процесс затруднительно. Непостижимым образом истина — та, неуловимая, которую в обычном состоянии можно лишь слегка нащупать во тьме — начинает сиять всеми гранями и проникать в мой разум, как бы сама раскладываясь по пустующим полочкам.
И при этом я вижу всю историю того, кто спасает миры. Как его назвать? У него много титулов и должностей. С самого начала своей великой миссии он был просто капитан сил спецназначения Серегин. Таким, как Федоту-стрельцу, обычно говорят: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». И они приносят — иногда неожиданное, но самое нужное, потому что не знают слова «невозможно». Провалившись на самое дно Мироздания, где правили бал эллинские боги и отродье Сатаны, капитан Серегин не отчаялся, не опустил рук, а принялся, раздавая удары и применяя свои умения, выбираться оттуда, откуда вырваться обычному человеку было невозможно. Но у него все получилось. Он шел вверх по мирам, увеличивая свое воинство за счет всех потерянных, оскорбленных и униженных, тем самым приобретая все большее могущество и обрастая новыми титулами. Он говорил добровольцам-неофитам: «Я — это ты, а ты — это я», не обращая внимания на пол, нацию или расу откликнувшихся на его Призыв (подобная идея просто невозможна для нашего испорченного мира). И все это время с ним были гражданские, что изначально попали вместе с ним и его бойцами в другой мир… Никто не был брошен и забыт, всем достались занятия по душе и по силам.
Да, это было эпическое путешествие. Под покровительством Всевышнего этот человек (а с некоторых пор еще и младший архангел) побеждал зло там, где оно проросло крепкими корнями. Сначала это были нижние миры, где существует магия и ее источники. Там Серегин набрал, обучил и оснастил свое первое войско из девочек, которых специально выращивали для того, чтобы принести в жертву злому божеству и из боевой разновидности женщин особой остроухой расы. И только потом ему были открыты ворота в миры нашего прошлого. И в них Серегин исправлял историю, поворачивая ее на праведный путь, отражал нашествия злобных кочевников на земли мирных славян, улаживал Смуты и утрясал династические неурядицы… С лязгом скрещивались мечи и сабли, свистели в воздухе стрелы и гремели ружейные залпы, враги погибали, как трава под косой, путь его войска был полит кровью и усыпан терниями, но только так можно было предотвратить кратно большие злодеяния и бедствия. Закончив в очередном мире свое дело, Серегин с войском отправляется дальше, но все равно продолжает присматривать за уже пройденными мирами, стараясь не допустить, чтобы события там вернулись в неправильное русло.
Так, например, когда Серегину стало известно, что после разгрома Батыя каган Угэдей, несмотря на предупреждения, задумал повторный поход на Русь, дабы положить ее пусту, Бич Божий небольшими силами совершил набег на полевую монгольскую ставку и вырезал потомков Потрясателя Вселенной до последнего самого захудалого царевича. Была держава Чингисидов от Черного до Японского моря — и вот ее уже нет, ищите такую в мусорном ведре истории. Столкнувшись с глупым упрямством власть имущих, этот человек становится безжалостен и леденяще жесток, но его гнев редко падает на головы простонародья. В первую очередь, считает он, за совершенные глупости должны расплачиваться явные и тайные правители, во вторую — генералы, в третью — те, что добровольно взяли в руки оружие, чтобы пойти в грабительский поход. И более никто. И только если весь народ одержим кровавым безумием, Бич Божий обращает его в ничто, будто такие никогда не жили на свете.
И его Патрон, Творец Всего Сущего, всемерно одобряет действия верного Паладина, присылает ему подкрепления и пополнения, а также наделяет новыми титулами и возможностями. Таким вот образом, через помощь Свыше, Серегин получил в распоряжение из соседней исторической ветви галактический линкор планетарного подавления «Неумолимый» с командой из бессмертных и бестелесных псевдоличностей, обитающих в недрах центрального компьютера корабля. Любой другой от такого знакомства впал бы в истерику, но Специальный Исполнительный Агент, не моргнув и глазом, принял у команды «Неумолимого» Страшную встречную клятву, после чего обзавелся новой боевой единицей и дополнительным титулом галактического императора. Правда, поначалу и сам линкор находился в таком плачевном состоянии, что годился только на разделочную верфь, и императорский титул тоже не был в ходу за пределами его корпуса. Однако в Галактике строят прочно, с возможностью самовосстановления, были бы так называемые расходные материалы, поэтому Серегин не сложил руки и стал такие возможности изыскивать. Как я уже говорил, такого деятельного человека, не знающего слова «невозможно», среди моих знакомых, пожалуй, и нет. Впрочем, на уровне миров двадцатого века без большой и тяжелой дубины под рукой делать ему было бы нечего, поэтому все старания должны были окупиться сторицей.
Гремя огнем, сверкая блеском стали, воинство Божьего Бича катилось через миры, переделывая их в лучшем направлении и одновременно усиливаясь качественно и количественно. Мне показали, как истребители типа «Стилет» из бортовой авиагруппы линкора сбивали лазерными пушками над Ледовитым океаном огромные американские бомбардировщики, несущие атомные бомбы к советским городам, и те, объятые огнем валились с небес один за другим. Маленькому Володе Жириновскому в том году исполнилось семь лет, и он только что должен был пойти в школу… Это и его тоже защищали от внезапного уничтожения неистовые фурии в кабинах галактических истребителей. В семьдесят шестом году «Неумолимый» нанес с орбиты уничтожающий удар по позиционным районам американских стратегических ядерных сил, а в восемьдесят пятом влет перестрелял лазерами дальней самообороны все стартовавшие вражеские ракеты.
Но Серегин не ограничивался лишь обороной российских пределов от внешнего врага. Наделенный полномочиями Свыше переделывать миры в соответствиями с велением совести, он пинком открывал двери и в Зимний дворец и в Кремль, затем разговаривал с их главными обитателями когда вежливо, а когда и не очень. Из царей после его визита на своем месте усидел только Александр Второй, можно сказать, главный либерал-демократ своего времени. Главная же цель Специального Исполнительного Агента — не ломая существующей на тот момент структуры российского государства, сделать его удобней и комфортней для жизни основной части населения.
Абсолютная монархия, Советская власть или демократия для этого человека — не более чем вывески, под которыми власть должна вести себя ответственно: не отрываться от народа, не забывать о его нуждах и печалях и помнить, что население в Российской державе должно быть многочисленным, разнообразным, здоровым и благополучным с материальной точки зрения. И, главное, власть имущим следует помнить, что чиновников, хоть всех сразу, на своих местах заменить можно (этот процесс называется революцией), а вот тех, кто пашет, сеет, спускается в шахты, добывает нефть и газ, а также плавит металл, заменить не получится. И со стороны Серегина это не просто благие пожелания, а прямые распоряжения, подкрепленные данными свыше полномочиями. И если с одними лидерами он разговаривает вежливо, то другим для лучшей доходчивости не стесняется постукивать рукоятью меча по голове.
