31 января 1992 года, 12:05 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Канал в следующий мир разблокировался ровно в тот момент, когда Джордж Буш-старший поставил подпись под Актом о Капитуляции и принес мне Вассальную Присягу. Видимо, мой Патрон считает, что оставшуюся работу по устранению недоделок и остаточных явлений вполне возможно проделать параллельно с деятельностью в новом мире. Не желая терять даром ни секунды, наша Магическая Пятерка раскрыла просмотровое окно, и Луций Спурий смог получить через него сигналы точного времени: ноль часов, пять минут семнадцатого октября тысяча девятьсот девяносто четвертого года. Воистину это полночь человечества, когда без нашего появления в окутавшей мир мгле не имеется ни одного просвета, будущее неопределенно до полного его отсутствия, а прошлое стирается и затуманивается потоками лживой депрессивной демобилизующей и деморализующей пропаганды.

Люди, нуждающиеся в моей помощи, имеются в этом мире в достаточном количестве, а также там присутствует немало таких деятелей, кого я по должности Божьего Бича обязан убить и захоронить в безымянных могилах. Давосскими миазмами от этого мира даже через просмотровое окно несет, как от трупа, неделю пролежавшего на жаре. И в то же время совершенно непонятно, как подходить к выполнению этой задачи. Девяностые уже в разгаре. Власть Ельцина и его прихвостней, укрепившаяся после разгона Верховного Совета, необычайно сильна. Просоветская оппозиция его правлению разгромлена, унижена и проходит у местных либеральных властителей дум под лейблом «красно-коричневые», а деятели новой государственнической формации, впоследствии ставшие опорой президенту Путину, еще не сформировались и не осознали себя как явление.

Чтобы в России естественным путем образовались силы, которые вытащат ее из либеральной трясины, страна должна пройти через Первую Чеченскую войну, Хасавюртовские соглашения, дефолт, нападение банд Басаева на Дагестан, означавшее начало Второй Чеченской войны, и взрывы домов в Москве и Волгодонске. Но таких событий в этом мире еще не было, и допускать их повторения я не собираюсь. Разъяренная сущность Божьего Бича требует от меня снести до основания ветхую лачугу, построенную Ельциным на зыбком либеральном болоте, осушить хляби, вбить в грунт бетонные сваи, и уже на них возводить тысячелетнее здание новой русской государственности. И в то же время Защитник Земли Русской внутри меня говорит, что такая деятельность может обойтись великому русскому народу даже дороже естественного хода событий. Когда рубят лес, неизбежно летят кровавые щепки, а вместе с грязной водой нечаянно можно выплеснуть множество младенцев.

Да и вообще, меня прислали в тот мир, чтобы остановить его сползание к инферно и зарубцевать язвы, а не затем, чтобы я до небес разжег в нем пламя Смуты. В девяносто первом году, когда Беня Цин формально был одним из многих республиканских вождей, свалить его на основании сговора в Вискулях можно было безо всяких проблем и последствий. Умом страна жила еще в советские времена, а потому переворот, который сохранил национальное единство и привел к власти Второе Временное Правительство, народ, в самом широком смысле этого слова, воспринял как исполнение своих самых затаенных желаний.

В девяносто четвертом году все уже по-другому, и я это знаю совершенно достоверно по информации, собранной в искусственных мирах двадцать первого века. Советский Союз тут уже забыт окончательно и бесповоротно, история Беловежского сговора в умах людей стала преданием седой старины, а господин Ельцин на посту президента по факту олицетворяет Россию, какая она есть, в соответствии с конституцией, принятой на референдуме. Одно дело — живой человек со своими достоинствами (которых очень мало) и недостатками (коих превеликое множество) и совсем другое — президент как символ российской государственности. Выбей эту скрепу — и все осыплется прахом, как это случилось в семнадцатом году после свержения династии Романовых. При этом созванная год назад первая Государственная Дума обладает только частичной легитимностью и никакой работоспособностью, потому что созвана на два, а не четыре года, и к тому же является результатом политического давления со стороны президентской власти, а не свободного выбора народа. Во-первых, предвыборная кампания (по сути, формирование новой политической системы) проходила в самые сжатые сроки сразу после силового разгона Верховного Совета. Во-вторых, самые антиельцинские и антиреформаторские силы (Фронт национального спасения, Русское национальное единство, Российская коммунистическая рабочая партия, Союз офицеров и иные левые и радикальные движения) от политического процесса были отстранены. В-третьих, оппозиционные средства массовой информации находились под прямым запретом или давлением Минпечати — в частности, был заблокирован выпуск трех крупнейших левых газет: «День», «Правда» и «Советская Россия». В-четвертых, избирательная кампания велась в условиях чрезвычайного положения и ограничения массовых демонстраций и собраний. И все это гопа либеральных демократов и демократических либералов, а также их западные покровители назвали самыми честными и справедливыми выборами в России. Однако, несмотря на все усилия младореформаторов, первая Дума получилась оппозиционной и неработоспособной, потому что сколько в ней было политических сил, столько и мнений, а четверть мест заняли политические одноклеточные, именуемые независимыми одномандатниками. Опираться на такое рыхлое, и в то же время липкое образование можно с тем же успехом, что и на кучу навоза. Устоять на ногах при малейшем толчке не получится, но перемазаться можно с ног до головы.

Что именно нужно делать в такой непростой обстановке, которую по степени деградации можно сравнить только с временами Смуты (даже в восемнадцатом году было проще), я решу в ходе Большого Совета, собирать который требуется немедленно. Думаю, что мой Патрон не зря изо всех сил поторапливал меня с началом новой кампании: возможно, в самом ближайшем будущем в России или мире произойдет некое событие, о котором я просто не помню (а потому не могу спросить), после чего выполнение моей задачи невероятно усложнится.

«Т-с-с-с, Серегин, — сказала энергооболочка, — одно такое событие и в самом деле должно произойти уже очень скоро. Семнадцатого октября в двенадцать часов пятьдесят пять минут на своем рабочем месте в редакции газеты „Московский комсомолец“ в результате срабатывания мины-ловушки, установленной в кейсе с якобы компрометирующими документами, был взорван журналист-расследователь и военный корреспондент Дмитрий Юрьевич Холодов, тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения, беспартийный, холостой, образование высшее инженерное, срочную службу нес в морской пехоте. Впрочем, об этом случае я тебе уже рассказывала недели три назад. Гражданин Холодов писал о современной ему российской армии, при этом он побывал во многих горячих точках: в Абхазии (где стал свидетелем массовых убийств грузин абхазами), в Чечне, Азербайджане, на таджикско-афганской границе. Еще он был известен своими публикациями о коррупции в российской армии. В своих материалах неоднократно подвергал критике министра обороны Павла Грачёва, обвиняя в причастности к коррупционному скандалу в Западной группе войск. Кстати, именно на основании его материалов ты смог вывести на чистую воду и до конца раскрутить гражданина Бурлакова. Еще он обвинял некоторых сотрудников ГРУ, ушедших в отставку, в подготовке наёмных убийц для организованных преступных группировок и сепаратистских движений, что тоже является святой истинной правдой, записанной на скрижалях судьбы. Очевидно, в ходе своих расследований он вот-вот должен был выйти на самых набольших людей в тогдашней России, ибо все эти мерзости творились с их ведома и по поручению, за что его и убрали».

«Да, — холодно подумал я, — о том разговоре я помню. А теперь скажи, что нам даст разрешение вопроса жизни и смерти гражданина Холодова, вольного или невольного разрушителя российской государственности, ведь весь пафос его публикаций был направлен не против творящихся безобразий, а против самой России и ее армии. Ты уж извини, но после прошлого разговора на эту тему я поручил своим людям провести расследование в мирах с техногенными и вторичными порталами, поднять архивы и по возможности опросить еще живых свидетелей. Ничего хорошего я об этом человеке из полученных материалов я не узнал, вся представленная информация была исключительно негативного толка. Этот Холодов оказался птицей того же полета, что и прочая пишущая и говорящая братия, представлявшая тот самый „Московский комсомолец“, „Новую газету“, радиостанцию "Эхо Москвы» и телеканалы НТВ и ТВЦ'.

«А ты, Серегин, возьми еще живого гражданина Холодова в свои руки и посмотри на него Истинным Взглядом, и после того уже решай вопрос, быть или не быть, — порекомендовала энергооболочка. — Загнать на пальму на необитаемом острове ты его всегда успеешь, а вот оживить мертвого Холодова не получится даже у твоей приемной дочери Лилии. Очень хочется знать, какое такое расследование коррупции в подразделениях ГСВГ этот деятель собирался производить на территории дудаевской Чечни. Не исключено, что этим вопросом также заинтересуется товарищ Бергман, ибо пахнет он совсем нехорошо, как и все, что связано с этим вышедшим из-под контроля проектом Бени Цина. Кроме всего прочего, если гражданина Холодова не взорвут миной-ловушкой, любимое тобой российское государство не получит очередной деморализующий удар, а обсиженная либеральной агентурой Генпрокуратура не будет иметь легитимного повода возбуждать уголовные дела и арестовывать офицеров Главного Разведывательного Управления. Вытащив этого человека из-под удара, ты нарушишь планы противника и собьешь ему темп, что тоже может оказаться для тебя серьезным успехом. И это не считая того, что твой Патрон желает не смерти грешника, а его исправления и перехода на правильную сторону».

«Все, — подумал я, — уговорила. Начнем операцию с гражданина Холодова, за дело которого следует браться немедленно, потом поглядим по сторонам, где еще имеются какие неустройства, нуждающиеся в том, чтобы их порешали еще до того, как потребуется заявить о себе в полный голос. Если я не ошибаюсь, бомбежки НАТОвской авиацией боснийских сербов начнутся только через месяц, а до рокового новогоднего штурма Грозного осталось еще семьдесят пять дней. Но первым делом все же стоит отдать команду вывесить над миром девяносто четвертого года орбитальную сканирующую сеть и собрать соратников на Большой Совет. Прямо в эту минуту спешить особенно некуда, потому что в тамошней Москве сейчас полночь, и все фигуранты, сколько их есть, а также люди из простого народа, мирно спят в своих постелях, не подозревая о скорых переменах в своей судьбе, для кого-то приятных, а для кого-то не очень».

«Ты все правильно понимаешь, Серегин, и ни в чем не ошибаешься», — ответила энергооболочка и отключилась.

31 января 1992 года, 14:35 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Большой Совет называется так потому, что на него собираются не только мои ближайшие соратники, но и союзники с консультантами. В первую очередь, это шесть товарищей Сталиных, потом Коба с Ольгой Николаевной, Просто Леня, Григорий Романов, товарищ Варенников и Владимир Владимирович, Карл Маркс с Фридрихом Энгельсом, два товарища Ленина, Лев Гумилев из восемьдесят пятого года, весь набор Самых Старших Братьев, Бригитта Бергман-старшая, Кобра, Колдун с Линдси и Птица.

Изложив перед высоким собранием картину, как она есть по первым данным орбитального сканирования и анализа структуры ноосферы, сделанного моей энергооболочкой, я перешел к пояснениям:

— Именно таким образом, товарищи, выглядит мир, сорвавшийся из социализма обратно в эпоху первоначального накопления капитала. Для товарища Маркса и его последователей должен заметить, что если при переходе от феодализма к капитализму никакой крупной государственной собственности в пределах шаговой доступности у будущей буржуазии не имеется, и капиталы ей приходится создавать с нуля, извлекая их из человеческого труда, то тут картина иная. Вся экономика в стране состоит из государственной собственности, других ее форм поблизости нет. И если отдельные энтузиасты частной экономической инициативы в надежде на успех бросились что-то делать в гаражах или прямо на кухнях, будущая крупная буржуазия мыслит иначе. Капитал в виде средств производства в государственной, то есть общенародной, собственности поблизости присутствует в достаточном количестве. Общенародное, думают они, значит, ничье. Нужно только придумать относительно законный способ присвоить эту собственность, тем более что и человек, олицетворяющий сейчас государство, тоже совсем не против такой постановки вопроса. Тут принято считать, что государственная собственность неэффективна, а класс частных крупных собственников, владельцев заводов, газет, пароходов, если его удастся создать из «нужных» людей, подобно когорте преторианцев сомкнется вокруг нынешней власти и будет защищать ее от поползновений разных пережитков седой социалистической старины.

— И вы, товарищ Серегин, так спокойно говорите о таких мерзостях? — бросил упрек товарищ Сталин из пятьдесят третьего года. — Советский народ недоедал, не спал ночей, строил заводы и фабрики, чтобы потом плоды его трудов растащили по своим норам новые нувориши.

— Эти нувориши тоже не прилетели с Марса и не высадились с американского парохода, как когда-то месье Троцкий с подельниками, — парировал я. — Они плоть от плоти советского народа, как и тусующиеся возле интуристов валютные проститутки, менялы и фарцовщики, только, в отличие от этих трех категорий граждан, в советское время они были незаметны. По мере развития капитализма менял вытеснят легальные обменные пункты банков. Фарцовщики вымрут, потому что любые качественные и фирменные вещи можно будет купить в магазине, были бы деньги. Валютные проститутки превратятся в элитных эскортниц, открыто сопровождающих иностранцев и очень богатых людей. А вот будущие нувориши воплотят в жизнь марксистскую формулу «Кто был ничем, тот станет всем». Образование у них, как правило, высшее, инженерное, мыслят они четко и конкретно, вот только такая категория, как совесть, отсутствует в их сознании по определению. Для них не вопрос нанять киллера для устранения конкурента или дать взятку работникам правопорядка, чтобы против оппонента возбудили уголовное дело, и пусть потом доказывает, что не верблюд. Но убивают эти люди все-таки чаще, ибо равновеликие конкуренты тоже дают взятки и нанимают убийц. А так спокойно я об этом говорю, потому что прежде, чем браться за скальпель и резать по живому, необходимо поставить точный диагноз. А вот это требуется делать с холодной головой.

— Понятно, — кивнул самый старший из товарищей Сталиных, — значит, это мы недоработали…

— Да, недоработали, но только не в том, о чем вы сейчас подумали, — с горечью сказал я. — Вместо нормального преемника вы оставили страну на дурака, клоуна и волюнтариста, при этом ЦК и Политбюро у вас состояли не из настоящих коммунистов и людей дела, а из пережитков старины, карьеристов, подхалимов и начетчиков. Умение к месту цитировать Маркса с Энгельсом, товарища Ленина и вас самого еще не означает наличия большого государственного ума и даже преданности идее. Бесполезно становится агитировать за советскую власть и коммунистическую идею, если пропаганда грубо оторвалась от наблюдаемой реальности, а вожди обособились от народной массы и воспарили в номенклатурных эмпиреях. В газетах и по телевидению людям сообщают о росте советской экономики, выполнении и перевыполнении планов, а в магазинах в это время правит бал его величество дефицит. Нужных вещей и самых обычных продуктов в продаже совершенно недостаточно, и когда они появляются, за ними выстраиваются огромные очереди, а вот что-нибудь ненужное — неходового размера, некачественное или слишком дорогое — как раз в избытке. Ну а когда в мирное время по талонам продаются сахар, мясо, мыло, неверие в пропаганду сменяется апатией и безразличием, а самые умные и беспринципные решают, что, если правды нет, то жить следует исключительно для себя. И тогда хоть криком кричи самые правильные вещи, никто тебя не услышит, а вот враждебная пропаганда, то ли от русской службы BBC, радио «Свобода» и «Свободная Европа», то ли в виде слухов и диссидентских анекдотов, передаваемых шепотом на кухнях, дойдет до всех и каждого.

— Да, товарищ Сталин, так оно и было, — сказал генерал Варенников, — и пока не появился товарищ Серегин, ничего поделать с этим было нельзя.

— На самом деле с этим поделать можно было много чего, но для этого в высшем партийном и государственном руководстве должны были оказаться совсем другие люди, — сказал я. — Но это было невозможно по тем же причинам, по каким барон Мюнхгаузен не мог сам себя вытащить за волосы из болота.

— Вот это я и имел в виду, — вздохнул генерал Варенников. — Наш замкнутый круг разорвать можно было только извне, а не изнутри. И даже если бы Горбачева все же поперли в отставку, то на его место с высокой долей вероятности выбрали бы товарища Лукьянова. А это еще тот персонаж, с большим широко открытым ртом, при полном отсутствии мозга.

— Да, Валентин Иванович, — подтвердил я, — так бы и было. И первым следствием такого решение стало бы открытое вооруженное противостояние между российской и союзной властью, то есть персонально между Ельциным и Лукьяновым.

— Ничего страшного, Сергей Сергеевич, — сквозь зубы процедил генерал Варенников. — Хоть Анатолий Иванович у нас и дурак, но армия при соответствующих полномочиях подчинилась бы ему в полном объеме, после чего от ельцинят не осталось бы и кровавых соплей.

— А что было бы потом? — спросил я. — Экономика у вас развалена, собственного урожая хватило бы максимум до мая-июня, а Запад, как он есть, мгновенно обложил бы вас продовольственным эмбарго. Более того, гражданин Лукьянов не захотел бы ничего менять в истлевшей хозяйственной богадельне, и после периода относительного спокойствия грянул бы голод, а вместе с ним бунт, бессмысленный и страшный. После Октябрьской революции, блистательно отыгранной большевиками на тактическом уровне, брат на брата пошел войной далеко не сразу. И на этот раз каждый в новом издании Гражданской войны был бы сам за себя, и никаких новых большевиков, способных объединить мятущиеся массы и сжать их в железный кулак поблизости бы не имелось. И отпадение национальных окраин, причем всех и сразу, а также иностранная интервенция в форме миротворческих миссий ООН тоже имели бы место в полном объеме. Все было бы как в Китае двадцатых-тридцатых годов: страна, разорванная на куски, и никакой надежды собрать ее обратно. Вот счастья было бы мировому империализму — разом решить все свои наболевшие вопросы за счет вспыхнувшей в России новой Смуты. По части голода — если не верите мне, спросите у Владимира Владимировича, он в Петербурге у Собчака как раз занимался вопросами снабжения продовольствием.

— Все верно, — сухо подтвердил товарищ Путин, — продовольственный вопрос — это наше больное место. Или мы добьемся, чтобы сельское хозяйство функционировало как должно, а не на последнем издыхании, или через год, когда прекратится прямая поддержка со стороны товарища Серегина, нас ждут все описанные им проблемы.

— Моя поддержка не прекратится в любом случае, — заверил я, — потому что для меня немыслимо бросить доверившихся людей на произвол судьбы. Вот только возникшие в таком случае вопросы, в том числе и организационные, надо будет решать самым серьезным образом. Позор же ужасный, когда страна, в нормальных условиях являющаяся одним из крупнейших мировых нетто-экспортеров продовольствия, не способна собрать с полей зерна, даже на прокорм собственного населения. И все об этом. Тут положение совсем другое, хотя сельское хозяйство тоже не обеспечивает продовольственной безопасности, а потому страна крайне уязвима перед шантажом со стороны иностранных «благодетелей». И это факт. Другой факт заключается в том, что национальные окраины отвалились уже давно, а потому восстановить национальное единство хотя бы в форме Второй Империи без большой войны не представляется возможным. Отложим эту задачу на среднесрочную перспективу. В крайнем случае я выведу из дальних национальных окраин все застрявшее там русское население, которое само того пожелает, и расселю у себя в Метрополии, а местных ханов и эмиров предоставлю их собственной судьбе. Третий факт заключается в том, что единственной фигурой на данный момент, олицетворяющей существование Российского государства, является президент Борис Ельцин. Любые попытки силой или интригами попереть его с трона приведут к тому же результату, что и низвержение царя Николая Романова в семнадцатом году — то есть ко всеобщему хаосу и празднику непослушания. Политики второго ряда тут настолько мелкотравчаты и эгоистичны, что с радостью кинутся выдирать из тела все еще великой страны свои личные уделы. И лидеры так называемых национальных республик будут в первых рядах, как будто мало одной Чечни. Советский Союз не рухнул после смерти товарища Сталина только потому, что за ним в качестве основной властной структуры стояла монолитная большевистская партия, на тот момент обладавшая колоссальным авторитетом в массах и запасом прочности. Для того, чтобы свести на нет эти преимущества, понадобилось почти сорок лет самой неумной и безответственной политики. Но тут такого станового стержня нет, а потому хаос начнется сразу после ниспровержения президента. Это понимали и военные, за год до этого безоговорочно вставшие на сторону Ельцина в его конфликте с Верховным Советом и стрелявшие из танковых пушек по мятежному Белому дому. При этом у меня нет никаких иллюзий относительно моральных качеств этого человека, ради абсолютной власти предавшего и продавшего все, что только можно. Вступать с таким в союз и просто в деловые отношения бессмысленно и опасно, поэтому опыт предшествующих миров в данной ситуации не очень-то помогает, и нам следует идти иным, новым путем, только пока непонятно каким. Но делать что-то все равно надо, потому что Защитнику Земли Русской и Специальному Исполнительному Агенту Творца Всего Сущего не подобает отступать перед обстоятельствами и опускать руки при виде трудностей.

Ответом на мою речь было молчание. Даже самый старший товарищ Сталин не нашелся что сказать.

И тут заговорил товарищ Тамбовцев:

— А вы, Сергей Сергеевич, делайте то же, что и всегда, но только начните с того, чем обычно заканчиваете. Я имею в виду вынос на лопате зловредной американской гегемонии. Сами же говорили, что источники деструктивной политики необходимо устранять в первую очередь. Сейчас эта страна Града на Холме находится на вершине славы и могущества, а потому переполнена спесью и самомнением, будто созревший фурункул гноем. Интернациональная армия товарища Велизария, вполне сохранившая боеспособность, будет вам в помощь, как и опыт операции по свержению Пиночета в Чили. На том этапе никто не должен заподозрить, что Сергия из рода Сергиев на самом деле зовут Сергей Сергеевич Серегин. Как только вы в своей ипостаси императора Галактики поставите янки в коленно-локтевую позу и совершите над ними все положенные в таких случаях действия, то тут же всем их сукиным сынам, в том числе и царю Борису, которого мы только что обсуждали, станет очень нехорошо. Однако при этом вы не прикоснетесь к российской государственности и пальцем. Все воздействие на нее должно быть только косвенным, в том числе через соседние страны, власть в которых следует частью окучить, а частью вырвать с корнем по причине исповедуемой ею русофобии. Еще на карте мира имеются Куба и Приднестровье — над ними желательно установить имперские протектораты, а также бывшая Югославия, полыхающая синим пламенем войны всех со всеми. Вот где конфликт, в котором Запад, уже возомнивший себя победителем, можно нагибать много и со вкусом. Возможно, вполне законный и логичный способ докопаться до много понимающих о себе американцев у вас найдется именно там. Еще в самом ближайшем будущем состоится печально известный новогодний штурм Грозного. Именно там вы сможете без ограничений задействовать все свои боевые возможности, в том числе и адских фурий товарища Бережного, которые будут оставлять после себя только трупы боевиков. На войне как на войне и не вы ее начали. Забирать в свой госпиталь русских раненых и вытаскивать из чеченского плена солдат и офицеров тоже требуется в обязательном порядке. Вся российская армия — от вменяемых генералов, которых на самом деле достаточно много, до последнего рядового солдата-срочника — должна знать, что Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего и Защитник Земли Русской стоит с ней по одну сторону фронта. Но с гражданином Грачевым и другими московскими деятелями вступать в контакт при этом не следует, слишком много чести. И вот тогда Борис Ельцин, ощутив себя зависшим в пустоте, сам начнет искать возможность связаться с вами, чтобы договориться «по-хорошему». Ну вот, на этом, пожалуй, у меня все.

«А что, Серегин, — шепнула энергооболочка, — в общих чертах предложение дельное, и нуждается только в проработке деталей. Сначала я думала, что быть частью сущности бога-полководца будет очень нудно и скучно, но ты раз за разом творишь такое, что мое существование становится решительно интересным».

«Согласен», — ответил я, имея в виду оба затронутых вопроса, а вслух сказал:

— Мнение товарища Тамбовцева я выслушал и принял к сведению без каких-либо возражений. Теперь хотелось бы узнать, что по этому поводу думают другие товарищи.

— Александр Васильевич прав, — кивнула товарищ Антонова. — Прежде чем заменять в России разбитую посуду, от нее сначала требуется отогнать американских слонов и ослов. Да и всему прочему миру тоже станет проще дышать после того, как американская гегемония склеит ласты.

— Очень хорошо, Нина Викторовна, — сказал я. — А теперь я хотел бы знать, что по этому вопросу думает Вячеслав Николаевич.

— Вячеслав Николаевич думает так же, как и предыдущие ораторы, — ответил товарищ Бережной. — Все дельное уже сказал Александр Васильевич, теперь следует ставить конкретную задачу каждому подразделению и начинать действовать.

— Я тоже так думаю, — сказал адмирал Ларионов, — тут нужно меньше слов, больше дела. Как мне кажется, пора заканчивать общее толковище и переходить к конкретному планированию.

— Толковище заканчивать пока рановато, — возразил я, — ибо анализ этого мира еще не закончен. Для товарищей основоположников марксизма-ленинизма хочу заметить, что идея постепенного отмирания государства свойственна даже не мелкой, а крупной монополистической буржуазии. Первый раз государство в России отменило Временное правительство, на корню деморализовав армию и упразднив правоохранительные органы, чем и подписала себе смертный приговор, а партия большевиков потом всего лишь исполнила роль палача. Второй раз государство очень сильно ослабили младореформаторы ельцинской формации, однако, наученные горьким опытом предшественников, они не стали доводить дело до крайности. Отсюда и идеи разного рода либеральных деятелей о неучастии государства в экономике, а также о воспитания из школьников квалифицированных потребителей, а не ответственных граждан. Граждане монополистической, зачастую транснациональной, буржуазии не нужны по определению, потому что она намеревается самостоятельно, без их участия, решать судьбы целых стран и всего мира.

— Да, — подтвердил Карл Маркс, — теперь мы это видим. Пауперизация трудящихся слоев населения может быть не только материальной, но и умственной.

— По мере роста степени механизации и автоматизации производства роль трудящихся в капиталистических странах постепенно снижается и размывается, — сказала товарищ Антонова. — Для нужд наличного материального производства требуется не так уж много фермеров на полях, а также квалифицированных рабочих, техников и инженеров на заводах и фабриках, а остальные люди в этой системе уже не нужны. Кроме того, с целью снижения издержек на выплату заработной платы, значительную часть производств европейские и американские капиталисты выводят в Китай и страны третьего мира, где человеческий труд стоит сущие копейки. И этот процесс дополнительно увеличивает армию лишних людей, на содержание которых в виде пособий по безработице, выдачи продовольственных талонов и различных дотаций тратятся значительные государственные средства. Пока существовала биполярная политическая система, весь этот человеческий резерв требовался хозяевам западного мира для того, чтобы в случае необходимости одеть этих людей в солдатские шинели и отправить воевать за свободу и демократию. Однако когда рухнула система стран народной демократии, а за ней в могиле упокоился и сам Советский Союз, аннулированной оказалась и перспектива эпической битвы с несметными московитскими полчищами за выживание западного мира, после чего лишние люди оказались лишними во всех смыслах. Степень их последующей пауперизации, венцом которой должна стать безболезненная и незаметная элиминация, вы себе можете представить сами.

— Да, это так, — сухо подтвердила Бригитта Бергман. — Сведения, подтверждающие наличие таких планов, были получены моей службой прямо из головы главного давосского фигуранта господина Клауса Шваба. Диагноз летальный, и обжалованию не подлежит.

После этих слов опять наступила тишина, как перед разверзшейся под ногами бездонной пропастью. Одно дело — наши догадки и дедуктивная реконструкция мотивов главного противника по его поведению, и совсем другое — прямые подтверждающие сведения. После такого и в самом деле можно распускать Большой Совет и отправлять товарищей союзников и соратников думать над вопросом, с кем же мы все-таки воюем. Так я и сделал, оставив на Малый Совет только Кобру, товарища Антонову, а также генералов Бережного, Бесоева и Гордеева. Больше при обсуждении планов конкретных действий мне никто нужен не был.

Десять минут спустя, там же

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Едва мы остались, что называется, в узком составе, товарищ Бережной, непроизвольно поежившись, сказал:

— Ну, вот и поговорили. Никогда не думал, что столкнусь с эдакой пакостью, как постгуманизм, прямо в Основном Потоке. Чистейшим постгуманистом был Гитлер, и воевали мы с ним не в стиле «уйди, противный», а до полного одоления и уничтожения. Ведь он не пожалел даже собственную нацию, и бросил на жертвенные алтари немецких женщин и детей, когда в пределах шаговой доступности не осталось галлов, итальянцев и славян. Правда, тогда мы не озадачивались подбором правильного названия для этого явления, просто били его адептов со всей возможной яростью, чтобы не было их больше никак и никогда.

— Чистейшим постгуманистом в том мире был также Генри Моргентау, министр финансов в правительстве Франклина Рузвельта, так что это не было только немецким поветрием, — задумчиво произнесла товарищ Антонова. — План, который он составил для приведения к покорности послевоенной Германии, по сути ничем не отличался от плана Ост. Да и потом и в том мире, который мы знали и в Основном Потоке, постгуманизмом от американской нации несло как серой от мистера Сатаны. То, что мы имеем сейчас, это только закономерный итог, вершина эволюции этого учения, когда оно обрекает на истребление не только текущих врагов, но и все человечество, которое для господ постгуманистов с определенного момента стало лишним.

— А мне кажется, мы разговариваем сейчас не о том, — сказал товарищ Гордеев.

— Нет, как раз о том, — ответил я. — Прежде, чем размахивать скальпелем, нужно поставить точный диагноз и уяснить объемы предстоящей операции, иначе можно что-нибудь упустить или, наоборот, оттяпать лишнего. Есть у меня такая Верная, как Галина Петровна Максимова, и ее опыт военного хирурга мне сейчас в помощь. Начнем с того, что Гитлер был оседлан демоном настолько плотно, что разорвать их связь оказалось невозможно. Постгуманизм, собственно, это неотъемлемое свойство демонической природы, и удивляться тут нечему: гуманных демонов не бывает по определению. Однако я не уверен, что этот вопрос стоит ставить именно в таком разрезе, иначе он оказался бы слишком простым, а так не бывает.

— Как говорит милейший падре Бонифаций из Аквилонии, некоторые люди и безо всяких демонов способны думать такие черные мысли, что от ужаса поседеет сам Сатана, — ответила Нина Антонова. — Демоны — это, в числе прочего, есть отражение людской злобы, алчности, зависти к ближнему, жажды неограниченной власти и так далее. Есть люди, что способны вырастить в себе собственноручно зачатого демона точно так же, как Сергей Сергеевич вырастил младшего архангела.