Не об этом ли мечтал и я? Я мечтал, но прекрасно понимал, что осуществить все это едва ли возможно. Естественно, мысли о вмешательстве Высших Сил я не допускал, полагая, что у Всевышнего есть свой особый замысел относительно будущего нашей Земли. Я лишь стремился хоть слегка вникнуть в этот замысел, много размышлял, и по возможности старался сделать хоть что-то, что хотя бы немного поспособствует величию нашей страны. Впрочем, в далекое будущее, лет этак сто пятьдесят вперед, я смотрел с оптимизмом. Жаль лишь было, что ни я, ни мои современники не увидим этого будущего, где Россия достигнет своего расцвета, который потом продлится долго-долго… Публично я это не озвучивал, но любил представлять, каково будет жить в этой прекрасной России, распростершейся от Ла-Манша до Индийского океана. И я бы тоже, как и Серегин, желал, чтобы это была Империя.
Мне казалось, я в общих чертах знал, как этого достичь. Другое дело, как все это воплотилось бы в реальности… Наша прегнусная действительность никак не предполагает такого развития событий естественным путем. Все делается не так, как надо для улучшения обстановки, а прямо противоположным способом, потому что этого хотят люди, мысленно уже присвоившие себе в этой стране все ценное. Да, если бы, да кабы… Это пресловутое сослагательное наклонение! Но вот явился Бич Божий со всей своей ратью, и сделал это наклонение утвердительным. Теперь можно быть уверенным, что все будет примерно так, как мне представлялось, и, возможно, для этого даже не придется ждать сто пятьдесят лет…
Да, неспроста Специальный Исполнительный Агент и Бич Божий именно меня выбрал в главные политические партнеры. Это было закономерно. Ведь все эти пустоголовые говоруны, лицемеры, подлецы и проститутки, называющиеся политиками и общественными деятелями, не удостоились и капли его внимания… Или удостоились, но не совсем так, как им бы хотелось. Из российской политической когорты я тут, в Тридесятом царстве, один. Не то чтобы я польщен и считаю себя особо избранной персоной, но чертовски приятно быть, как бы это сказать, оцененным по достоинству. Не зря, значит, было все то, чем я занимался. И отныне, судя по всему, моя роль не будет ограничиваться малой толикой. Господень посланец Серегин знает, что делает. Принципы у нас с ним в основе своей одинаковые. Он честен, целеустремлен, не подвержен ничьему влиянию, и Отец Небесный, его Патрон, лично разговаривает с ним, когда это необходимо. И при всем этом капитан Серегин — обычный человек, из крови и плоти, по-своему простой и доступный. Он беспощаден с врагами, будто индеец на тропе войны, но при этом искренне заботится о своих ближних и о тех, кого обязан защищать. Там, у себя дома, я таких людей среди хозяев жизни даже и не встречал. Одни лишь лисы, шакалы и гиены, пробы ставить негде…
Собственно, последние умозаключения я делал уже на стадии пробуждения. Было и жаль отпускать магический сон, но и в то же время меня наполняла такая жажда деятельности, что, едва открыв глаза, я стал искать взглядом что-нибудь, во что можно было бы завернуться. По-прежнему где-то нежно звенели невидимые капли, создавая волшебную мелодию, в воде мигали цветные искры… Чувствовал я себя отдохнувшим и непривычно бодрым, чего в силу нервной работы давненько не наблюдалось. Будто бы сбросил с плеч лет пятнадцать. Ванна и в самом деле оказалась волшебной (и не только из-за просмотренного сна), как и обещали доктор Галина Петровна и приемная дочь Серегина Лилия, которая работает тут античной богиней.
Настроение было приподнятым и боевым. Хотелось сделать что-нибудь, такое-эдакое, эпатирующее. Например, оттаскать за патлы идиотку Хакамаду, дать хорошего пинка под зад лицемеру Зюганову или полить апельсиновым соком премерзкого Немцова. Вот только этих особей тут, в Тридесятом царстве, нет, да и местный хозяин, пожалуй, не одобрит подобного поведения. Так что я решил, что буду вести себя как паинька, а случай отличиться еще представится.
Теперь я вкратце знаю всю историю Серегина, и она меня поразила. Но поразила не столько в силу удивительных событий и приключений, сколько из-за того, что на Адепта Порядка нимало не подействовали власть и могущество, в плане того, что он не стал надуваться от важности и не утратил человеческую суть, в основе которой милосердие, участие и чувство справедливости. В моем мире это было невозможно — достигшие вершин неизменно портились, исполняясь гордыней либо же теряя способность видеть суть вещей. То, что я узнал о личности Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего (по совместительству императора Галактики), заставило задуматься и о том, насколько здоровой и правильной личностью являюсь я сам. И это хорошо. Ведь, меняя мир, мы начинаем с себя. И я к этому готов, как и к продолжению экскурсии по мирам. Одно дело видеть что-то в волшебном сне, и совсем другое — собственными глазами.
Тысяча сто восемьдесят восьмой день в мире Содома, утро, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы, кабинет командующего
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Утром Жирик появился из недр госпиталя посвежевший и сияющий, как только что отчеканенный имперский солид.
— Да, господин Серегин, — заявил он, — вы были правы, ощущения от процедуры непередаваемые. Я чувствую себя будто заново родившимся. Легкость и в мыслях и в членах просто необыкновенная, хочется бегать, прыгать и совершать различные безумства, будто в шестнадцать лет.
— Вы не исключение, — ответил я. — Именно таким образом живая вода действует на непривычные организмы. В таких случаях рекомендуется расслабиться и привести мысли в порядок, чтобы не расплескать понапрасну ее оздоравливающее действие. И это самое малое, что мы можем предложить в дар хорошим людям. Если будет надо, то таким образом мы можем даже возвращать молодость и здоровье глубоким старикам и старушкам. Однако такую процедуру нельзя купить ни за какие деньги, а можно только заслужить или получить в дар от чистого сердца, если, конечно, вам ведомо такое понятие.
— Естественно, такое понятие мне ведомо, — проворчал Жириновский, — только вот там, у нас, все больше покупают и продают, а не получают в дар от чистого сердца или заслуживают. И это едва ли не главная примета нашей новой жизни.
— Это еще не предел мерзости, — с мрачным видом заявил я. — В не столь уж далеком будущем найдутся люди, которые будут торговать не только имуществом или услугами, но и солдатскими жизнями, а также самой страной. Мне это известно в силу происхождения из мира двадцать лет тому вперед относительно ваших времен. Едва, знаете ли, удалось отбиться.
— Да, — подтвердил Жириновский, мгновенно посерьезнев, — такие люди у нас есть, и, что хуже всего, они во власти или совсем рядом с ней. Торговать страной из такой позиции особенно удобно. Но вы, как я понимаю, таких людей ненавидите, и сразу по обнаружении определяете в выгребную яму истории.
— Так и есть, — сказал я. — Торговцы Родиной мне даже еще более омерзительны, чем чистые карьеристы, рвущиеся к власти ради самой власти. Те хоть понимают ценность страны, которую намерены захватить в свое владение, а также то, что без этого актива они для своих западных партнеров моментально превратятся в пустое место. И так тоже было в не столь уж далеком будущем, когда бежавшие из страны от гнева ее правосудия былые некоронованные властители вдруг понимали, что в Лондоне (вот где им медом намазано), Париже или Брюсселе они люди даже не второго, а третьего сорта. Когда жить в стране этой публике стало неуютно, побежала она из нее толпами. Некоторые сгинули сразу, другие поначалу неплохо устроились на сжиженные миллиарды, но потом, когда местным хозяевам жизни захотелось кушать, про них вспомнили и полностью обезжирили. Не помогла даже принадлежность к вечно гонимой нации, ибо для западных аборигенов по происхождению они в первую очередь были русскими.