— Так и есть, Нина Викторовна, — сказал я, — и в то же время ваши слова наводят меня на мысль, что западная цивилизация, главным модусом пассионарности которой являются перечисленные вами пороки, будет кишеть большими и малыми демонами, как навозная куча опарышами. И вот что удивляет. В мире Славян, да и во времена падре Бонифация это были люди как люди — не записные добряки, но и не алчные садисты, а уже в мире Александра Ярославича их будто подменили. Ведь, по сути, и папа Григорий Девятый, и Гитлер обещали своим адептам одно и то же: забвение понятия «совесть» и поместья с послушными славянскими рабами. И дела не меняет даже то, что в обоих случаях поддавшиеся на посулы вместо поместий получили братские могилы, где пятеро лежат под одним крестом. Пороки европейской цивилизации это не исправило ни в малейшей степени.

— Я думаю, — сказала товарищ Антонова, — что дело в том, что христианизация Западной Европы, в отличие от Византии, была явлением поверхностным. Приказали европейцам верить в Христа — они и верили, точно так же, как прежде в Зевса-Юпитера, Ареса-Марса, Афродиту-Венеру или в германских и галльских племенных богов. Иисус Христос, персонифицирующий Троицу, занял в пантеоне место Юпитера, Георгий Победоносец заместил Марса, а образы женских богинь слились в облике Богоматери. Имена изменились, а вот сущности остались прежними. Зато алчность, зависть, жажда власти и пренебрежение нижестоящими были в жизни раннесредневековых европейцев самым обычным явлением, ибо такова была захватившая их земли Римская империя, которая тоже ходила в походы за послушными рабами и землями для обустройства поместий. Как вы верно сказали когда-то Конкордию Крассу, величие с мерзостью, бывает, довольно неплохо сочетаются. Когда грянул пассионарный толчок восьмого века, Римской империи уже не было, но привнесенные ею отношения между людьми сохранились в полном объеме. Они и впечатались в общеевропейскую этнокультурную доминанту на уровне непререкаемых истин, а христианские заповеди остались прислоненными где-то сбоку. И в дальнейшем это положение не менялось, вне зависимости от количества минувших столетий и сменяющих друг друга пассионарных толчков. То, что мы наблюдаем сейчас — это конечный итог эволюции этой системы, можно даже сказать, ее предсмертные судороги, ибо не сможет сколь-нибудь долго существовать цивилизация, в числе прочего, ненавидящая сама себя. Это я вам говорю по опыту искусственных миров на уровне двадцатых годов двадцатого века, где эти симптомы уже выступили на поверхность, как язвы при терминальной стадии сифилиса. Мы-то, в своем наивном две тысячи двенадцатом году, подобного даже и не предполагали, а тут вон оно как получилось.

— Все верно, — сказал я, — и даже более того. Замечание о том, что при механической смене веры люди в действительности продолжают поклоняться прежним сущностям, называя их новыми именами, воистину достойно большой императорской премии за вклад в проблемы философии. В таком случае получается, что Моисей, вместо проповеди устроивший резню поклонников золотого тельца, продолжал подсознательно поклоняться Ваалу, а потому и устроил во имя нового бога кровавое человеческое жертвоприношение. Потом через Ветхий Завет это древнееврейское мироощущение проникло в христианство, что позже икнулось Европе Альбигойскими войнами, кострами инквизиции, сожжением Жанны д'Арк, Варфоломеевской ночью и безумием бессмысленно-жестокого революционного террора во Франции, ведь Робеспьер, отринувший веру своих отцов, продолжал приносить кровавые жертвы уже во имя Человеческого Разума, Свободы, Равенства и Братства. В таком случае оседланный демоном Гитлер, зачавший новое арийское божество, был явлением вполне ожидаемым, и в Основном Потоке до такого оставался всего один шаг. И той же сущности в образе дяди Сэма на самом деле поклонялись и продолжают поклоняться американцы, убивая людей сотнями тысяч и миллионами, на это раз во имя Мировой Демократии.

— И так же наши коммунисты, — усмехнулся товарищ Бесоев, — отринув веру в Бога, они поставили на опустевшее место бородатых классиков, даже внешне похожих на изображения первого лица Троицы, и именно поэтому положения классического марксизма окаменели в их умах со скоростью быстротвердеющего бетона.

— А еще, — сказала товарищ Антонова, — марксизм наши борцы за свободу рабочего класса заимствовали как раз из Европы, и как раз вместе с ним пришла та самая безумная страсть к человеческим жертвоприношениям во имя Светлого Будущего и Мировой Революции. Стреляли из наганов как бывшего царя с царицей и детьми, генералов и адмиралов почившего царского режима, так и вполне себе рядовых обывателей и офицеров, которые, впрочем, тоже считались «буржуями».

— Знаем, плавали, — хмыкнул я, — только должен заметить, что еще сильнее марксистов к практике кровавых жертвоприношений во имя Революции тяготели эсеры и их предшественники народники. Вот кому море людской крови было по колено. Но там, если вспомнить, кто именно стоял у истоков этого движения, страсть к сакральным жертвам идет прямо от Моисея, без отскока от Европы.

— Ну, вот и поговорили в узком семейном кругу пришельцев из будущих времен, — подвела итог обмена мнениями товарищ Антонова. — Поднимать такие темы в присутствии товарищей основоположников, да и любой инкарнации товарища Сталина, нежелательно и просто немыслимо. У них из-за нашего влияния и так уже мозги закипают, а тут еще и такая, прямо сказать, неоднозначная информация.

— И какие же практические выводы надо сделать из столь интересного разговора? — с легким сарказмом спросил генерал Гордеев. — Я человек простой и конкретный: поставьте предо мной задачу, как в Давосе — и все будет выполнено в точности и полном объеме.

— Сейчас мы определяли граничные условия при постановке задачи, — терпеливо пояснил я, — и получается, что в предшествующих мирах из-за недостатка опыта, дефицита сил и отсутствия опоры под ногами мы фатально не дорабатывали с воздействием. Все было сделано правильно только в мире имени вашего внука и императрицы Ольги Владимировны, где мы к чертям собачьи снесли местные американские государства, отдав территорию с населением под патронат Советского Союза и Российской империи. Однако возвращаться к пройденному материалу для того, чтобы все переделать, даже в девяносто второй год, я не считаю возможным. Во-первых, мы в этом банально увязнем на неопределенное время, во-вторых, стоит начать брать обратно свое слово из сколь угодно благих побуждений, как тут же перед нами неизбежно нарисуется выстланная ими дорога в адскую бездну. Просто к перевоспитанию моих американских вассалов надо будет подходить с особым тщанием, примерно так же, как Европу перевоспитывали император Михаил в мире моей супруги и товарищ Сталин в вашем мире Великой Отечественной Войны. Американцы — это вторая производная от европейского контингента, значит, с ними тоже все должно получиться.

— Кстати, Сергей Сергеевич, — сказала товарищ Антонова. — Кайзер Вильгельм, ни на нашей, ни на вашей памяти, страстью к безумному жертвоприносительству не страдал. Все подобные позывы исходили от квазидемократической Британии и демократической Франции, в четырнадцатом году бросивших Сербию на алтарь войны за ограничение германского влияния, а в тридцать восьмом в целях борьбы с мировым коммунизмом скормивших Гитлеру Чехию и Польшу.

— Польшу Гитлер съел сам, — ответил я, — но ваша трактовка тех событий недалека от истины. Без передачи под контроль Третьего Рейха чешского промышленного кластера начало второй мировой войны было бы маловероятным. И опять же и в том, и в другом случае дальнейшие события показали, насколько хорошо демократические политики умеют предвидеть хотя бы ближайшие последствия своих безумных решений. Кстати, феномены кайзера Вильгельма, вполне человеколюбивого британского короля Берти, Франклина Рузвельта, вменяемого после мордобития Айка Эйзенхауэра, Джеральда Форда и Джорджа Буша-старшего, который хотел в рай, но его не пускали грехи, говорят о том, что Запад не так уж безнадежен, как кажется. А еще там есть Джек Лондон, Роберт Хайнлайн и маленькая американская девочка Саманта Смит, за слезинку которой я выверну наизнанку любого мерзавца. Этот вопрос просто нельзя пускать на самотек, и тогда все получится. Мы боремся не столько с худшими людьми (вроде мистера Сороса, который, кстати, тоже угодил в нашу Давосскую крысоловку), сколько ради будущего лучших.

— Саманту Смит вместе с родителями было бы желательно сводить в Америку двадцать первого века в мире с вторичными порталами и в бывший Корпоративный Директорат, — предложил товарищ Бережной. — Пусть посмотрят, от какого ужаса мы за уши оттягиваем их Америку.

— И это тоже нужно и можно сделать, — кивнул я, — однако прямо сейчас перед нами стоит задача девяносто четвертого года, и необходимо решить, что делать прямо сейчас, что через некоторое время, а что можно отложить на потом.

— А я думаю, — сказал товарищ Антонова, — что приличный запас времени до начала решающих событий нам дан для того, чтобы оглядеться по сторонам, посмотреть, где что лежит и кто что говорит, после чего одних людей изъять или истребить, с другими установить деловые контакты. Ну зачем вам продолжение существования таких одиозных личностей, как Ходорковский, Березовский, Гусинский, и далее по списку, банкиров с негативным анамнезом? И в то же время можно было бы наладить контакты с некоторыми деятелями нашей оппозиции, например, с Владимиром Жириновским, а в Минске уже избрался на первый срок будущий батька Лукашенко.

При упоминании последней фамилии я поморщился, как от кислятины. Мне этот председатель колгоспу с повадками «и вашим, и нашим» не нравился ни в каком изводе. Однако, чего не отнять, пан Лукашенко сумел построить в своей Беларуси сильную многоукладную экономику, стержнем которой был мощный государственный сектор. И тут же нельзя не признать, что российский олигархат во все времена видел в белорусских госпредприятиях законную добычу, что вызывало в бессменном белорусском президенте обоснованные подозрения, что эти люди хотят его свергнуть и убить, а белорусскую собственность подвергнуть самому бессовестному дерибану. И ведь положение не изменилось даже при Владимире Владимировиче после процесса «равноудаления», ведь от превращения из «олигархов» в «крупных бизнесменов» сущность этих людей ничуть не изменилась. А вот тут надо рассматривать персональные дела тех, кто пустил этих козлов в российский экономический огород…

— Значит, так, — сказал я, — персональный вопрос господ будущих олигархов пока следует отложить в сторону. До залоговых аукционов еще не меньше года времени, если это явление вообще состоится, что не факт. Вместо того в первую очередь стоит заняться теми людьми, что позволяли им приобретать государственную собственность по цене в несколько процентов от оценочной капитализации и за деньги, которые государство же положило на депозит в их банках. Фигура Бориса Ельцина неприкосновенна, как у любого монарха, а вот деятели любой степени приближенности, если вызывают интерес у следствия, должны быть внезапно и бесследно изъяты, допрошены и помещены в стасис до лучших времен. Но это тоже программа на среднесрочную перспективу, когда вовсю загромыхает в Чечне — скажем так, на январь следующего года. А прямо сейчас мне живым и здоровым, в ясном уме и при полной памяти, нужен еще один одиозный персонаж, правда, масштабом поменьше Березовских и Ходорковских. Я имею в виду Дмитрия Юрьевича Холодова — русского, беспартийного, холостого, имеющего высшее инженерное образование и работающего журналистом-расследователем в газете «Московский комсомолец». Жить этому кадру осталось несколько часов: дипломат с миной-ловушкой уже ждет его в редакции. Я хочу знать, что этот человек представляет собой на самом деле, а также предотвратить его убийство, которое впоследствии усиленно пытались повесить на очень уважаемых мною людей. Кобра, это твоя работа по специальности. При встрече будь с этим человеком сурова, но вежлива. Если он поведет себя достойно, направь его ко мне, а если нет, то к товарищу Бергман. Задание понятно?

— Задание понятно, — ответила наша Гроза Драконов, — но не слишком ли будет жирно для этого Холодова, если ты лично станешь заниматься его делом?

— Не слишком, — вздохнул я. — Патрон изо всех сил выталкивал нас в этот мир еще при жизни этого человека, и этот факт будит во мне здоровое любопытство. Ты не хуже меня знаешь народную аквилонскую поговорку про пулемет и топор. Вот я хочу взять в руки того, кого передо мной положили, и прежде всего прочего понять, что с этим делать. Этот персонаж может не иметь никакого значения, а может оказаться очень важным. Ну и, наряду с остальным, мы ему должны за дело генерала Бурлакова, которое помогло нам заблаговременно очистить Западную группу войск от множества негативных явлений.

— Вот последний аргумент весомо говорит в пользу самого вежливого обращения, — сказала Кобра. — Не беспокойся, Батя, все будет сделано в лучшем виде.

17 октября 1994 года, 12:05 мск. Москва, Казанский вокзал и окрестности, автоматические камеры хранения и вход на станцию метро «Комсомольская»

Поскольку за оставшееся время установить адрес проживания Дмитрия Холодова не удалось ни через энергооболочку Серегина, ни какими иными путями, наблюдение через просмотровое окно установили за рабочим кабинетом журналиста, чтобы, как только в кадре появится заветный чемоданчик, тут же хватать и бежать. Но не пришлось. Как оказалось, заминированного чемоданчика вообще еще не было в редакции. Видимо, отправка такого опасного груза курьером была сочтена слишком рискованной. Во-первых, курьер сам по себе будет являться свидетелем, и его тоже потребуется устранять, что осложнит операцию. Во-вторых, отправленный таким образом чемоданчик из чистого любопытства могла открыть какая-нибудь Лиза Коган, журналистка отдела сплетен, то есть светских новостей, и, ой-вей, получилось бы нехорошо.

И вот примерно в одиннадцать часов утра в кабине Холодова зазвонил телефон. Сканирующая орбитальная система протрассировала соединения в телефонной сети и сообщила, что на том конце провода находится телефон-автомат, где-то в районе Казанского вокзала. Мужской голос без особых примет сообщил потенциальному покойнику, что в одной из ячеек автоматической камеры хранения того же Казанского вокзала находится кейс с интересующими того документами. Номер ячейки и код прилагались. Наивный, как девочка-первоклассница, ждущая подарка под елкой от Деда-Мороза, журналист торопливо записал на листе из блокнота два номера, оделся и поскакал «на стрелку». На машине, ежели с мигалкой, до вокзала от редакции можно доехать за двадцать минут, без мигалки в час пик или общественным транспортом на это уйдет четыре часа, пешком в один конец можно пройти за полтора часа. А вот на метро дорога займет порядка сорока минут — этот последний вариант фигурант и выбрал. Время пошло.

Кстати, вместе с Коброй и Мишелем над делом Холодова работали бывшие ведьмы-ищейки из Британии мира имперской Метрополии. Это первоначально они ушли за Шерилин Баретт в Медовую долину, но потом, когда прошла эйфория от внезапного спасения, жизнь в чисто бабском обществе патологического кайфа и расслабона надоела этим деятельным особам до оскомины во рту, и им захотелось бежать из этого рая куда угодно, хоть прямиком на женскую бойню. Однако, поскольку планами Серегина такой вариант предусмотрен не был, все ищейки, по одной и группами, через стационарный портал перешли в Тридесятое царство и попросились на службу к тамошнему властителю. Что угодно, только не прозябание в забвении.

Поскольку это желание было совершенно искренним, приняли их в Единстве как родных, ну а Бригитта Бергман с превеликим удовольствием оформила на службу это достаточно квалифицированное и профессиональное пополнение, пристроив к делу всех бывших ведьм-ищеек без исключения. Чем дальше в верхние миры, тем больше будет работы по госбезопасной розыскной специальности. Ну и те тоже, очутившись в новом коллективе, где сотрудник женского пола не чувствовал себя парией, как в Скотланд-Ярде, принялись показывать чудеса оперативно-розыскной сметки и сообразительности.

Это они предположили, что преступник останется на месте и будет наблюдать за ячейкой с сюрпризом, чтобы удостовериться, что кейс с бомбой отправился по назначению. Человек, который сорок минут топтался на одном месте, делая вид, что его ничего не касается, а потом покинул вокзал одновременно с Холодовым, будет заметен опытным розыскникам примерно так же, как пьяный, что посреди людной улицы мочится на фонарный столб. А потом можно сразу взять его на маршруте отхода или незаметно повесить маячок, чтобы проследить, к кому эта меченая дрессированная крыса побежит в московском лабиринте, чтобы отчитаться о проделанной работе. Поскольку исполнитель сам по себе особого интереса для следствия не представлял, брать за жабры его решили уже после того, как он приведет ищеек к заказчику убийства.

И вот, едва Дмитрий Холодов покинул свой кабинет, начали собираться и Кобра с Мишелем, прикинувшись под солидных иностранцев. Образ этот в тогдашней Москве был похлеще любой шапки-невидимки, ибо понаехавшие из Лондонов и Парижей состоятельные леди и джентльмены чувствовали себя в столице ельцинской России истинными господами и хозяевами положения.

За тем, как Дмитрий Холодов набирает на ячейке камеры хранения код* и забирает оттуда свою смерть, команда спасателей следила через просмотровое окно, будучи в полной уверенности, что он не станет открывать кейс прямо на месте. Затем журналист с кейсом быстро пошел в сторону ближайшего входа на станцию метро «Комсомольская», откуда и прибыл пятью минутами ранее. При этом его несостоявшийся убийца, стараясь не упускать жертву из поля зрения, двинулся почти в том же направлении к автостоянке, где у него была припаркована машина «жигули-девятка» модного цвета «мокрый асфальт». Впрочем, толпа у метро в час пик была такой плотной, что не потеряться в ней мог только кто-то ростом с бойцовую остроухую, а отнюдь не обыкновенный молодой человек астенического телосложения.

Примечание авторов:* тогдашние, еще советские, автоматические камеры хранения функционировали немного не так, как современные. Во-первых, срок хранения исчислялся сутками, а не часами. Во-вторых, оплата производилась специальными жетонами, которые нужно было приобретать в специальной кассе (в оригинале пятикопеечными монетами). В-третьих, уложив в свободную ячейку багаж и бросив жетон в монетоприемник, клиент набирал вращающимися ручками на внутренней стороне дверцы одному ему известный код и закрывал ячейку. Теперь, чтобы ее открыть, требовалось набрать такой же код на наружной поверхности. И все. Такая до предела анонимная, обезличенная методика хранения, делала камеры идеальным инструментом для передачи чего угодно кому угодно, нужно было только сообщить получателю номер ячейки и код. До тотального видеонаблюдения в подобных местах и автоматического распознавания лиц было еще двадцать лет пердячим паром.

Кобра с Мишелем пристроились за спиной у Холодова, когда тот вместе с толпой стекал по лестнице в подземный переход. Потом молодой человек ощутил, как на его локтях сомкнулись железные пальцы; еще один шаг — и толпа вокруг исчезает, а сам он вместо подземного перехода оказывается в довольно обширном помещении, похожем кна декорацию к фантастическому блокбастеру о далеком космическом будущем. Посмотрите направо — там «Святогор», посмотрите налево — там средний представительский челнок, посмотрите прямо — там герб Четвертой Русской Галактической империи на торцовой стене… А вокруг, несмотря на глухую полночь, серые эйджел, горхини, сибхи и рабочие остроухие в сине-черных комбинезонах техсостава, занятые своими делами. Шок, как говорится, и трепет в одном флаконе.

1 февраля 1992 года, 00:05 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», парадный ангар

— Добрый день, Дмитрий, — сказала Кобра, изящным жестом приподняв мягкую шляпу, — для вас он действительно добрый, ибо кейс, что вы держите сейчас в руке, не содержит ничего, кроме пластида, по взрывчатой силе эквивалентного двумстам граммам тротила, и детонирующего механизма, который должен подорвать заряд, как только вы откроете крышку. Радиус сплошного поражения — три с половиной метра, выживание обычного человека в эпицентре взрыва исключено.

— Да, Дмитрий, все так, — подтвердил Мишель. — Открывать такие подарки с сюрпризом следует только руками опытного сапера, и только после тщательного просвечивания, которое сможет вскрыть конструкцию подрывного механизма. А вообще, чтобы напрасно не рисковать, рекомендуется принудительный подрыв этого предмета в специальной защищенной камере или на полигоне, потому что ошибаться могут даже очень опытные специалисты своего дела.

Некоторое время журналист, моргая от неожиданности, переводил взгляд с Кобры на Мишеля и обратно. Затем бросил взгляд на чемоданчик, который продолжал держать, и спросил:

— А кто вы, собственно, такие, и где мы сейчас находимся?

— А вы как думаете, Дмитрий? — ответила Кобра и с жесткой усмешкой добавила: — Ведь вы же настоящий журналист-расследователь, а не репортер светской хроники, поэтому дерзайте догадками и анализом.

— Вы оба очень опасные люди! — убежденно произнес Холодов. — А еще я, человек с высшим инженерным образованием, не представляю, как можно за один шаг пройти из одного места в другое… Но вы прошли и провели вместе с собой меня. Все тут выглядит как декорация к фантастическому фильму, да только самого фильма и не видно. Нет ни камер с операторами, ни режиссера, ни технического персонала… Люди, если так можно назвать этих дам, делают свое дело и не обращают на нас ни малейшего внимания. Да и загримировать таким образом обычных женщин в современных условиях, как мне кажется, невозможно. Я ничего не понимаю, и честно в этом признаюсь.

— В таком случае, — хмыкнула Гроза Драконов, — если мы сейчас сообщим вам нечто, с вашей точки зрения, невероятное и попросту невозможное, вы не станете кричать, что все это неправда, что такого не может быть, потому что не может быть никогда? Есть у вас, людей с высшим образованием, такая болезнь французских академиков.

— Нет, — мотнул головой Дмитрий Холодов, — вы уже показали мне невероятное и прямо невозможное, а потому я приму все, что вы скажете в качестве рабочей гипотезы, и только потом буду доискиваться до дополнительных доказательств.

— Это весьма разумный подход, Дмитрий, — кивнула Кобра. — А теперь слушайте. Все мы тут соратники Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего, Младшего Архангела, Патрона Воинского Единства, бога-полководца Священной Оборонительной Войны, Адепта Силы и Порядка, Бича Божьего и Защитника Земли Русской, также носящего человеческие титулы самовластного князя Великой Артании и императора Четвертой Русской Галактической империи. Сейчас мы находимся на борту нашего флагманского подпространственного галактического линкора планетарного подавления под названием «Неумолимый». А еще все мы происходим из разных миров, и в то же время из разных времен. Я, например, покинула свой мир, когда там шел две тысячи шестнадцатый год, мой муж происходит из второго десятилетия двадцатого века, а «Неумолимый» мы добыли на вершине чуждой нам исторической ветви, поднявшись до отметки шестнадцать с половиной тысяч лет от Рождества Христова.

— Да, это крайне невероятная информация, но отрицать ее прямо так сразу я не буду, — покачал головой Холодов. — А теперь скажите, чего вы, такие могущественные, хотите от меня лично и от всех людей, живущих на Земле? Если я принял ваше существование к сведению, то этот вопрос мне тоже не безразличен.

— От вас мы хотим, чтобы вы продолжили жить, а вот второй вопрос гораздо сложнее, — с мрачным видом ответила Кобра. — Когда Творец Всего Сущего открывает нам дорогу в новый мир, он хочет, чтобы мы сократили в нем количество человеческого несчастья, остановили ненужные войны, обуздали алчных и злых, а также дали всем хорошим людям реализовать свой потенциал. Над вашим лежащим во тьме миром занесен отточенный скальпель, и когда он опустится, вскрывая фурункулы и нарывы, брызнет кровь и потечет гной. Сначала будет больно и страшно, потому что над всем человечеством в целом операции можно проводить только без наркоза, и только потом, когда дело пойдет на поправку, жить станет чем дальше, тем легче и веселее, потому что ничего не осталось таким, каким было прежде. Сразу хочу сказать, что никто из нас не одержим убийствами ради убийств, а потому меру насилия мы отмеряем по силе сопротивления, и стараемся делать так, чтобы в ходе боевых действий по возможности не гибло и не страдало мирное гражданское население.

Дмитрий Холодов поежился и еще раз осмотрелся по сторонам и сказал:

— Вы действительно очень опасные и страшные люди… А я маленький человек, который желает исправить неустройства этого мира без насилия и пролития даже капли крови. Подумать только: если верить вашим словам, то я нахожусь на галактическом линкоре планетарного подавления, который, наверное, может закатать в расплавленное стекло всю планету и уничтожить все человечество, так что не спасется вообще никто, а вы говорите, что не одержимы убийствами ради убийств. Я и хочу вам поверить, так как жить очень хочется, и не могу, потому что знаю, как все устроено на самом деле. Чем больше мощи, тем сильнее будут ужас и разрушения при ее применении.

— Значит, так, Дмитрий, — довольно резко сказала Кобра. — Давайте сначала разберемся с тем, что находится у вас в дипломате — некие документы, компрометирующие гражданина Грачева по прозвищу Паша-Мерседес, как думаете вы, или мина-ловушка, как гласят исторические сведения. И только потом можно вести прочие разговоры.

В ответ журналист лишь пожал плечами в знак того, что покоряется грубому насилию (хотя насилия никакого и не было), после чего все пошли туда, где на линкоре располагалась епархия Клима Сервия с ее ремонтно-восстановительными мастерскими и исследовательскими лабораториями.

1 февраля 1992 года, 00:45 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», ведомство главного инженера, лаборатория для проведения опасных исследований

По пути от ангара до лаборатории гражданин Холодов нахватался дополнительных впечатлений, будто жертва радиоактивного облучения рентген, и теперь был уверен, что никакими декорациями на «Неумолимом» не пахнет даже и близко. Не бывает декораций в несколько этажей, соединенных антигравитационными лифтами и с коридорами в сотни метров длины, наполненных самыми разнообразными представителями разумных человекообразных видов. Бескабинный антигравитационный лифт с ментальным управлением для инженера двадцатого века является чудом ничуть не меньшим, чем межмировой портал, а на «Неумолимом» они были повсюду. На этом фоне поблекли даже встреченные по пути темные эйджел в пилотских мундирах, бойцовое остроухие и пока немногочисленные боевые хуман-горхские гибриды. Если это действительно галактический крейсер, то ничего другого не совсем добровольный гость увидеть и не ожидал.

И вот лаборатория, где Дмитрия Холодова, так и не выпустившего дипломат из руки, а также его сопровождающих, ожидали голограмма Клима Сервия, его заместительница серая эйджел инженер-полковник Чена Фемо и сапер первоначальной группы капитана Серегина с позывным Бек, в миру Равиль Ниязович Шамсутдинов. Встреча с псевдоличностью для неподготовленного человека, не имеющего понятия даже об искинах, это еще один шок. При этом Кобра и Бек невозмутимы, Мишеля слегка забавляет комедия положений, а инженеры… с некоторым сожалением смотрят на местного коллегу, который оставил их святое занятие ради ремесла журналиста. Только надо учесть, что в девяностых зарплаты на госпредприятиях не платили месяцами, деньги за время задержек сильно обесценивались, а потому народ откровенно бедствовал. При раннем Путине в начале двухтысячных с задержками зарплат бюджетникам воевали не менее серьезно, чем с бандами Басаева и Хаттаба. И в то же время борцам за все хорошее против всего плохого платили регулярно, зачастую в конвертах, прямо из черной кассы. Не каждый при таком раскладе устоит от соблазна, но и, конечно, не каждому пришлют фаршированный пластидом чемоданчик. Тоже своего рода «расчет в конверте» по гамбургскому счету.

Холодов кладет свой выстраданный кейс на округлую серую тумбу посреди лаборатории и отходит в сторону. От предчувствия чего-то непоправимого его бьет крупная дрожь. Вокруг тумбы едва заметно сгущается купол защитного поля, а в воздухе повисает полупрозрачная голограмма результатов интраскопирования. Бек жестами рук крутит изображение по всем трем осям, и даже дилетанту в саперном деле становится понятно, что внутри дипломата нет ничего, кроме простейшего вытяжного взрывателя мгновенного действия и пластида. Взрывчатка, кстати, облепляет дно чемоданчика «корытцем», чтобы большая часть взрывной волны была направлена вверх, в лицо тому, кто приведет в действие эту машину смерти.

Бек говорит несколько слов Чене Фемо, та кивает, и прямо из поверхности тумбы, будто живой росток, появляется гибкий манипулятор, который делает в боковой стенке чемоданчика небольшой разрез, почти прокол, после чего два других манипулятора отщелкивают замки и поднимают крышку. И… ничего не происходит.

Сапер из двадцать первого века осматривает содержимое чемоданчика собственными глазами и говорит сквозь зубы:

— Удивительно примитивная конструкция, но для этих диких времен сойдет. Теперь нужно отправить это самодельное изделие в ведомство товарища Бергман, пусть там попробуют определить происхождение взрывчатки и установить, кто такое мог собрать. А я в этих делах пас. Могу только сказать, что в нашей фирме так никогда не работали…

И в этот момент несостоявшуюся жертву покушения начала бить крупная дрожь.

— Но так быть не должно, не должно, не должно… — побледнев, бормотал он.

— Наивный мальчик, — вздохнула Кобра, — у вас там каждый день кого-нибудь взрывают, стреляют, давят машиной или травят ядом, причем зачастую вместе с кучей сопутствующего народа. Я же не зря сказала тебе, что ваш мир лежит во тьме. А теперь, когда мы разобрались с твоим подарком и уберегли твою голову от травматического отрывания, идем. Тебя ждет наш обожаемый командующий, который тоже хочет задать несколько вопросов журналисту Дмитрию Холодову.

1 февраля 1992 года, 01:15 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Когда Кобра ввела своего пациента в малую переговорную комнату, там его ждали сам товарищ Серегин и Бригитта Бергман (чтобы, если дело пойдет не так, как ожидалось, потом два раза не вставать).

— Ну вот, Батя, — сказала Гроза Драконов, слегка подталкивая своего подопечного в спину, — как ты и хотел, клиент доставлен живым, здоровым и вполне пригодным к употреблению в качестве собеседника.

Серегин посмотрел на Дмитрия Холодова Истинным Взглядом, кивнул, но заговорил о другом.

— Кобра, а где Мишель? — спросил он. — Вроде на задание вы ходили вдвоем.

— Мой муж сказал, что он обычный человек, а не младший архангел, Адепт одной из Сил или хотя бы маг, а потому в час ночи сильно хочет спать, — усмехнувшись, ответила та. — За эту маленькую слабость я люблю своего Романова в два раза сильнее.

— Пусть будет так, — кивнул Серегин, — все мы живые люди. Даже архангелам и адептам по ночам желательно спать, а не то они будут выглядеть как загнанные кони после скачек. А теперь присаживайся, сажай на стул своего клиента, и давайте разговаривать. В первую очередь, скажи, каковы у тебя личные ощущения от того мира, ведь ты пока единственная из нас, пусть и ненадолго, ступала на него своей ногой.