— А вы тоже не любите евреев? — осторожно спросил главный либерал-демократ.
— Вопрос поставлен некорректно, — парировал я. — Нет для меня ни эллина, ни иудея. А вот персонажей, считающих себя представителями богоизбранного народа, расы господ или исключительной нации, и на этом основании выписавших себе карт-бланш на любые мерзости, подлости и жестокости, я ненавижу всем своим существом и стараюсь сделать, чтобы не было их нигде и никак. Ни один человек при рождении не имел возможность выбрать национальность и родителей, зато у каждого был свободныйвыбор, вырасти хорошим человеком или полным мерзавцем. И не надо говорить о терроре среды. Среда на всех одна, а вот люди в ней получаются разные до противоположности.
— Да, — согласился Жирик, — все так. И подобно тому как это происходит в канализации, дерьмо всегда всплывает на самый верх и беспрепятственно воняет. Наша Госдума — как раз образчик такого безумного и бездумного словоговорения. Мы самый независимый от власти парламент в мире, потому что от нас воистину ничего не зависит.
— Любой парламент, — сказал я, — может быть либо инструментом безоговорочного подтверждения коронных решений, либо источником деструктивной политики. Третьего не дано. Четыреста пятьдесят депутатов, какими бы хорошими людьми они ни были, не в состоянии единогласно договориться даже о времени обеденного перерыва, а не то что выработать согласованное политическое решение. Парламент, в котором есть большинство, желательно конституционное, является значительно более управляемым механизмом, но это не гарантирует от того, что он даже при самых лучших намерениях будет принимать точные и взвешенные решения. Выражение «заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет», на данный случай натягиваются как перчатка на руку. Законы будут приниматься в общем правильные, но с такими перегибами, что от них взвоет вся страна. Ведь, как сказал мне гражданин Ульянов-Ленин, из восемнадцатого года, наиболее радикальные решения казались им самыми революционными, то есть самыми верными, и только заполыхавшие повсюду народные восстания остановили этот вал безумного марксистского декретотворчества. У вас народ за винтари и наганы пока хвататься не будет, но все равно при попытке привести дурацкие законы в действие неизбежно вскипят протестные настроения такой силы, что при некоторых дополнительных обстоятельствах не устоять и самой стране. А потому плоды такого законотворчества так и останутся мертворожденными, так как господам министрам и чиновникам тоже иногда бывает страшно глянуть в бездну бушующих народных толп. И другие законы, принятые из популистских побуждений в ходе борьбы за все хорошее против всего плохого, но не обеспеченные промышленной мощью государства и финансовыми возможностями бюджета, тоже останутся втуне, как раз по последней причине. И зачем тогда нужен этот парламент, если он не способен обеспечить непрерывное поступательное развитие страны, а горазд только на эдакие кунштюки?
— Да я с вами и не спорю! — махнул рукой Жириновский. — Но что поделать, если Дума у нас является единственной трибуной, с которой о своем мнении можно прокричать на всю страну? Правда, кричат с этой трибуны разное, зачастую малоосмысленное и неискреннее, но без такой возможности ситуация мгновенно скатилась бы к прямой диктатуре господина Ельцина и его приспешников. А там люди такие, что только оторви и выбрось. Но даже если у нас будет самый-самый лучший президент, то без Думы, которая будет выпускать пар в свисток, всех недовольных его правлением (а такие будут всегда) тоже не обойтись. Народу должно казаться, что он через своих представителей тоже участвует в управлении государством. Но даже если в этой Думе при самом-самом лучшем президенте будет самое-самое лучшее парламентское большинство (конечно же, от нашей либерально-демократической партии), как избежать того, чтобы туда, в господствующую фракцию, на запах вкусного и власти не набежали самые отборные прохвосты, которые потом будут позорить нас на каждом углу? Ведь именно так, через засорение руководящих рядов беспринципными карьеристами, разложилась и погибла предыдущая правящая партия коммунистов и беспартийных*.
Примечание авторов:* Жириновский, слегка иронизируя, подразумевает формулировку на советских выборах «Блок коммунистов и беспартийных».
— Коммунистическая партия, — сказал я, — была в Советском Союзе коллективным исполняющим обязанности императора всероссийского, ибо так решил Ленин, у которого не получилось устроить Советскую Россию по американскому образцу двухпартийного консенсуса, когда главных партий вроде бы две, но вопрос между ними исключительно во власти, а не в политической линии. Однако, если правые эсеры страдали половым бессилием в тяжелой форме, то у их левой разновидности болезнь была прямо противоположного, буйного и агрессивного толка, и в качестве второй половины двухпартийной властной системы они не годились категорически. И даже в том мире, где Старшие Братья своим авторитетом и тяжелым кулаком (бунтовать против этих — занятие для самоубийц) смогли наладить некое подобие американской политической системы, она, эта система, уже на следующем электоральном цикле завалилась на борт, а потом и вовсе легла на бок. От левых эсеров в ВКП(б) перебегали как целые партийные организации, так и отдельные политические деятели — в первую очередь, потому, что за большевиками стояли Ленин, Сталин и Старшие Братья, а Александрович, Прош Прошьян и Мария Спиридонова совершенно не соответствовали им по калибру. Поэтому я вам и говорил, что тандем равновеликих или хотя бы сопоставимых лидеров у нас вполне реален, при условии, что оба будут представлять одну политическую силу, а вот политический брак по расчету между слоном и моськой невозможен. Даже если этих мосек будет целый гарем, слон их просто не заметит. Сознание русского народа устроено таким образом, что, выбрав себе правильного вождя, он будет верен ему до гробовой доски. Все остальные при этом воспринимаются как союзники и соратники, или же враги, которых следует унасекомить, чтобы не было их нигде и никак. И на то есть особые причины, которые сейчас просто некогда обсуждать. Подошло время завтрака, и я предлагаю вам принять участие в совместной трапезе Патрона Воинского Единства и его ближних соратников. Ну а потом мы продолжим наше занимательное путешествие по мирам.
— Вот это дело, — оживился Жириновский, — поесть я люблю. И к тому же будет очень интересно взглянуть на ваше ближайшее окружение…
— Идемте, — сказал я, — это недалеко.
Столовая в подвале Башни Силы, как правило, производит на неподготовленных людей сильное впечатление, но еще сильнее моего гостя шокировало общество, собравшееся на завтрак за столом Патрона. В одном экономичном флаконе собрались Карл Маркс с супругой, Фридрих Энгельс, два товарища Ленина, три Надежды Крупских, и тут же два Николая Вторых со своими Алисами Гессенскими, а также Мишель, шушукающийся с Коброй. Не узнать позднюю релизную инкарнацию младшего брата последнего императора Всероссийского Вольфыч, как образованный человек, не мог. Ну и, как вишенка на торте (такая же красная), рогатая и хвостатая мисс Зул в своем любимом декольтированном маленьком черном платье для завтрака. При этом остальных Жирик пока просто не знает, а потому не представляет, насколько они важны, а других просто не признает, потому что они представляют ранние, не релизные версии своих сущностей или омоложены до полной неузнаваемости.