— Ощущения омерзительные, — ответила Кобра, — все гораздо хуже, чем в предыдущем мире. Такое чувство, будто ныряешь в атмосферу, пропитанную миазмами самого застойного сортира, без единого глотка свежего воздуха. Ты правильно сказал, что там нам отвратительны все противоборствующие стороны, а симпатичен только народ, старающийся выжить посреди нагромождения куч дерьма. Прошло всего три года, а трупные пятна на местной действительности видны уже повсюду. Авгиевы конюшни, как они есть.

— Ну хорошо, то есть отвратительно, — хмыкнул Серегин. — А теперь давайте спросим у нашего нового знакомого, как его мир дошел до такой жизни, что убить человека в нем проще, чем выпить стакан воды. Вот был такой Дмитрий Холодов, смутьян и правдоискатель — потом бац, и вот его уже нет, а есть дело о его убийстве, которое можно вешать на кого угодно, ибо поиск истинных заказчиков и их мотивов — это последнее, чем будет интересоваться следствие. Ну-с, Дмитрий Юрьевич, мы вас слушаем…

— Пр-ростите, Ваше В-величество, — заикаясь, ответил Холодов, — я н-не хотел…

— Ну это и так понятно, — вздохнул Серегин. — Чего-то хотеть в этом деле могли только подельники гражданина Ельцина, да еще месье Горбачев. Вот кто добился всего, чего желал — и страну развалил, и от ответственности за содеянное ловко уклонился. Всех остальных несло бурным потоком, и даже Руцкой с Хасбулатовым, которые думали, что что-то значат, на самом деле оказались обыкновенными щепками, мусором на поверхности мутных вод истории. А если воды мутные, да еще попахивают гавнецом, то это значит, что несет вас не в самое приятное место. Вот и вас только что мы за шиворот оттянули прямо от края смертной клоаки, и теперь намерены надавать по рукам тем, кто задумал ваше убийство. Они сейчас сидят и ждут сообщения о взрыве в редакции «Московского комсомольца», а его все нет. Возможные сроки еще не вышли, но в самое ближайшее время там забеспокоятся. Им известно только то, что вы забрали заминированный дипломат из камеры хранения и спустились с ним в метро. Игра «найди предателя» может оказаться очень увлекательным занятием.

— Но почему, ваше Величество⁈ — воскликнул журналист. — В смысле, за что меня хотели убить и почему вы решили меня спасти?

— Во-первых, юноша, — строго произнес Серегин, — вы не мой подданный, а потому не должны обращаться ко мне как к «Величеству». По правилам этикета, вам, как русскому человеку, достаточно называть меня Сергей Сергеевич. Во-вторых, о мотивах ваших убийц мы можем только догадываться. Быть может, вы узнали или в самом ближайшем будущем должны были узнать нечто для них нежелательное. А еще это могла быть акция, нацеленная на вашего шефа господина Гусева: мол, вот убьем у тебя самого популярного журналиста, тогда попляшешь. Это может быть и акция самого Павла Гусева с целью избавиться от популярного, но неудобного работника, и в то же время поднять рейтинги своей газеты. Ссориться с гражданином Грачевым в тот момент, когда на кону стоит наведение конституционного порядка в Чечне, ему совсем не с руки. Ну вы понимаете, о чем я. Уволить он вас не мог, ибо Дмитрий Холодов, работающий на конкурентов, это крайне нежелательно, а вот ваше убийство даже поднимает ему реноме и ставит в позу жертвы. А жертв у нас, у русских, принято жалеть — как вас мертвого, так и его живого, потерявшего ценного раба, то есть работника. Ну и последняя версия заключается в том, что вас выбрали сакральной жертвой во имя укрепления либеральной демократии. Есть у вас там один весьма знатный любитель подобных кунштюков. Теперь поговорим о причинах вашего чудесного спасения. Раньше вы, Дмитрий, были мне предельно несимпатичны как родом своей деятельности, так и последствиями смерти, в результате которой Генпрокуратура вкупе со всей вашей либеральной журналистской гопой наехали на весьма уважаемых мною людей, защитников Отечества и просто героев. Это дело трижды разваливалось в суде, и дошло вплоть до Военной коллегии Верховного суда, который вынес в адрес Генпрокуратуры довольно резкое определение. Случилось это уже через несколько лет после вашей смерти, поэтому версия сакральной жертвы у меня на последнем месте, в противном случае обвинения прозвучали бы сразу и из всех рупоров, как по команде. Но потом ваша информация по гражданину Бурлакову помогла нам в предыдущем мире девяносто второго года изрядно почистить Западную группу войск от двуногой плесени в офицерских и генеральских мундирах, после чего мое восприятие вашей персоны сменило знак с минуса на плюс. За это дело мы вам должны, и смотрите не прогадайте, выбирая форму вознаграждения. Ваше чудесное спасение при этом проходит отдельным бесплатным бонусом и не входит в сумму будущей награды. Ну и последнее соображение заключается в том, что мой Патрон изо всех сил выталкивал меня в мир девяносто четвертого года еще при вашей жизни, в то время как действительно роковые события, так сказать, в мировом масштабе, начнут происходить значительно позже. Поскольку со Всемогущим Творцом Всего Сущего не спорят, это был дополнительный аргумент для того, чтобы немедленно оттянуть вас от края пропасти, взять в руки и внимательно рассмотреть все варианты вашего дальнейшего существования. Должен сказать, что живой и здоровый Дмитрий Холодов, сидящий сейчас передо мной, нравится мне гораздо больше, чем тот окаменевший слепок, который вы оставили после себя в истории. Ну вот, кажется, и все, юноша. Надеюсь, я ответил на все ваши риторические вопросы?

Некоторое время Холодов сидел как окаменевший. Во-первых, его поразила обстановка в этом кабинете, где все было просто, неброско, но очень стильно. В России тогда как раз в разгаре была эпоха «малиновых пиджаков», и каждый персонаж, хоть сколь-нибудь оторвавшийся от серой массы, старался выразить свою индивидуальность золотыми украшениями, экстравагантными нарядами, бриллиантами или, в крайнем случае, дешевыми стразами. Но тут все не так. Человек, контролирующий невероятную мощь (в этом гражданин Холодов уже уверен), и его помощники одеты очень просто, но строго и элегантно, чем напоминают аристократов столетней давности. И в то же время впечатление на него произвел тон, которым с ним разговаривал хозяин жизни и смерти всех живущих на планете: со своей соратницей по имени Кобра он беседовал как один живой человек с другим живым человеком, а вот с ним, Дмитрием Холодовым, говорил сухо, как врач с больным или, хуже того, прозектор с трупом. Мол, сейчас мы тебя разрежем и посмотрим, от чего ты помер. И это было страшно, даже если учесть, что к концу своего монолога господин Серегин немного смягчился и даже пообещал некую премию. В то, что это не будет какая-нибудь незначащая безделушка, не совсем добровольный гость этого места был уверен. Такие люди на мелочи не размениваются.

— Я даже и не знаю, что сказать… — с сомнением тихо произнес он. — Вы разговариваете со мной не как один обычный человек с другим обычным человеком, и в то же время не так, как повелитель Вселенной должен говорить с каким-то там журналистишкой. Встречал я таких деятелей и в армии и после, уже при работе в «Московском комсомольце». Даже на районном уровне они раздуты от спеси так, что с простыми смертными могут общаться только через нижестоящих холуев. И в то же время кто я такой, чтобы задавать вам вопросы, кроме риторических — ничтожно малая величина, которую вы можете использовать, а может, она вам не понадобится.

— Используют туалетную бумагу, юноша, а с людьми работают, — сказал Серегин. — С вами тоже можно попробовать поработать, но только в том случае, если у вас действительно болит сердце за то, что происходит с Россией. Журналисты-расследователи, знаете ли, бывают разные. Одни ищут истину, а другие падки на громкие сенсации, даже если те высосаны из пальца. Кстати, какие сведения о коррупции в Западной группе войск вы рассчитывали получить в Чечне от дудаевских боевиков? Быть может, отгадка причин вашей смерти кроется как раз в этой поездке?

— Я, честно говоря, не знаю, — пожал плечами Холодов. — Мне обещали предоставить некие совершенно неопровержимые документы, которые позволили бы с гарантией свалить министра обороны Грачева. Ничего более конкретного мне не сообщили.

— Думаю, что не Грачева вы должны были валить этими документами, а Ельцина, — глядя собеседнику прямо в глаза, произнес Серегин. — Так уж получилось, что нам известны некоторые подробности предварительного сговора двух будущих диктаторов во время визита будущего российского президента в Эстонию в январе девяносто первого года. В свете намечающейся операции по восстановлению конституционного порядка в Чечне ничего другого вам в Грозном предложить не могли. Тогда алкоголиссимус Борис думал, что подкладывает бомбу под Советский Союз, а получилось, что под себя самого, и взорваться она должна была одновременно с началом боевых действий. Еще вам могли сообщить, сколько оружия и боеприпасов господин Грачев оставил ичкерийским бандформированиям при выводе федеральных войск из Чечни, но сделал он это опять же по приказу президента. Он, конечно, полный мерзавец без капли совести, но при этом кадровый офицер, а не махновец, а потому без распоряжения вышестоящего начальства в подобном случае не сделает ни шагу. И вот представьте себе, что уже идет война, кровь чеченцев и русских течет по земле рекой, ворвавшиеся в Грозный федеральные войска угодили в ловушку и несут тяжелейшие потери, при этом боевики отрезают головы пленным российским солдатам срочной службы и снимают это на телекамеры для отчета перед зарубежными спонсорами. И тут выходите вы в белом с блестками и сообщаете, что все это дело рук господина Ельцина, который сначала создал эту Ичкерию, дав ей вождя, а потом до зубов вооружил ее боевиков российским же оружием. Западного производства у дудаевцев сейчас только средства связи и радиоэлектронной борьбы, опережающие российские аналоги на пару поколений, а все остальное они получили на месте. Рвануть могло страшнее, чем год назад, когда в Москве из танков стреляли по Белому Дому. Если я прав, то следы при расследовании вашего убийства приведут нас прямиком к начальнику охраны президента господину Коржакову, верному псу и беспринципному мерзавцу, а если нет, то организатором покушения окажется другой человек.

— А что, так и было, что отрезали головы? — тихо спросил Холодов.

— Было! — жестко ответил Серегин. — Или вы сами не были свидетелем тому, что боевики конфедерации горских народов Кавказа творили в Абхазии с местным грузинским населением?

— Да, я это тоже видел, — кивнул журналист, — дикие это люди.

— Не дикие, а одичавшие, — поправил его Серегин. — Москвичей или там киевлян тоже можно довести до такого состояния, что они будут кидаться на всех с ножами. Но только нам такого не надо, поэтому наезжать на господина Ельцина с разоблачительными материалами любой степени достоверности и документальной подтвержденности категорически не рекомендуется. Власть в России должна быть передана в результате законных выборов, преемнику, пользующемуся народным доверием, а не в ходе стихийного бунта, военного переворота или по парламентскому импичменту, что вполне вероятно, если эта история выйдет наружу. Из господина Черномырдина исполняющий обязанности президента выйдет такой же, как из суслика агроном. Собственного аппаратного веса у него нет, народной любви тоже, так что в его руках посыплется все и сразу. Меня прислали сюда помочь России побыстрее выбраться из трясины, а не разобрать ее на составляющие элементы, как хотел господин Дудаев, затевая эту интригу.

— А если я вас не послушаюсь, вы меня убьете? — опустив глаза, спросил Дмитрий Холодов.

— Нет, — ответил Серегин, — убивать я вас не буду. Этим делом я занимаюсь только на поле боя, а еще казню отъявленных негодяев, но это не про вас. Вместо того я засуну вас в какой-нибудь мир отдаленного прошлого и забуду, что такой жил на свете. Были уже подобные случаи в моей практике.

— Ну хорошо, Сергей Сергеевич, — сказал Холодов, — я согласен с вами сотрудничать. Но как быть с тем, что я уже работаю в редакции «Московского комсомольца»?

— На самом деле противоречие тут очень незначительное, — сказал Серегин. — Вот послушайте, что о вашем нынешнем шефе в будущем скажет один умный, но мегзкий и беспринципный человек: «свою прилюдную эволюцию он начал твердокаменным членом ЦК ВЛКСМ, потом на наших глазах последовательно всплывал на поверхность перестройщиком горбачёвской волны, демократом-сторонником Ельцина, записным патриотом при Конгрессе русских общин, ярым сторонником Лужкова и, наконец, послушным путинцем». Путин — это как раз тот человек, который в качестве преемника принял власть у растерявшего авторитет Ельцина и потащил страну из пропасти обратно к свету. Раньше подобную гибкость в членах и во мнениях я наблюдал только у некоторых бояр начала семнадцатого века. Эти деятели от Бориса Годунова перекидывались к первому Лжедмитрию, потом от него к Василию Шуйскому, затем от Шуйского ко второму Лжедмитию, от того к королевичу Владиславу, и в самом конце — к Минину и Пожарскому, то есть первому царю новой династии Михаилу Романову. И каждый такой переход знаменовался денежными пожалованиями, вотчинами и деревеньками. До недавнего времени к подобным персонажам я относился со снисходительным презрением, но сейчас отчасти переменил мнение. Если господин Гусев перекинется на мою сторону и останется верен до конца, то будет ему счастье на всю жизнь, что может длиться хоть тысячу лет, а мы получим прямо на месте событий мощный информационный таран и точку опоры. Однако, поскольку с пустыми руками к таким людям не ходят, мы проведем небольшую предварительную подготовку. Во-первых, вам дадут возможность прямо отсюда позвонить в редакцию и сообщить, что вы получили доступ к сногсшибательному материалу, который перевернет мир, и вернетесь на службу, как только работа над ним будет закончена. Во-вторых, Кобра отведет вас в класс гипнопедии, где вам поставят стандартную обучающую лекцию для новичков «Путем Меча» — о нашем восхождении по мирам, от самого начала и до сегодняшнего момента. Как только вы ее просмотрите, то как бы тоже станете участником тех событий. В-третьих, примерно через сутки вы получите на руки некоторые материальные свидетельства нашего существования, в первую очередь, средства связи галактической цивилизации пятого уровня, после чего отправитесь на переговоры с господином Гусевым. В-четвертых, если что-то пойдет не так, своего человека мы способны выдернуть живым и здоровым хоть из застенков гестапо, хоть из зиндана боевиков, хоть из тайной тюрьмы ЦРУ. И все нехорошие люди тогда пожалеют о содеянном, если, конечно, успеют. Ну как, юноша, подходит вам такая позитивная программа?

— Вполне, — энергично кивнул Холодов. — Как я понимаю, начнем мы прямо сейчас?

— Да, — подтвердил Серегин, — идите с Коброй, она тут ваш ангел-хранитель и одновременно Вергилий.

1 февраля 1992 года, 10:15 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Закончив разбираться с делом Дмитрия Холодова, я даже умудрился метнуться в Шантильи под бочок к Елизавете Дмитриевне и немного поспать в уюте и неге. А утром она мне сообщила, что в ближайшем будущем, месяцев так через девять, у Сергея Сергеевича-младшего появится братишка или сестренка. Такое вот замечательное известие с началом новой кампании. Мы это дело, конечно же, отметили хорошим буйным секасом до изнеможения, после чего, я посвежевший и подобревший, начал собираться на службу.

А там меня ожидала встреча со знатным европейским рептилоидом социалистической направленности месье Франсуа Миттераном, тоже попавшимся в Давосскую крысоловку. Снаружи он — изрядно полинявший европейский социалист, чьи благие пожелания и начинания уходят как вода в песок, а внутри — серо-буро-малиновый французский колониальный империалист, однако мои аквилонские знакомые вспоминают о временах его правления как о Золотом веке, впрочем, больше по рассказам родителей, чем по собственным впечатлениям. Только мадам Люси д'Аркур и Ольга Слепцова застали излет его жизни в относительно сознательном возрасте, а их бывшие ученики или находились в состоянии младенцев или еще не родились. Однако даже такая косвенная положительная рекомендация все равно кое-чего стоит, да и Бригитта Бергман рекомендует сначала попробовать поработать с этим кадром, и только в случае неудачи первого разговора списывать его в отходы.

И тем не менее какой-то он неоднозначный — помятый и вторичный, будто слепок с самого себя. Наша операция в Давосе и ее последствия привели этого достойного политического мастодонта в состояние шока. Подумать только: собравшихся на сходку хозяев жизни без всякого почтения арестовали, будто банду обыкновенных преступников, а потом допрашивали при помощи особой машины прямо из ума в ум, когда нельзя ни солгать, ни уклониться от ответа. И допрашивали его не кто-нибудь, а настоящие боши — беловолосая женщина в мундире полковника сталинского МГБ и ее подручный в форме гестаповского майора. Это сочетание несочетаемого шокировало месье Миттерана даже сильнее всего остального, будто против него разом выступили все силы зла. Выпотрошив клиента до донца и заставив вспомнить даже то, что тот старался надежно забыть (в том числе сотрудничество с режимом Петена), эти двое бросили французского президента в одиночную камеру, оставив наедине с собой более чем на сутки.

При этом месье Миттеран не знает ни о выдвинутом мной ультиматуме капитуляции армий НАТО в семьдесят два часа, ни о переотжиме Восточной Германии в имперскую юрисдикцию. И, самое главное, ему неизвестно ни о погроме американских стратегических ядерных сил, ни о капитуляции Буша-старшего, в силу чего американские войска в Европе не окажут сопротивление моей операции «Рейнские учения-2», которая начнется уже менее чем через двадцать четыре часа. А если американские военные нарушат приказ своего президента и попробуют потрепыхаться, то им же будет хуже: штурмовая пехота и авиагруппа «Неумолимого» готовы к любым неожиданностям, а по особо жирным целям, вроде пресловутой базы Рамштайн, в случае необходимости можно врезать и главным калибром. Если враг не сдается, то его уничтожают.

И хоть Франция не входит в военные структуры НАТО, во избежание каких-либо негативных неожиданностей ее ракетные подводные лодки подверглись такому же истреблению, как и британско-американские субмарины, а по авиабазе Апт-Сен-Кристоль на плато Альбион в регионе Воклюз, где базировались французские ракеты средней дальности «земля-земля», плазменными пушками отработали «Каракурты». И они же прямо в базе уничтожили авианосец «Клемансо» — не столько за возможность нанесения ядерных ударов (всего пять свободнопадающих бомб), сколько за само название. Омерзительный был исторический персонаж — один из тех, что загнали Францию на бойню Первой Мировой Войны.

Рядовые французы и француженки в городах и сельской местности от этой акции даже не почесались, а вот возможность сделать пакость в стиле «да не доставайся же ты никому» у парижских политиканов сильно уменьшилась. В случае подготовки к взлету многоцелевых самолетов «Мираж-2000D», несущих ядерные крылатые ракеты с дальностью полета до трехсот километров, ими займется специально выделенный эскадрон «Стилетов», и одновременно ударами с воздуха начнется тотальное истребление французской армии и ликвидация Пятой Республики. Ничем другим подобные поползновения после требования капитуляции закончиться не могут. Ну нет у меня сейчас времени на то, чтобы нежно щипать французских генералов за разные места и спрашивать: «А не пора ли вам сдаваться, брат мусью?». Нокаутирующий удар в челюсть в таких случаях и надежнее, и доходчивее.

По моему мнению, включение нации пожирателей лягушек в число держав-победительниц во Второй Мировой Войне было одной из ошибок товарища Сталина, организовавшего генералу де Голлю раскладной стульчик у стола, за которым уже сидели Советский Союз, США и Великобритания. Дело в том, что голлисты были самой антикоммунистической, антимарксистской, антисоветской, и в то же время колониально-империалистической частью Сопротивления, а потому функционально мало отличались от типичных нацистов. В послевоенной Франции с коммунистами они воевали насмерть — не только ножами и кастетами, но и при помощи огнестрельного оружия, в том числе и автоматического.

В мире пятьдесят третьего года, где вся Европа легла под гусеницы сталинских танковых армад, эта ошибка была исправлена. Но голлистские боевики из Службы Порядка (французская аббревиатура SO) не смирились с поражением. Начались нападения на советских солдат и офицеров, диверсии на железных дорогах и обстрелы воинских колонн. И тогда планшет орбитальной сканирующей сети, переключенный в контртеррористический режим, показал врагам советской власти, куда на зиму улетают русские раки. Наводка была точной и безошибочной. Истребительные группы МГБ при поддержке отрядов местных «специалистов»* выезжали по указанным адресам и на месте вершили суд и расправу. Боевиков, бравших в руки оружие, вне зависимости от пола и возраста, ждал расстрел на месте, а члены их семей отправлялись в далекое путешествие на восток, чтобы оказаться расселенными по российской глубинке под гласным надзором милиции и местной советской деревенской общественности. Активных боевиков в SO было что-то около трех тысяч, поэтому за месяц такой работы они закончились полностью.

Примечание авторов:* военизированные формирования французской компартии назывались «специальной организацией» и до начала в СССР эпохи развитого волюнтаризма они насмерть месились с голлистами из SO.

Ну и мне тоже был урок, что голлизм, даже лишенный вождя — это не так безобидно, как было принято считать. Ситуация в девяносто втором году значительно мягче, коммунисты и их оппоненты там уже давно «не те», французская колониальная империя канула в лету, сохранив немногочисленные рудименты в виде «заморских департаментов», но все же ухо с обстановкой на местах нужно держать востро. Местный протестный контингент я могу посылать либо к себе в Метрополию, либо в Аквилонию, причем аквилонцы еще возьмут не каждого, да и мне не каждый нужен. Остаются только просторы «дикого» Каменного века, куда самый буйный контингент пойдет с одним ножом на пятерых. За другие нации я уверен, а вот французы могут забарагозить. Тут тщательнее надо.

Кстати, о колониальной империи. Энергооболочка подсказала, что вопрос обретения ядерного оружия перед французскими военными и политиками в Основном Потоке встал после поражения под Дьенбьенфу от вьетнамских коммунистических партизан. То есть изначально оно было предназначено не для борьбы против равновеликого противника, а для устрашения большой дубиной мятежных обитателей колоний. После такой информации облик бойцов сопротивления германскому фашизму как-то дополнительно поблек, и из-под него окончательно проступило мурло типичного людоеда и колониалиста.

Неоколониализм при этом ничуть не лучше. Орбитальная сканирующая сеть накидала мне фактов жесточайшей эксплуатации бывших колоний (преимущественно в Африке южнее Сахары), военных переворотов, интервенций и политических убийств, инспирированных французским истеблишментом и осуществленных наемниками самого бандитского толка. Впрочем, если вспомнить историю моего родного мира, то Муаммара Каддафи (а ведь тоже был глыба-человечище) свергли и убили не без участия французских политиков, военных и спецслужб.

Развитие капитализма во Франции не прошло этой нации даром, и, растеряв свои лучшие качества, она многократно усилила худшие. Впрочем, это опять же касается не всего французского народа, а только его политической элиты, которая раз от раза выглядит все омерзительней. И именно об этом (за исключением событий в мире пятьдесят третьего года) мне предстоит говорить с французским пока еще президентом Франсуа Миттераном.

И вот, когда бойцовая остроухая ввела этого персонажа в мой кабинет, я подумал, что так мог бы выглядеть не упокоенный труп: шаркающая походка, трясущиеся руки, пустой невидящий взгляд, который с трудом сфокусировался на моей особе.

— А, это Вы, месье Сергий, ужасный и беспощадный император Галактики? — каркнул он после небольшой паузы. — Вы возвели на месте павших Советов Новую Русскую Империю, выступили на стороне диких и необузданных сербов, не желающих признавать, что их время ушло, а потом решили под корень разрушить нашу европейскую цивилизацию, и теперь, полный торжества, любуетесь на одного низвергнутых владык погибшего мира?

«И этого знатного деятеля мировой социал-демократии когда-то называли лучшим другом Советского Союза», — шепнула мне энергооболочка.

«С такими друзьями не надо никаких врагов, потому что они друзья только сами себе, — отозвался я. — Я даже понимаю логику генерала де Голля в тот момент, когда он выводил Францию из военной организации НАТО. После начала большой войны в Европе обе стороны должны были истощить свои арсеналы и понести тяжелые потери — как в людях, так и в промышленном потенциале. И тут появляется не участвовавшая в этом блудняке ядерная держава Франция, вся в белом с блестками, и требует от своих ближних и дальних соседей покорности под страхом окончательного уничтожения».

«Вполне возможный вариант», — хмыкнула энергооболочка и отключилась.

Но это было еще не все.

— Топтал я вашу европейскую цивилизацию двумя ногами, ибо она есть мерзость в глазах Господних, — откуда-то из глубины моей сущности громовым голосом рявкнул младший архангел, мгновенно активировавший все атрибуты. — Ложь вы громоздите на предательство доверившегося, алчность — на оскорбительное пренебрежение другими народами, а венцом вашего сознания является чистая злоба в отношении тех, кто чище, умнее и добрее, чем вы. Доброту и миролюбие, кстати, вы воспринимаете как слабость, и в качестве единственного способа убеждения признаете только грубую силу.

Франсуа Миттеран отступил от меня на шаг назад, упершись в грудь остроухой, и только поэтому не упал. Глаза его, расширившись, смотрели куда-то поверх меня, рот хватал воздух — казалось, он вот-вот потеряет сознание или вовсе помрет от знакомства со Святым Кондратием (этот персонаж мифов и легенд тоже уже тут, держит наготове саван и инструменты для извлечения души пониженной сортности).

— Лилия! — произнес я в пространство, — ты мне нужна!

Хлоп! — И моя приемная дочь в своем прикиде божественной целительницы уже тут как тут.

— Я здесь, папочка, — заявляет она, оправляя свой древнегреческий хитончик. — Кого тут надобно вылечить?

— Вот этого человека, — я кивком указал на Франсуа Миттерана, — Бригитта Бергман считает небезнадежным по части сотрудничества. Но он сразу же при встрече наговорил мне дерзостей, а потом попал под ответный гневный залп моего внутреннего архангела. Месье Миттеран и прежде не выглядел хотя бы приблизительно здоровым, но теперь у меня появились сомнения в продолжении его существования. А это нежелательно…

Лилия посмотрела на будущего пациента и сморщилась.

— Если не принять экстренных мер, папочка, то сотрудничать с этим человеком сможет только Харон, — убежденно произнесла она. — Монета за перевоз — и вперед, на другой берег Стикса. И ты тут ни при чем. Ну почти. Главная его проблема — это рак простаты в терминальной стадии. Я, конечно, могу взяться за его лечение, но подумай, стоит ли овчинка выделки, ведь твоим искренним другом эта особь двуногого прямоходящего не станет никогда.

— Мои французские друзья из Аквилонии очень тепло отзываются о временах его правления, — ответил я. — А это сама по себе хорошая и весомая рекомендация. После него будет только Жак Ширак, консерватор из того же поколения, а потом все покатится под откос. Господин Миттеран — это последнее, что отделяет его страну от того казарменного порно, которое я готов ей устроить при поддержке своего вассала и ученика Рейнхарда Гейдриха. Его солдатам все равно, какую Францию оккупировать — сорок второго или девяносто второго года. Но я оставляю этот вариант исключительно на самый крайний случай, поэтому хочется договориться, а не рубить сплеча.

— Это все Буонапарте? — спросила Лилия.

— И он тоже, — ответил я. — А еще Генрих Наваррский, французский контингент из Аквилонии, храбрец Боске, инженер-генерал Бизо, другие члены регентского совета при императоре-младенце Наполеоне Втором, а также Мари Бонапарт. Ко всем этим людям я испытываю искреннюю симпатию и не хочу, чтобы их родину топтали ногами иностранные оккупанты. Такое, как я уже говорил, припасено у меня для местной Франции на самый крайний случай.

— Ну хорошо, папочка, — кивнула Лилия, — я за это берусь. Обследование можно провести прямо здесь, а вот лечить этого человека потребуется уже в Тридесятом царстве. Без живой воды и высокого уровня магии тут ничего не получится.

И в этот момент заговорил Франсуа Митерран, которому наши дозволенные речи энергооболочка переводила методом «прямо в голову».

— Месье Сергий знаком с Великим Корсиканцем и Генрихом Наваррским? — скрипучим голосом спросил он. — Но как такое может быть, ведь они давно умерли?

— Ваш мир далеко не первый на моем многотрудном пути, и совсем не последний, — ответил я. — В своих мирах начала семнадцатого и девятнадцатого века эти два великих француза вполне живы и здравствуют. С Генрихом Наваррским мы сразу стали друзьями на почве общей нелюбви к католическим зазнайкам, а вот Наполеона Бонапарта мне предварительно пришлось крепко поколотить в битве при Москве-реке* и взять в плен, вместе с остатками его армии. Но и с ними удалось поладить и даже подружиться. Я вернул его на трон с несколькими хорошими советами и наказом больше никогда не ходить походом на Россию. При этом в Европе император французов может делать все, что вздумается: брать штурмом Вену и Берлин, вешать австрийского императора и прусского короля на фонарях или отправлять их на гильотину — мне до этого не будет ровным счетом никакого дела. Главная цель — Англия. Империя, над которой никогда не заходит солнце, должна быть убита в зародыше, чтобы не было ее на планете Земля ни в каком виде. Тотальная война. Все для фронта, все для победы.

Примечание авторов:* французское название Бородинского сражения.

— Да, месье Сергий, вы страшный человек… или даже не совсем человек, — покачал головой Франсуа Митерран. — Когда вы разозлились, над вашей головой завис сияющий нимб, а за спиной распростерлись архангельские крылья. Скажите же, кто вы такой на самом деле?

— Нимб и крылья появляются тогда, когда во мне просыпается младший архангел, неотъемлемая часть моей ипостаси Специального исполнительного Агента Творца Всего Сущего, — вздохнул я. — Не стали бы вы мне дерзить, и ничего бы не было. Иметь дело с моей ипостасью самовластного монарха гораздо приятнее. И еще должен сказать, что не убиваю я вашу европейскую цивилизацию, а оттаскиваю ее за уши от того, что страшнее самой смерти. Через тридцать лет после нынешнего момента гноище и пепелище на месте нынешней Европы будет просматриваться уже определенно. Господин Клаус Шваб, на сходку к которому вы поскакали с такой готовностью, уже запланировал пауперизацию и элиминацию большей части человечества, и в первую очередь это касается чрезвычайно раскормленного европейского среднего класса, который перестал быть нужным после того, как пал великий оппонент на Востоке. Мне эти планы противны и как человеку, и как Специальному Исполнительному Агенту, поэтому я и действую с такой бесцеремонностью и решительностью.