— Итак, товарищи, а также дамы и господа! — возгласил я, занимая свое место во главе стола. — Хочу представить вам своего гостя, Владимира Вольфовича Жириновского, единственного дельного российского политика из мира тысяча девятьсот девяносто четвертого года. Прошу, как говорится, любить и жаловать.
Я заметил, как Дима-Колдун переглянулся со своей любезной Лидусей, после чего потянул из-за ворота рубашки свой черный кристалл. Стандартная процедура проверки нового знакомого на вшивость, то есть на магические и колдовские способности.
«Этот человек обладает талантами мага Истины пятого уровня с уклоном в прозрение Будущего, — передал мне по каналам „пятерки“ наш юный маг-исследователь. — При этом, в силу свойственной ему дальнозоркости, ближайшего будущего он не видит совсем, перед его взором проплывают только украсно украшенные отдаленные перспективы, о которых вообще нельзя сказать ничего определенного, ибо непонятно даже то, на какой они лежат исторической линии и какова степень вероятности их воплощения. Для прояснения зрения рекомендуется процедура инициации, что для мага пятого уровня не займет много времени, и потребует только изготовления специального перстня. Все, Дмитрий-Колдун доклад закончил».
Вот так поворот… Подумать только — Жириновский оказался неинициированным магом, но не Богатства, как многие соплеменники его отца, а Истины. «Обалдеть!» — как сказала бы моя приемная дочь Ася-Матильда. При этом наш маг-исследователь ни полусловом не обмолвился о колдовских способностях обследуемого, что тоже объяснимо. Неинициированный колдун собрал бы под свои знамена худших из худших, и на той же идеологической базе создал бы что-то вроде гитлеровской НСДАП, чего на самом деле не наблюдалось.
Теперь на своего гостя я смотрел уже несколько другими глазами. А он тем временем сел на придвинутый невидимым слугой гостевой табурет, взял в руку ложку и задал стандартный в подобных случаях вопрос — мол, а чего этот мальчик так на меня смотрит. Пришлось объяснять, причем так, чтобы у гостя окончательно не зашел ум за разум. При этом Жирик ушами слушал меня, а глазами косил то на Колдуна, то на мисс Зул, то (по большей части) на две императорских четы, чинно вкушающие гречневую кашу с уткозавровым филе. Этот нездоровый интерес к предпоследнему поколению Романовых буквально бросался в глаза. Из-за этого Владимир Вольфович, кажется, даже не успел до конца осознать сказанное.
— Ну хорошо, — торопливо сказал он, дослушав меня. — Если эта инициация усилит мои политические способности, я на нее согласен. Но, скажите, глаза меня не обманывают: вон там действительно сидят последние царь и царица Всероссийские, причем почему-то сразу в двух экземплярах?
Пришлось объяснять:
— Это действительно два экс-императора Николая Вторых, соответственно из миров шестого и пятнадцатого годов. Сдав трон преемникам, они предпочли не торчать в родных мирах на всеобщем обозрении, а поселись у меня с открытым листом до той поры, пока не определятся с новым местом жительства и родом занятий. В далекое прошлое оба этих семейства не хотят, в мирах, где уже правит династия Романовых, им просто нет места, советский период и пугает, да и опасно это — остаются миры верхние относительно вашего, где в России уже устаканился капитализм с человеческим лицом, где не стреляют, не взрывают и не берут заложников. Ну а пока эта цель не достигнута, господа Романовы живут здесь у меня, не зная забот. Есть, правда, еще одно семейство Романовых, которое я в восемнадцатом году вытащил из Тобольской ссылки. Вот тут все было более определенно. Поскольку обе революции и Февральская и Октябрьская уже стали свершившимся фактом, вместо Ганиной ямы я засунул их, со всеми чадами и домочадцами, в глубокий Каменный век, где имеется такая невозможная прогрессорская страна, как Аквилония, и поручил заботу об этих людях тамошнему начальству, которое обещало не поминать им прошлого. И все. Николай Александрович вместе со своими приближенными и новыми местными друзьями ходит на охоту, числится на хорошем счету как передовик производства, и оттого счастлив, как ребенок. Ведь это его собственные заслуги, а не регалии, доставшиеся по праву рождения. Старшая дочь Ольга уже вышла замуж, Татьяна заневестилась, а остальным девочкам думать об этом пока рановато. Обычная деревенская жизнь в пионерном поселении, спокойная, размеренная и в то же время полная своих забот и тревог.
— Знаете что, господин Серегин, — тихо сказал Жирик. — В первую очередь, когда мы закончим все дела в вашей штаб-квартире, я хотел бы посетить эту самую Аквилонию и лично встретиться с самой старшей версией последнего русского царя.
— Это вполне возможно, — кивнул я, — только вот подумайте, что вы скажете и самому Николаю Александровичу, и местным людям, многим из которых Владимир Жириновский довольно неплохо известен, и, быть может, не всегда с хорошей стороны. В национальных республиках о вас писали и говорили разное, зачастую нелицеприятное, ведь вы хотели отменить национальное деление России, что вызывало лютую ненависть у местных национальных квазиэлит. В некоторых регионах вас даже объявляли персоной нон грата, на что для местных деятелей в мои времена уже имелась отдельная статья уголовного кодекса о сепаратизме и подрыве территориальной целостности Российского Государства.
— Не знаю, — пожал плечами Вольфович, — скажу что-нибудь хорошее. Чай, эти люди не Немцов, не Зюганов и не премерзкий свиномордый Гайдар. Вот только для меня это почему-то очень важно — увидеться с Николаем Вторым. Еще я хотел бы встречи с Наполеоном Бонапартом и Петром Столыпиным, если, конечно, это, возможно.
— Милейший Боня сейчас у себя в Тюильри, готовится праздновать вторую годовщину поражения в битве при Москве-реке, — поведал я. — И не удивляйтесь такому выражению — проиграв то сражение, он с моей помощью выиграл Империю. Заявиться к нему с визитом вполне возможно, но только подумайте, что вы скажете Великому Корсиканцу, помимо банального «здравствуйте»? Что касается Петра Столыпина, то этот деятель у меня в черном списке. Это надо же было додуматься — ради увеличения потока товарного зерна на экспорт радикально люмпенизировать русскую деревню, чтобы потом мощность социального взрыва можно было измерять в мегатоннах. Нафиг-нафиг, от идейных развивателей капитализма ради самого капитализма лучше держаться подальше, как от того же Гайдара с Чубайсом. Одного поля ягоды. А теперь давайте завтракать, еда стынет.
Когда все уже встали из-за стола, Жириновский улучил момент, подошел ко мне и сказал:
— Господин Серегин, не уделите ли мне минуточку?
Я кивнул, и он продолжил:
— Я не совсем понял насчет того, что вам мысленно передал тот мальчик… Дмитрий. — Его лицо выражало одновременно и скепсис, и воодушевление. — Машинально согласился на какую-то инициацию… Так, выходит, я маг?