— Я вам не верю, — заявил Миттеран. — Точнее, не хочу верить, так как всю жизнь считал, что устранение русской угрозы принесет Единой Европе одно только счастье и процветание. Наша мечта — это жизнь в безопасности, когда не надо будет готовиться к отражению нашествия диких и кровожадных московитских орд.

— И сколько раз за всю вашу историю с тринадцатого века московитские орды нападали на Европу и сколько раз разные европейские завоеватели ходили в грабительские походы на Восток, но были биты там смертным боем? — спросил я. — Первое не случалось ни разу, а вот примеров второго в истории осталось превеликое множество. Это России ради сохранения своей безопасности требуется постоянно находиться в готовности отразить вторжение на свою территорию армии двунадесяти языков, а потом, развернув ход войны вспять, сломать вражескую силу и водрузить Знамя Победы над столицей государства-агрессора. Когда вам нужно напугать кого-нибудь русской или советской угрозой, вы надеваете на себя шапку-ушанку, буденновку со звездой или казачью папаху, подходите к зеркалу и начинаете корчить рожи. Получается очень убедительно, только вот боитесь при этом вы исключительно сами себя. Однако я понимаю, что вымышленная угроза может оказаться даже страшнее настоящей, ведь, крича об ограничении российского влияния и готовясь к превентивной войне с московитскими варварами, вы сами приближаете неизбежность окончательного решения европейского вопроса во имя той же безопасности, только уже российских городов и весей. Урок двадцать второго июня сорок первого года мы, русские, запомнили крепко, и теперь никому не дадим повторить что подобное. Только мы не будем класть пусту целые страны, истреблять или угонять в полон народы. Нет. Пройдет пятнадцать или двадцать лет, европейцы привыкнут к придавившей их русской имперской власти, и не смогут даже и представить, что можно жить в своих маленьких племенных государствах, а не в огромной стране от Лиссабона до Владивостока.

— Я вам опять не верю, — покачал головой Миттеран, — к такому невозможно привыкнуть никогда.

— Привыкли же все прочие европейцы к оккупации американцев, — возразил я в ответ. — Франция пока стоит немного наособицу, но один из следующих французских президентов по имени Николя Саркози вернет ее в военные структуры НАТО, после чего американское господство на европейском континенте станет безоговорочным. Впрочем, помимо явной власти американских политиканов, президента и конгресса, есть власть тайная и почти незаметная, но при этом значительно более действенная. Я имею в виду транснациональные корпорации, которые уже сейчас решают, что ваша Франция будет производить, у кого и по какой цене покупать сырье и энергоресурсы и кому продавать готовую продукцию. Вот это и есть та дорога, что ведет прямо в ад. Стоит всего один раз заплатить датские деньги*, и вы уже никогда не избавитесь от датчан.

Историческая справка:* «Датские деньги» или данегельд (др. — англ. danegeld) — поземельный налог в средневековой Англии, введённый в 991 г. для уплаты выкупа датским викингам. Отток денежных средств из страны был столь велик, что при археологических исследованиях на территории Дании было найдено больше монет англосаксонской чеканки, чем на территории самой Англии.

А вот тут я явно попал пальцем в глаз: собеседник задумался.

— Ну хорошо, месье Сергий, — произнес он, — я тут слышал, что вы готовы обойтись без оккупации нашей милой Франции чужеземными войсками, и мешает этому только мое глупое упрямство. Допустим, я перестану упрямиться, признаю очевидное, то есть вашу победу, подпишу акт о капитуляции… И что же будет в подобном случае?

— У меня и в самом деле есть знакомые французского происхождения, которые о периоде вашего правления вспоминают с большой теплотой и ностальгией, — сказал я. — Чуть позже я вас с ними познакомлю. Их рекомендация значит для меня очень много, поэтому по Акту о капитуляции вы останетесь пожизненным президентом Франции на весь тот срок, пока глаз остер и рука тверда. Так же неизбежны будут ядерное разоружение и полный роспуск армии. Такие опасные игрушки французской нации ни к чему. От внешнего нападения вас будет защищать мой имперский протекторат, а самим становиться агрессорами я французскому государству не позволю. Так же не обсуждается выход Франции из всех европейских и евроатлантических союзов и договоров. Ваша затея с укреплением европейской интеграции была опасна в первую очередь тем, что остальные участники этого объединения находились под полным американским контролем, поэтому и НАТО и ЕЭС и МВФ и Всемирный Банк улетают со свистом во тьму внешнюю. Также я всемерно одобряю все ваши социальные программы, за исключением массового завоза иммигрантов из стран Третьего мира. Это люди не французы, и никогда ими не станут, французами не будут и их дети, поэтому, пока дело не зашло слишком далеко, эту лавочку требуется закрыть навсегда. Свожу я вас как-нибудь в Париж тридцать лет тому вперед — сами увидите, к чему привела такая дурацкая политика. Вместо завоза мигрантов повышайте лучше демографический потенциал коренных французов. Когда количество мам с колясками сравнится с числом дам с собачками, тогда вы поймете, что находитесь на правильном пути.

Видимо, по ходу этого спича у меня опять начали проявляться атрибуты Специального Исполнительного Агента, потому что Франсуа Миттеран, отступив на полшага с осторожностью спросил:

— Программа, конечно, интересная, но как же я ее смогу выполнить, если, по словам этой юной госпожи, нахожусь на краю смерти? Впрочем, то же самое мне говорили и наши французские доктора, так что ничего нового я тут не услышал. Моя болезнь неизлечима, и конец близок.

— Ваша болезнь не будет помехой долгой жизни, но только в том случае, если ей займется моя приемная дочь античная богиня Лилия, — сказал я. — Она лучший врач-маготерапевт во всех подлунных мирах, и не обращайте внимания на ее облик маленькой девочки, ибо настоящий ее возраст превышает тысячу лет…

— Святая Лилия-целительница, с твоего позволения, папочка! — перебила меня мелкая божественность, сделав книксен. — Впрочем, давай закончим с ненужными разговорами. Если этот человек сейчас тебе больше не нужен, тогда я его забираю и приступаю непосредственно к процессу врачевания. Примерно через неделю, когда болезнь в общих чертах отступит и можно будет перейти к амбулаторному лечению, получишь его обратно вполне пригодным к употреблению, и только тогда станешь разговаривать с ним политические разговоры о том, сколько и кому вешать в граммах.

— Хорошо, Лилия, — согласился я, — так и поступим.

Моя приемная дочь взяла французского президента за руку, хлоп — и их уже нет. Кстати, неделя в ванне — это очень много, за такое время Дух Города сумеет поставить пациенту все обучающие лекции-сны, сколько у него их есть. И разговаривать тогда с ним будет проще, а не так, как сейчас, когда из его головы через слово лезут европейские заблуждения и предубеждения. Даже в очень умную голову можно напихать столько глупостей, что хватит на всех пациентов Бедлама. Но что поделать, если такова вся европейская цивилизация, и чем выше мир, тем становится хуже.

1 февраля 1992 года, 19:40 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый»

Журналист-расследователь Дмитрий Юрьевич Холодов

Шаг в другой мир оказался для меня шагом в новую жизнь. Я чувствовал себя так, словно и в самом деле умер, и возродился здесь, на борту — подумать только! — галактического линкора из другой цивилизации. Странно: каким бы невероятным ни казалось все произошедшее, я и мысли не допускал, что вижу сон, как, вероятно, происходит со многими, пережившими подобное приключение. Наверное, причина в том, что, имея четкое мышление дипломированного инженера, я все же не утратил детское восприятие мира. Когда мне показывают что-то удивительное, но при этом являющееся фактом, я не пытаюсь отрицать это явление, как сделало бы большинство знакомых мне гуманитариев, а стараюсь встроить его в картину мира. Да, я сохранил веру в чудо, в справедливость и доброту… И как раз потому был столь потрясен коварством того, кто вместо документов, компрометирующих господина Грачева, прислал мне мину-ловушку… а ведь я доверял этому человеку. Так быть не должно, считал я раньше, и считаю сейчас.

Мне приходилось писать о серьезных вещах, подвергаться опасностям и риску, я знал, что мои коллеги-журналисты погибали при выполнении заданий, но при этом для меня всегда существовала и другая сторона бытия — та, в которой есть место сказке и чудесам. Сотворить свой собственный мир, где добро торжествует над злом, где вечные ценности, такие, как дружба, преданность и честность, неизменно одерживают верх над подлостью, завистью и глупостью — что еще может приносить такое чувство умиротворения и радости? Мои сказочные истории, которым в нашей газете была выделена последняя полоса, были довольно популярны, делая издание еще более востребованным.

И это «пописательство» я вовсе не считал баловством. Наоборот, хотелось бы посвящать этому больше времени. В душе я ощущал себя истинным сказочником, вроде Андерсена… Однако при коллегах приходилось блюсти реноме отчаянного журналиста, специализирующегося на горячих расследованиях, что и было моим основным не то что призванием, но, скажем, так, делом чести. Кроме того, на сказочках трудно было заработать по-настоящему, и я тешил себя мечтой, что лет этак через десять-пятнадцать, когда в стране станет спокойней, а благосостояние народа вырастет, у меня получится издавать книжки для детей. Я рассчитывал, что и сам к тому времени уже женюсь и обзаведусь парочкой ребятишек. Я всегда был оптимистом. И, хоть много раз видел убитых людей, просто не мог представить себе, чтобы такое могло произойти со мной…

И вот сейчас, когда удивительные знания заполняют голову, делая меня как-то сразу мудрей, словно прожито уже лет триста, с шокирующей отчетливостью становится понятно, что лишь несколько мгновений отделяло мою жизнь от страшной черты, за которой нет уже ничего. Слезы матери, отца, брата и сестры, их неизбывное горе… И — незавершенное дело. Не доведенное мной до справедливого конца. По моей ли глупости и доверчивости? Да. Несомненно. Мне всегда было свойственно судить других по себе. Мне не хватало здоровой подозрительности, звериного чутья — всего того, что можно назвать чувством самосохранения. Много раз судьба уберегала меня от беды, и в какой-то момент стало казаться, что так будет вечно. Многие риски были мной недооценены, и только теперь приходит понимание, что спасало меня ни что иное, как чудо. Ибо они и вправду есть, эти самые чудеса…

И сейчас, набравшись вселенской мудрости в этом «гипнопедическом классе», я понял много такого, от чего мою душу словно проскребло изнутри металлической щеткой. До боли, до крови… Но таким образом я очищался. От заблуждений, от легковесности, от наивности. Я и вправду возрождался — уже другим, ЗНАЮЩИМ. И перед мысленным взором стояли, как на большом экране, две картинки: мое разорванное тело в кабинете редакции — и я, живой, улыбающийся, сильный и бодрый, шагающий по широкой бесконечной залитой солнцем дороге. Меня спасли — следовательно, я имею ценность для своих спасителей. Впрочем, я уже осознаю эту ценность всем своим существом. Но заключается она не в том, чтобы служить интересам этих людей, а в том, чтобы служить человечеству, как бы пафосно это ни звучало.

Собственно, во всем, что касается деятельности господина Серегина, не может быть никакого пафоса — только идея. Ясная, отлично сформулированная идея, поражающая своей простотой и в то же время величием. Идея того добра, которое с кулаками, а еще справедливости и милосердия. С добрыми тут поступают по доброму, а со злыми — по злому. Император Галактики тоже ненавидит таких людей, как господин Бурлаков и господин Грачев, но он не пишет о них разоблачительных статей, его справедливость имеет прямое действие. Сначала он приводит к власти в государстве правильных людей, а уже те расправляются с мерзавцами со всей возможной решительностью. В числе прочего, мне показали сцену, когда майор госбезопасности, суровый, будто опричник Ивана Грозного, зачитывает господину Бурлакову постановление об аресте, и тот прямо на месте лишается чувств от страха перед возмездием за содеянное.

Конечно, о многом еще предстоит размышлять… Меня совсем не радует тот факт, что в не слишком отдаленном будущем все станет не совсем так, как мечталось. Там, на земле, в моей стране, люди продолжают отчаянно грезить о «развитом капитализме», который, надо лишь немного потерпеть, наступит после того, как будут устранены все негативные явления переходного периода. Теперь я знаю, что все гораздо сложней… Господин Серегин считает тот самый «развитой капитализм» абсолютной мерзостью, ведущей человечество к развоплощению и гибели, тому самому «концу истории», о котором писал Френсис Фукуяма. Какой может быть конец истории, говорит он, если предназначение человечества заключается в том, чтобы взметнуть цивилизацию к звездам? И за примерами далеко ходить не надо — вот вам Американский Корпоративный Директорат, существовавший в том мире, где Рузвельт умер молодым, и Америка вышла из Великой Депрессии через военный переворот в пользу крупного капитала. Ничего счастливого в той системе не было: тонкая пленка роскоши поверх наслоений бедности и нищеты, удерживаемая от социального взрыва полицейской диктатурой.

Однако отрицает он и марксистский коммунизм, который нам в качестве будущего рисовали товарищи Ефремов и Стругацкие, называя его утопической казарменной мерзостью. Мол, точно так же было устроено сатанинское Царство Света демона Люци (в миру Великого Пророка Иеремии Джонсона), но никаким всеобщим счастьем там даже не пахло, а был один лишь неизбывный ужас и кошмар. При этом неэффективность государственной собственности он считает мифом. При Сталине с подпоркой из артелей промкооперации и кустарей-одиночек она была вполне эффективна, и только после тотального огосударствления всего и вся при Хрущеве утратила потенциал.

Идеалом он считает смешанную систему, когда государственная собственность существует там, где это необходимо, а частная — там, где уместно. Мол, было в мирах будущего такое белорусское экономическое чудо, которое при наложении на российский масштаб должно дать невиданное могущество и процветание. При выборе из двух крайностей идти надо золотой серединой, как между Сциллой и Харибдой. И только если на Россию напал внешний враг, господин Серегин откладывает в сторону измерительные инструменты и берется за меч — и тогда летят кровавые клочья во все стороны и раздается заунывный вой погибающих иноземных завоевателей. Это занятие он любит больше всего, да только вот спасать нас по большей части нужно от самих себя.

Но как, как донести до наших людей то, что стало известно мне? Есть ли надежный способ изменить сознание народа, чтобы перестал он ожидать счастья там, где его нет, и не может быть, а принялся строить будущее собственными руками? Какую же тяжелую задачу предстоит решить Серегину… Но у него получится, не может не получиться, ведь он всегда все тщательно измеряет, и лишь потом вскрывает нарывы с хирургической точностью. Увлекательно будет смотреть на этот процесс. Впрочем, почему только смотреть? Я готов сделать все, что в моих силах! А потом, когда придет спокойствие, и наш мир будет обустроен и направлен на верный путь, я, пожалуй, смогу посвятить себя любимому делу — написанию сказок для детей. Вот только кажется мне, будут теперь эти сказки уже совсем другими… не теми, какие я написал бы, оставшись в живых, но не испытав этого приключения.

Трудно описать мое состояние в тот момент, когда я выходил из гипнопедического кабинета. Но я попробую. Если вкратце и образно, то получается следующее: если раньше жизнь в целом представлялась мне довольно простой арифметической задачей, то теперь она приобрела вид иррационального уравнения с несколькими неизвестными. Это что касается восприятия действительности в моем времени. При этом я словно бы прожил какую-то дополнительную жизнь, где, упав однажды в самый низ Мироздания, поднимался вместе с Серегиным и его прибавляющимся окружением вверх по мирам. Удивительное дело: теперь я ощущал в себе какую-то небывалую отвагу, совсем не похожую на безрассудство — скорее, это было похоже на обладание некой защитой, и в то же время стимулом. Все мое существо жаждало деятельности. И… знаний! Я понял, что, чем больше мне становится известно, тем больше информации хочется еще получить. Малейшие детали, подробности… Журналистская привычка? Вряд ли дело в этом. Склонен полагать, что такое желание возникает у большинства попавших под влияние императора Галактики. Однако что-то подсказывало, что мне дали ровно столько, сколько было сейчас необходимо. При этом беспримерно много.