— Именно так, — подтвердил я. — А что вас смущает?
Я-то понимал, как могло подействовать это сообщение на такого рационального человека, как Жириновский, когда смысл наконец дошел до него. Но было интересно понаблюдать за его реакцией. Сам-то я тоже был несколько ошарашен, чего уж там.
— Да я никогда не верил во все это шарлата… во весь этот, гм, оккультизм. Маги, гадалки, предсказательницы… — Вольфыч презрительно скривился. — И, согласитесь, трудно воспринимать такое известие серьезно, хотя я уже и убедился в существовании чудес… Я всегда полагал, что видеть будущее мне удается в силу того, что я хорошо знаю историю и смотрю на карту. Что же тут магического? Я просто умею делать анализ, сопоставлять, делать выводы…
Он сделал паузу, и я сказал:
— Вы очень талантливы. Безусловно, ваши способности исключительны. Но, видите ли, есть некоторая закономерность: огромный талант в человеке в большинстве случаев оказывается признаком магического дара, который в верхних мирах остается в зачаточном состоянии в силу отсутствия в них источников магической энергии. Там этот дар подобен джинну, запертому в бутылке. Поэтому многие гении несчастны. Или же погибают в расцвете лет. Подсознательно они чувствуют, что не могут проявить себя в полной мере. Джинн рвется наружу, а человек не понимает, что с ним не так. Хорошо, если темперамент, сила разума или сила воли позволяет это как-то нивелировать, но факт остается фактом: талантливые гораздо уязвимее обычных людей. И когда их дар вдруг освобождается, то это подобно взрыву психической энергии. Неконтролируемой энергии. Тут может возникнуть сумбур и хаос, что чревато нежелательными последствиями как для самого мага, так и для окружающего мира. Вот поэтому и нужна инициация. Она упорядочивает энергетические потоки и направляет их туда, куда нужно хозяину дара. В противном случае получается, что хвост виляет собакой. Вот приблизительная концепция.
Жириновский слушал очень внимательно, наморщив лоб; было очевидно, что мои слова заставили его глубоко задуматься. Все сказанное он примерял на себя.
— Да будет вам известно, — продолжил я, не дождавшись комментариев, — что далеко не каждый обладает врожденным магическим даром. В среднем в человеческой популяции таких не более пятнадцати процентов. У меня, например, подобных дополнительных способностей изначально не было.
— То есть? — Вольфыч недоверчиво прищурился.
— Вы же в курсе, с чего я начал свой путь к своему нынешнему положению. Я был самый обычный человек. Поначалу все мои дополнительные способности были заключены в энергооболочке и мече, которые я получил «в наследство» от убиенного мной в поединке бога войны Ареса. И только потом, когда я поступил на службу к Творцу Всего Сущего, эти свойства стали укореняться в структуре моей личности. А он выбрал меня, потому что я был чист сердцем, не алчен и не злобен, и все что имел, отдавал тем, кто доверился моему руководству и покровительству. Любая магия — ничто в сравнении с чистым сердцем. Чистое сердце и сострадательная душа тоже способны творить чудеса. У нас тут много обычных людей, но это не значит, что они в чем-то неполноценны. Вот как-то так…
И тут же в подтверждение моих слов прогремел отдаленный гром.
— Понятно, — кивнул Вольфыч и, чуть помолчав, вздохнул и спросил: — Так, значит, я маг Истины?
На последнем слове он сделал особое ударение.
— Именно так, — подтвердил я.
И тут вдруг Вольфыч широко улыбнулся, и взгляд у него стал такой хулиганистый, как у мальчишки, задумавшего отличную проказу.
— Конечно! — воскликнул он. — Все умные люди слушали меня! Верили мне! А я всегда говорил истину! И потому был опасен для них, для этих… — Он поморщился и махнул рукой, не решаясь, очевидно, при императоре Галактики употребить крепкое выражение, да и неожиданный статус как-то не позволял. — Вы во всем правы, господин Серегин! Все эти ваши слова о джинне, что рвется наружу… О том, что гении несчастны… Во всем этом и есть главное зерно Истины! — Он рассмеялся — как-то неуклюже, словно не умел это делать. — А ведь я…
Тут он осекся. Передумал говорить то, в чем никому не признавался. Смотрел на меня с полминуты (все уже успели разойтись), а потом снова стал прежним Жириновским — сосредоточенным и важным.
— Ну что же… Благодарю вас, господин Серегин, за эту очень важную для меня беседу. Я готов к инициации. Надеюсь, она не помешает мне давать достойные ответы негодяям из Думы.
И он самодовольно ухмыльнулся и потер руки.
Тысяча сто восемьдесят восьмой день в мире Содома, утро, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
В Аквилонию мы пойдем только вечером по времени Тридесятого царства, ибо между двумя этими мирами имеется сдвиг в половину суток, так что бессмысленно появляться в Асгарде поздно вечером или в глухую полночь. Вместо этого Вольфычу сначала пришлось пройти через процедуру подборки камня из уже рассортированных запасов Долины Копей, и затем мы отправились на экскурсию по ближайшим доступным мирам. Ну а пока мы так гуляем старый еврей-ювелир, спасенный солдатами Багратиона во время наших операций в Западной Белоруссии сорок первого года, изготовит под этот камень серебряный перстень заданной формы, и помогать ему будут две рабочих остроухих соответствующей квалификации.
23 августа 564 года. полдень. Китеж-град и окрестности
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Посмотрите направо — там столица Великой Артании Китеж-град, посмотрите налево (на другом берегу) — там тренировочные лагеря резервных бригад моей Армии, посмотрите прямо — там великая славянская река Днепр и ее богиня Дана, резвящаяся в пене кипящих на порогах вод. Есть у меня идея: как только магини земли из бывших мамочек Метрополии наберутся сил и опыта, возвести тут аналог ДнепроГЭСа, с судопропускными шлюзами и всем положенным, что резко упростит движение товаров и людей вверх и вниз по течению, увеличив связность великой славянской державы. Ну а пока вокруг порогов существует мощеный деревом переволок для ладей, на котором в конце августа так же тесно, как на МКАДе в час пик. С севера на торжище Китеж-града везут плоды полей и огородов, в обратном направлении движутся товары выделки ромейских и тевтонских ремесленников. Прямо бери эти картины и как есть вставляй в учебник истории Древней Руси.
Хорошо живут артаны, сыто и безопасно. И всю эту благость берегут не только разбросанные по местности полевые лагеря моей армии, но и местное территориальное войско, которое в мирное время собирается после окончания полевых работ, и затем ходит в полюдье собирать дань для князя, а также примучивает новые племена и народы, пока еще живущие по древней старине. Дело это нужное и важное, ведь без расширения до естественных границ новому государству не устоять. К тому же ломать через колено приходится в основном закосневшую и зажиревшую племенную старшину, положение которой уже становится наследственным, а для рядовых родовичей от присоединения к Великой Артании выходит даже послабление и улучшение жизни. Вся артанская старшая дружина (а не только Добрыня и Ратибор) является моими Верными и крепко-накрепко усвоила принцип единства власти со своим народом, а потому судит по правде и по совести, а не в пользу «своих» или как похощет левая нога.
Увидев такую благость, Жирик даже зажмурился, как кот при виде миски сметаны.
— Насколько я помню по истории, без вас всего этого бы не было? — спросил он.
— Да, — подтвердил я, — всего три года назад тут было пустое место, всего несколько раннеславянских поселений-весей, и то кровожадные находники-авары собирались все сжечь, вытоптать и положить пусту. Авары сейчас, как и положено грабителям с большой дороги, все вместе лежат в братском захоронении, известном как Боянова могила, а вот артаны живут поживают и добра наживают.
11 августа 1240 года. вечер. Окрестности Рязани, в наше время именуемо Старой
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
За два с половиной года, прошедших с момента отбитого Батыева нашествия, Рязань залечила полученные раны и даже похорошела. Стены на месте былых проломов светились медовой теплотой свежего теса, и внутри стен тоже имелось немалое количество новопостроенных теремов и простых изб. Тут тоже убирали урожай садов и полей, а пастухи гнали тучные стада с пойменного выпаса под защиту городских стен. Хороший управитель получился из Евпатия Коловрата, дотошный и добросовестный, и малолетний князь Игорь Федорович, уже топающий ножками по тесовым доскам теремного пола, вырастет у него настоящим человеком.
В былые времена набежали бы сюда дальние и ближние родственники, алчные хищники, на которых клейма ставить негде, и принялись бы делить чужое добро, а законного хозяина по малолетству придушили бы или пырнули ножиком. Но теперь берегут Рязань и грозная слава победителя Батыги, который так свиреп, что вырезает ослушников до последнего человека (это я о царевичах-чингисидах), и тяжелый пригляд Верховного князя Александра Ярославича. Тот, конечно, помягче пришельца из других миров Серегина, но к любым княжьим сварам относится так неодобрительно, что от этого, бывает, тоже помирают злой смертию. Если кого-то не устраивает его удел, то пусть собирает дружину и идет с походом на восток или на запад, где полно ничейных, то есть исконных русских земель, основывает свое княжество, крестит местный народ в православие и правит им по правде и совести. А тот, кто на такое не способен, есть тать, а не князь.
Все это я и объяснил своему спутнику, добавив, что никаких иудеев на Руси еще нет, а вот алчность и страсть к душегубству ближнего среди расплодившихся Рюриковичей присутствуют в более чем достаточном количестве, что весьма сильно напоминает ситуацию у них в середине девяностых. Поэтому не в национальном разрезе нужно решать этот вопрос, а в чисто культурном, под корень вырезая носителей подобного поведения, тем самым делая его социально невыгодным.
28 декабря 1607 года. полдень. Москва, Кремль, Красная площадь
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Москва в канун нового 1608 года, занесенная снегом до самых крыш, не представляла собой ничего особенного: тишь, гладь и благодать. В Кремле сидит природный царь Михаил Скопин-Шуйский из старшей ветви Рюриковичей, власть его крепка, ибо за ним горой и православная церковь, и весь русский народ. Потерпев поражения при Березне и Кирхгольме, польский король Сигизмунд лично сунулся было вместе с пятидесятитысячным войском под Смоленск, но получилось нехорошо. Город тот оказался зело укреплен и снабжен запасами, воевода Шеин был полководцем не из последних, поэтому поляки опять, как и в Основном Потоке, первым делом умылись кровью на штурмах.
После этого к городу с регулярной армией подошел царь Михаил (чего в нашем прошлом не было), и в одном кровавом маневренном сражении (сказался полученный опыт) поставил кровавую точку в польской экспансии на восток. Обратно в родные пределы после той битвы не вернулся ни один польский пан и ни один запорожец — все упокоились в окровавленной груде трупов, и король с наследником Владиславом тоже не избежали общей злой участи. Оскаленные на русское добро панские зубы были вбиты в окровавленную глотку по самые гланды. Кто с мечом к нам придет, так тому и пусть.
Новейшие скорострельные пушки творили чудеса, снопами картечи вырубая пеших и конных, спитцеры и стрелки резались с врагом в рукопашной, наводя на него священный ужас своим бесстрашием и яростью, конница под командованием Петра Басманова отрезала пути отступления и под корень вырубала бегущих. Не зря я спасал этого достойного, но запутавшегося человека от самого себя. Много доброго проистекло от этого местной русской державе.
Попутно я объяснил своему спутнику, что если царь, или там президент, в России будут настоящими, народ будет биться за свою страну с неистовством и яростью, а если в должности правителя окажется ненадлежащий человек, то ничего, кроме смуты, хаоса и раздрая, не жди. И тут же на страну налезут любители делить чужое добро, что по факту мы наблюдали и в начале семнадцатого, и в конце двадцатого века. Только во времена Лжедмитриев это были паны-грабители, а царь Борис Второй (это если считать с Годуновым) призвал на Русь европейских и американских жуликов и воров.
1 марта 1732 года. утро. Санкт-Петербург, Адмиралтейская набережная
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Серое утро Империи. Грай ворон в вершинах деревьев. Шпиль Петропавловского собора, вздымающийся к низким облакам. Ни одного моста через Неву еще нет, в летнее время между берегами устраивают наплавные переправы и снуют лодки, а зимой реку пересекают по вымощенным бревнами ледовым дорогам. Однако конец этих сооружений близок. Придет весна, лед на Неве вздуется и лопнет, и на время ледохода город Петра окажется разрезанным на несколько частей без всякой возможности сообщения, поэтому даже в сей ранний час через реку спешат санные обозы.
Сейчас активная жизнь в этом гиблом (как думают некоторые) месте поддерживается железной волей и кипучей энергией воскресшего великого самодержца, но я знаю, что пройдет всего двадцать-тридцать лет — и Санкт-Петербург сам по себе станет источником Великой Силы. Чтобы этот эффект был полным, необходимо заблаговременно интегрировать и ассимилировать автохтонное население прибалтийских территорий, а не только остзейских немцев, чтобы к моменту пассионарного толчка эти люди осознавали бы себя составной частью великого русского суперэтноса.
И об этом, как важно заблаговременно застолбить за собой ключевой пункт и подготовить вокруг него почву, я тоже поведал господину Жириновскому, и слушал тот очень внимательно.
2 сентября 1814 года. вечер. Поле Бородинской битвы
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Косматое рыжее солнце величаво садилось к затянутому облаками горизонту, из-за чего те казались объятыми пожаром. Там, в Европе, Наполеон Бонапарт железом и кровью в грохоте пушечной пальбы строит окончательную версию своей паневропейской империи, и никто ему не указ. Сам по себе Боня человек не злой, и жить европейцам под его властью, когда все закончится, будет легко и приятно, не то что в Третьем Рейхе Гитлера или взбесившемся от извращений Евросоюзе двадцать первого века.
А тут, на Бородинском поле, как и в тот раз, когда мы посещали это место с генералом Трошевым, стоит тишина. Всего неделю спустя, во вторую годовщину битвы, тут будет не протолкнуться от самого высокопоставленного народа. Прибудет сюда и молодой император Николай, и Лис Севера, Кутузов, которому суждена долгая и славная жизнь. Священники в пышных шитых золотом ризах станут молиться за упокой душ воинов, павших в жестоком сражении с иноземным завоевателем, а также за здравие героев, ушедших вверх по мирам с Артанским князем, чтобы боронить Россию в жестоких войнах будущих времен. А пока тут, у полуразрушенных флешей, никого, и можно спокойно рассказать Вольфычу, как было дело, когда мне пришлось укрощать строптивого Бонапарта. Можно сказать, что это последний мир, где в воздухе еще не ощущается запаха тления, который к середине девяностых годов двадцатого века стал просто невыносим.
Постояли, помолчали, отдавая дань памяти и этому и месту, и павшим в битве героям, после чего я спросил:
— Ну что, Владимир Вольфович, сходим с визитом в Тюильри, к Наполеону Бонапарту, или вы уже передумали?
— Пожалуй, передумал, — поежившись, ответил тот. — Ведь Наполеон — фигура: сам себя отлил в бронзе и поднял на пьедестал. А кто я — лидер партии, успех которой среди народных масс может быть эфемерным: сегодня она есть, а завтра ее уже нет. Нет, встречаться с таким человеком стоит, достигнув определенного величия, а пока у меня за плечами нет ничего, кроме благих намерений и смутных планов. А вот желание увидеться с Николаем Вторым только увеличилось, так что давайте закончим с нашим дозволенным галопом по мирам и вернемся в Тридесятое царство. Потом в Аквилонию к Николаю Второму, и оттуда прямо домой. Устал я, знаете ли, от этих прыжков по мирам, как конь на скачках, и впечатления в голове нужно разложить по полочкам, а то валяется все как попало.
Мир Прогрессоров, 6 февраля 5-го года Миссии. Суббота. Утро. Народная республика Аквилония, Асгард, правая столовая Большого дома
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
В Аквилонию мы пришли аккурат в тот момент, когда у руководящего состава в Большом Доме заканчивался совместный завтрак. И тут же возникла немая сцена, ибо товарищам Основателям мой спутник был прекрасно знаком, но они, оставив свой две тысячи десятый год, не рассчитывали больше не увидеть его вновь ни по телевизору, ни тем более живьем. Сергей Петров даже привстал. И хоть кандидат в местные императоры не сказал ни слова, Истинным взглядом в его сознании читался вопрос: «И что, этого тоже к нам на поселение?». Впрочем, выходцам из иных времен и стран личность Владимира Вольфовича ничего не говорила, а потому восприняли они ее спокойно и даже с безразличием.
— Здравствуйте, товарищи, — сказал я. — Вот забежал к вам, не снимая лыж, потому что моему спутнику и в то же время политическому партнеру очень захотелось встретиться с отставным императором Всероссийским.
— Здравствуйте, Сергей Сергеевич, — за всех ответил товарищ Грубин. — Мы всегда рады вас видеть, но вот ваш спутник вызывает у нас определенные сомнения.
— Да, — подтвердил Антон Юрчевский, — сомневаемся мы… Цирка с конями нам тут не надо.
И тут заговорила леди Сагари, которой после инициации в моем обществе больше не нужны были антимагические очки, так как как она могла контролировать свой дар силой воли.
— Этот человек, — сказала она, с почтением глядя на моего спутника, — изнутри больше, чем снаружи. В нем горит огонь, но нет зла. Он не думать черные мысли и не хотеть ничего плохого. Счастья всем, женщинам цветы, детям сладости. А еще он носит маски, много масок, но здесь и сейчас он такой как есть.
Это заявление несколько разрядило атмосферу, и товарищи Основатели смотрели на Вольфыча уже не так настороженно. А тот с независимым видом вскинул голову, будто этот разговор вовсе не о нем.
— А с какого, простите, года у нас гражданин Жириновский? — спросил товарищ Орлов. — Что-то он довольно свежо выглядит.
— С девяносто четвертого, — ответил я. — Когда я разглядел ту действительность вблизи, то увидел, что других действующих политиков патриотического направления в ней, пожалуй, и нет. Как правильно сказала леди Сагари, этот человек изнутри больше, чем снаружи, и в нем нет зла. Все остальное — это влияние окружающей среды, во всех направлениях затянутой непроглядным мраком безнадежности.
— Да, — подтвердил главный военный вождь Аквилонии, — про мрак безнадежности — это сильно. Помню я те времена, и ничего хорошего в них не было, а до первого просвета оставалось еще пять долгих лет. Если вы решили сделать этого человека своим партнером, то кто мы такие, чтобы давать вам советы. Могу сказать одно. Любой из наших коммунистов при встрече плюнул бы гражданину Зюганову в его наглую рожу, а потом бы растер плевок сапогом.
— А что, тут есть и коммунисты? — спросил Вольфыч, выйдя из состояния созерцания.
— Конечно, есть, — подтвердил товарищ Орлов, — только это настоящие люди, морпехи-фронтовики, подводники военного времени и герои дальних трансполярных перелетов, а не артисты разговорного жанра в политическом цирке. Ненастоящий коммунист среди них был только один, но свои же товарищи списали его в монахи, как никчемное существо.
— В монахи? — заинтересовался Жирик.
— В нашем цивилизованном обществе, со всех сторон окруженном первобытным Каменным веком, человек, не понимающий и не принимающий его устоев, существовать не может, — пояснил товарищ Грубин. — Нянчатся тут только с детьми до четырнадцати лет, а взрослых диссидентов мы изгоняем в окружающую среду с ножом в одной руке и огнивом в другой. Не хочешь жить по нашим законам, тогда живи по своим правилам, но отдельно от нашего общества. Земля велика и очень редко заселена, так что место для такого житья-бытья найдется. Африканское побережье Средиземного моря в эти времена напоминает райский сад, но даже в таких благоприятных условиях городской интеллигент в одиночку не протянет и нескольких дней. Поэтому, если бузотер раскаялся и попросил прощения, мы откладываем изгнание на неопределенный срок и передаем осужденного под опеку примаса нашей церкви отца Бонифация. Этот человек юридически считается мертвым и теряет все, даже собственное имя и каждый следующий вдох, каждую крошку еды он получает только милостью Великого Духа. Впрочем, есть у нас еще одно правило, что основные потребности в еде, медицинском обеспечении и удобной, качественной повседневной одежде по сезону у всех жителей Аквилонии покрываются абсолютно одинаково. От трудового вклада зависит только удовлетворение различных дополнительных потребностей, сверх базового минимума, только монахам и монашкам они недоступны. Такова их епитимья.
Некоторое время Жириновский молчал, обдумывая услышанное, потом развел руками и с улыбкой сказал:
— Сурово, но справедливо и совершенно правильно. Я бы тоже хотел, чтобы тех, кому не нравится жить в России, привозили бы в Шереметьево, сажали в самолет и отправляли в Израиль* или Америку без права возвращения. Пусть там, среди своих, живут, как хотят. А за все прочее простите, если можете, и поймите, что нелегко быть единственным зрячим в толпе слепцов, бредущих незнамо куда. И цирк с конями, как выразился тут один господин, был не просто так, а для того, чтобы привлечь людское внимание к самому насущному и вопиющему. Без этого шумного эпатажа меня бы вовсе никто не услышал. У вас тут все по-другому: Зюгановых и Немцовых не водится, все люди на своих местах, никого эпатировать не надо, а потому можно и нужно разговаривать тихим и спокойным тоном. Впрочем, вы тут хозяева и правители, а я всего лишь сиюминутный гость, который посмотрит на ваши порядки, примет их к сведению и пойдет дальше по своим делам.
Историческая справка:* 17 мая 1994 года Егор Гайдар на страницах газеты «Известия» назвал Жириновского «самым популярным фашистским лидером в России». В ответ тот подал в суд на Гайдара и редакцию газеты за клевету. Иск был выигран: оба ответчика были оштрафованы на двести пятьдесят долларов, а Гайдар вынужден был публично извиниться перед Жириновским.
Это заявление растопило ранее ледяную атмосферу, на лицах аквилонских вождей появились ответные улыбки, а товарищ Грубин сказал:
— Если господин Жириновский желает увидеться с Николаем Александровичем, то мы не видим причин ему препятствовать. Сергей Сергеевич знает, где обитает семейство Романовых, так что провожатые вам тоже не нужны. Только вот как быть с тем, что за стенами этого дома температура минус двадцать градусов, а наш гость в костюмчике и городских ботиночках почти на босу ногу? Зашли бы вы вчера в это время, оказалось бы еще хуже. Буран был такой, что хороший хозяин не выгнал бы на улицу не только кошку, но и мышку. А сейчас ничего — мороз и солнце, день чудесный.
— Один момент, — сказал я, доставая через мини-портал мужскую парку для Жирика (местного, надо сказать, производства).
В мире моей супруги такие стопроцентно натуральные изделия местных мастериц за бешеные деньги продаются в одном из модных бутиков Санкт-Петербурга и пользуются не менее бешеным спросом среди оригинальничающих особ высшего общества. На межмировой рынок внешней торговли Аквилония поставляет не только энергетические преобразователи и техногенные портальные установки, но и высокохудожественные изделия ручной работы, взамен получая то, что не может изготовить сама.
Пешая прогулка по Асгарду — это, надо сказать, отдельное приключение. Большие двухэтажные дома для больших аквилонских семей (это еще Жирик не знает про местное многоженство), морские артиллерийские орудия на позициях береговых укреплений, огромный «Антей», застывший памятником цивилизации-предтече, ибо Аквилония по своей сути больше наследует Советскому Союзу, чем Российской Федерации. И тут же медицинский центр и казарма римско-норманнского полка, а за ними начинается Русская улица, в одном из домов которой живет семейство отставного всероссийского императора. Однако тут этот титул не в ходу, ибо поселенцам не принято поминать прошлого, да и сам Николай Александрович не любит вспоминать о том, как его схватили за шиворот, считай на самом краю Ганиной Ямы.
Когда мы подошли к его дому, бывший царь вместе со своими приближенными занимался хозяйственными работами. Илья Татищев и Василий Долгоруков пилили бревна на чурбаки, а Николай Александрович колол их топором на поленья, которые младшие дочери заносили в дом (Алексей, как я понимаю, в данный момент был в школе, где постигал разумное, доброе, вечное). От разгоряченных мужчин, сбросивших верхнюю одежду, в воздух поднимался пар, а раскрасневшиеся на морозце девицы в легких шубейках были милы и беззаботны. Они прожили в Аквилонии год с небольшим, привыкли к обычаям и порядкам этой страны, и теперь готовились строить в ней свое брачное будущее, ибо соответствующего возраста достигла даже Анастасия.
Кстати, я уже знаю сердечную тайну Татьяны, которую та пока держит в секрете даже от Папа и Мама. Ее избранником стал капитан Василий Гаврилов, выходец из раннего этапа существования мира товарища Гордеева, когда тот только-только отделился от Основного Потока под влиянием Старших Братьев. Там и комплот подружек-собрачниц из подросших девочек-волчиц, как я понимаю, уже готов. И это будет еще один скандал в благородном семействе, ничуть не меньший, чем тот, что случился, когда замуж выходила Ольга. Впрочем, в Аквилонии брак — это личное дело женщины или девушки (если та совершеннолетняя), и все местное общество и женское и мужское будет на стороне Татьяны, а Александра Федоровна вместе со своими приживалками-клевретками опять окажется в глухой изоляции.
Тем временем Вольфыч, застыв, взирал на эту картину, настолько она показалась ему невероятной. Николай Александрович был вполне узнаваем: несмотря на обработку югоросской сывороткой и вызванную ей некоторую монументальную мускулистость, портретное сходство с изначальным обликом сохранилось в полном объеме.
— Это он? — тихо спросил меня Жириновский.
— Да, он, — так же вполголоса ответил я. — А что вы хотите — год жизни на свежем воздухе без государственных забот и треволнений, без страха за жизнь близких, но зато под присмотром профессоров медицины цивилизации пятого уровня. Такая жизнь, как мне кажется, подходит этому человеку даже больше, чем ожидание неведомо чего у меня в Тридесятом царстве. Т-с-с, кажется, на наше появление обратили внимание.
И в самом деле, Николай воткнул топор в колоду, отер с чела трудовой пот и изобразил на лице приличествующую случаю улыбку.
— Добрый день, господин Серегин, — сказал он, — очень рад вас видеть. И вам, господин хороший, не знаю вашего имени, тоже желаю здравствовать.
— Добрый день, Николай Александрович, — ответил я. — Позвольте представить вам моего спутника. Это мой политический партнер Владимир Вольфович Жириновский, партийный лидер и единственный действующий патриотический политик из тысячи девятьсот девяносто четвертого года. То время было похоже на эпоху Временного правительства, только растянувшуюся на восемь лет, и девяносто четвертый год — это самая его середина. Кончать надо с этим безобразием, и как можно скорее, и господин Жириновский, являющий собой помесь Пуришкевича, Милюкова и Столыпина в одном флаконе, в качестве союзника, как я считаю, подходит мне лучше всего.
И тут к отцу подлетела Анастасия, накинувшая на его плечи полушубок со словами:
— Оденьтесь, Папа, а то простудитесь.
Николай Александрович поправил полушубок и с долей иронии спросил:
— А как же ваши любимые большевики — чем они вам оказались нехороши?
— Нет там настоящих большевиков, все закончились, — ответил я. — Дворянство после разрешения бездельничать разложилось где-то за полтора века, последователи Ленина с этой задачей управились кратно быстрее. В причины этого явления я сейчас вдаваться не буду, просто прежде, чем приступить непосредственно к работе, господин Жириновский хотел задать вам несколько вопросов.
— В таком случае, — сказал экс-император, — прошу проходить в дом. С дровами на сегодня закончено, хватит и на дом, и на баню.
Разговаривали Владимир Вольфович и Николай Александрович наедине, так как это дело личное, и вышел лидер либерал-демократов из кабинета экс-императора задумчивым, а вот хозяин дома, напротив, выглядел так, будто скинул с плеч какую-то ношу, переложив на своего собеседника. Мы сердечно попрощались, и прямо из Дома Романовых шагнули на «Неумолимый», откуда я переправил господина Жириновского прямо к месту его проживания.