Я старался сосредоточиться на мыслях о собственном мире: голова шла кругом, стоило только вообразить, как велико влияние Серегина в Мироздании, как много в этом Мироздании разнообразных миров и так называемых «последовательностей». А необычные расы, каких нет на Земле? Вон, идет по коридору одна из таких… И я уже не таращусь на нее как на диковинку — знаю, что это сибха. Все представительницы этого народа похожи на только начинающих взрослеть девочек. И она мне улыбается… Сибхи всегда всем улыбаются, потому что они милы, добры и жизнерадостны, а обидеть эту женщину-ребенка считается самым мерзким поступком, какой только может совершить человек.

Сибха прошла мимо, и только потом я осознал, что на моем лице тоже играет улыбка. И мне долго не удавалось сделать серьезное лицо. Радость переполняла меня. Я остановился и прикрыл глаза. В этот момент я остро переживал свое… везение, что ли, хотя, как я теперь догадываюсь, в империи Серегина нет понятия случайности. Он сказал, что спасти меня ему повелел сам Бог, а с ним не спорят. Как бы там ни было, а отныне мне уже не придется умереть молодым… Более того — передо мной открываются широкие перспективы. Ведь я уже все понял о себе — понял и сделал выводы.

И я решительно зашагал вперед, чтобы вновь встретиться с ним, императором Галактики, ставшим вдруг таким понятным и близким, что казался мне теперь почти что старшим братом. Братом, который никогда не предаст, поможет, поддержит, наставит и даст добрый совет. Мне запомнилась его фраза, что использовать можно туалетную бумагу, а с людьми нужно работать. Сотрудничество с таким человеком — это лучшее, что могло случиться в моей жизни.

18 октября 1994 года, 13:45 мск. Москва, улица 1905 года, дом 7с1, 7-й этаж, редакция газеты «Московский комсомолец»

В родной редакции Дмитрий Холодов, уже сутки как «покойный», появился как ни в чем не бывало: вошел в парадное, поднялся на лифте на седьмой этаж, и оказался в родной атмосфере. Все было как обычно, но не совсем. После суток, проведенных на борту галактического линкора, местная обстановка выглядела предельно отсталой, затхлой и провинциальной, а коллеги по журналистскому ремеслу казались людьми, разменивающими жизнь на тлен и суету.

Осмотревшись, Холодов сделал лицо человека, знающего очень большую тайну, и решительно направился в сторону кабинет шефа.

— Павел Николаевич у себя? — спросил он у секретарши. — У меня к нему очень важное дело…

Та, не глядя, сняла трубку внутреннего телефона, отщелкала наманикюренными пальцами короткий двузначный номер и грудным голосом произнесла:

— Павел Николаевич, к вам Холодов. Пусть войдет? Хорошо!

Последовал величавый кивок (как открытый шлагбаум: мол, проходи), и посланец Серегина шагнул в кабинет владельца и главного редактора газеты «Московский комсомолец», плотно прикрыв за собой дверь.

— Добрый день, Павел Николаевич, — поздоровался журналист. — У меня для вас есть очень важные новости.

— Слушаю тебя, Дмитрий, — почти равнодушно ответил тот. — Так что же было в том чемоданчике, за которым ты с такой прытью поскакал на Казанский вокзал?

— Бомба там была, — глядя прямо в глаза шефу, спокойно ответил тот. — Точнее, мина-ловушка.

Редактор слегка нахмурился. В его глазах читалась озабоченность вкупе с недоверием. Он уже открыл было рот, чтобы что-то спросить, но Дмитрий опередил его.

— Как видите, все обошлось, — улыбнулся он одними лишь губами. — Меня вместе с этим чемоданом немного похитили, но лишь для того, чтобы натыкать носом в это обстоятельство. — Он потянулся ко внутреннему карману. — Дальнейшее, пожалуй, будет проще показывать, чем рассказывать.

В руке у Холодова оказался плоский удлиненный предмет, ничуть не похожий на местные сотовые телефоны. Дмитрий откинул тонкую обложку, как на записной книжке, несколько раз прикоснулся пальцем к засветившемуся экрану и сказал*:

— Сергей Сергеевич, я в кабинете у шефа.

Примечание авторов:* коммуникационный планшет держит связь с орбитальной сканирующей сетью, та завязана корабль-стационер типа «Флибустьер», хотя хватило бы и «Мародера», а уже на том имеется недавно разработанная аппаратура межмировой коммуникации, связывающая местную сеть с «Неумолимым».

— Понял тебя, Дмитрий, сейчас буду, — глубоким мужским баритоном ответил предмет.

И тут же произошло такое, отчего хозяин кабинета чуть было не уронил на пол отвисшую челюсть. Чуть в стороне от Дмитрия Холодова в пространстве открылся проем в какое-то другое место, и оттуда в кабинет шагнули мужчина и женщина такого устрашающего и решительного вида, что при их виде у господина Гусева непроизвольно опустились руки, а по коже пошел мороз. И главным пугающим явлением были нимбы, зависшие над головами нежданных гостей: бело-голубой у мужчины и багрово-алый у женщины.

— Император Четвертой Русской Галактической Империи и Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего Сергей Сергеевич Серегин, а также имперская маркграфиня и Адепт Хаоса госпожа Кобра, — официальным тоном, будто заправский герольд, возгласил Холодов, и уже тише добавил: — Это госпожа Кобра украла меня вместе с чемоданчиком, чтобы в безопасных условиях специальной лаборатории галактического линкора наглядно показать, какой смертельный сюрприз приготовили для меня неизвестные «доброжелатели».

— Добрый день, Павел Николаевич, — поприветствовал Серегин хозяина кабинета. — Для вас он действительно будет добрым, если вы согласитесь на мое предложение о сотрудничестве.

— А если откажусь, вы меня убьете? — вскинул голову еще не вполне пришедший в себя редактор.

— Да нет, убиваю я только на поле боя и казню лишь отъявленных негодяев, но это не про вас, — с жесткой усмешкой ответил страшный визитер. — В случае отказа я просто назову вас дураком и забуду, где такой живет на свете, обратившись к менее очевидным вариантам. И только в случае, если вы попытаетесь мне противодействовать, я сотру вас с лица земли, потому что на войне как на войне, и оскаленные на меня зубы я привык вбивать в глотку до самых гланд.

После такого грозного заявления, не оставляющего сомнений в своей правдивости, Павел Гусев и не знал, что и ответить, и лишь открывал и закрывал рот, не в силах отвести взгляд от этих двоих. Внутренне он весь трепетал, стараясь контролировать себя, чтобы его нервозность не особо бросалась в глаза визитерам. И лихорадочно соображал, что бы это все значило. Не сходит же он с ума? В среде либеральных набольших московских людей не было принято выражаться так прямо и бескомпромиссно, не используя самой грязной нецензурной брани. При этом, даже несмотря на нимб, который мог быть простой декорацией, веяло от этого Серегина какой-то нездешней брутальностью, жесткостью и властностью, как от человека, всегда делающего то, что обещал, и добивающего врагов до конца. И в то же время друга или союзника он никогда не предаст, не ударит в спину и не оставит без поддержки в тяжелый момент. Хозяин «Московского комсомольца», начавший карьеру в среде высшей комсомольской номенклатуры (тот еще клубок скорпионов и ехидн), а потом выбившийся в крупные предприниматели (где тоже человек человеку волк), чувствовал это совершенно определенно. Вот и Дима Холодов, по сути, наивный мальчик в теле взрослого мужчины, и в то же время жесткий журналист-расследователь, доверяющий только фактам, смотрит на новых знакомых с доверием и даже обожанием. А это тоже показатель — ведь он уже был там, по ту сторону проема в пространстве, видел все собственными глазами и щупал руками, и весь его вид говорит о том, что этот Серегин и его спутница — именно те, за кого они себя выдают. Да и прибор, через который Дмитрий связался со своими новыми знакомыми, по сравнению с японскими и американскими сотовыми и спутниковыми изделиями, выглядит как «Мерседес» шестисотой серии рядом с телегой. Сразу виден совершенно другой технический уровень, чем у здешней цивилизации.

Господин Гусев тоже имел высшее инженерное образование, только не механическое, как Холодов, а геологическое. Если инженер-механик задается вопросом, как что-либо устроено, то геолога интересует, есть ли под ногами что-нибудь интересное, вроде нефтеносного пласта или золотой жилы. Если нет, то лучше пойти бурить в другом месте. Особое чутье на такие вещи для геолога — второе счастье. И в политике то же самое. Надо знать, кого держаться в настоящий момент, а кого следует без сожаления оставить, чтобы этот камень не утянул за собой на дно. Правила выживания в демократическом политическом террариуме именно таковы.

— Ну, хорошо, господин Серегин, — примирительным жестом вскинул руки редактор, — так сразу отказываться от вашего предложения я не буду, тем более что вы еще не очертили пределов желаемого сотрудничества… Однако согласитесь, что и о вас самом, и о той империи, которую вы тут представляете, лично мне не известно совсем ничего, за исключением того, что вы можете открывать вот такие двери в пространстве, переходя из одного места в другое как из комнаты в комнату. Это, конечно, демонстрация могущества, но ее совершенно недостаточно для определения границ возможного, гм, взаимодействия. Дима, конечно, у вас там был, много чего видел, но одной его уверенности в том, что вы есть то, чем кажетесь, мне, извините, мало. В наше время, знаете ли, шарлатан на жулике сидит, и мистификатором погоняет. А у меня фирма серьезная, люди моей газете верят, так что обманываться мне никак нельзя…

— Вот теперь, господин Гусев, я слышу от вас вполне разумные речи, — с удовлетворением произнес Серегин. — Котами в мешках я не торгую, поэтому готов выложить перед вами на стол все карты — и игральные для покера, и географические, и даже частично тактические, в той мере, в какой это будет соответствовать поставленной перед вами задаче. Карта первая: мы с госпожой Коброй происходим из вашего будущего, из две тысячи шестнадцатого года, и уже поэтому многое из того, что для вас пока тайна за семью печатями, мы помним как свое свершившееся прошлое. Убийство Дмитрия Холодова сутки назад по вашему времени прямо тут, в редакции, через подрыв заминированного чемоданчика, относится как раз к числу таких событий. Поначалу это дело прошло почти незамеченным, так как в вашей действительности постоянно кого-нибудь взрывают, стреляют, выбрасывают из окна или травят ядом, и это не только журналисты, но и генералы, политики и крупные бизнесмены, не чета вам самому. Запишите себе на манжетах: беспредел — это высшая стадия развития либерализма. Но потом, через четыре года весьма бурных политических пертурбаций, о чем мы с вами еще поговорим, Генпрокуратура по чьему-то политическому заказу приплела к этой истории очень уважаемых лично мною людей. Это дело, по причине отсутствия каких-либо фактических доказательств, трижды разваливалось в суде с полным оправданием обвиняемых, причем в последний раз это была Военная Коллегия Верховного Суда. Всё — выше в судебной иерархии стоит только сам Господь Бог, но он своих вердиктов на гербовой бумаге, с подписью и печатью из Небесной Канцелярии смертным не пересылает. При этом настоящие убийцы Дмитрия остались не выявленными и не наказанными, ибо, как я подозреваю сейчас, дело это не такое простое, каким казалось при рассмотрении невооруженным взглядом рядового гражданина. Тут еще моей службе безопасности копать и копать. Надеюсь, эта карта понятна?

— Да, — кивнул хозяин кабинета, — все, что вы сказали, понятно и не противоречит, гм, окружающей реальности. Должен признаться, что у нас и в самом деле регулярно убивают известных людей, и заказные уголовные дела тоже далеко не редкость.

— Ну хорошо, — кивнул Серегин, — идем дальше в нашем пасьянсе. Карта вторая — структура Мироздания, как она есть. Без этого вам будет непонятно все остальное.

— Постойте, господин Серегин, — прервал его господин Гусев, — поскольку наша неожиданная встреча перерастает в нечто большее, и разговор у нас намечается долгий, прошу вас и госпожу Кобру садиться вон туда, в кресла. И ты, Дима, тоже присядь на стуле в уголке. Быть может, и ты еще пригодишься. По крайней мере, прогонять тебя за дверь или оставлять стоять мне теперь кажется неправильным.

Серегин с Коброй сели и обменялись мыслями на волне Магической Пятерки — что, мол, в присутствии Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего даже в прожженном капиталисте-эксплуататоре просыпается нечто человеческое.

— Итак, о Мироздании, — продолжил повествование Серегин. — Миров в нем не один, как кажется обычным людям, не два и не три, а превеликое множество. При этом в глубоком прошлом они встречаются в единичных количествах, однако по мере развития человечества их сеть становится гуще и чаще. Еще миры делятся на те, что лежат на Основной Последовательности — то есть те, что не подвергались постороннему влиянию в ходе своего исторического развития; и искусственные, которые такому воздействию подвергались. Кроме того, достоверно известно о трех случаях прямого Божественного вмешательства, начисто купировавших существовавшие на тот момент исторические последовательности и направивших развитие человечества по иному пути. Это Всемирный Потоп, ликвидация Содома и Гоморры и воплощение Божьего Сына в Иисусе Христе. Все остальные искусственные миры с не столь фатальными последствиями с ведома и по поручению Творца создавали Специальные Исполнительные Агенты вроде меня. Ваш мир до вчерашнего дня тоже был частью Основной Последовательности, но после того, как в назначенный срок в редакции вашей газеты не произошло ровным счетом ничего страшного, он вышел из накатанной колеи и получил право на самостоятельное развитие.

В этот момент за окнами прогремел отдаленный гром, будто прямо над Москвой на сверхзвук перешел бомбардировщик Ту-22М3.

— Ну вот, разлетались, — поморщился господин Гусев.

— Это отнюдь не то, что вы подумали, — поправил его Серегин. — Это мой Патрон скрепил сказанное своим подтверждением и одобрением. Хотите верьте, хотите нет, но сейчас вы у Творца Всего Сущего как на ладони, со всеми своими достоинствами и недостатками.

И тут же гром прогремел еще раз.

А вот после повторного знамения хозяину кабинета откровенно поплохело, ибо грешен он был хоть и не так, как Иуда, но куда поболее среднестатистического гражданина. Нельзя же ходить по колено в дерьме, и не измазаться. Однако в самом этом страхе крылась возможность спасения, ибо совсем безнадежный грешник о своем падении даже не подозревает.

— Лилия! — сказал в пространство Серегин, — ты мне нужна.

Хлоп! — И мелкая божественность тут как тут.

— Я здесь, папочка, — заявляет она. — Кого тут надо вылечить?

— Вот этому человеку, — Серегин кивком указал на господина Гусева, — стало плохо после того, как я сказал ему, что прямо сейчас на него смотрит Отец Наш Небесный. Посмотри, что можно сделать, чтобы он снова был доступен для разговора.

— Грешник, значит? — сморщила нос Лилия.

— Праведники в этом мире тоже есть, и один из них среди нас, только тут они пока ничего не решают, — сказал Серегин. — Так что делай свою работу, а я буду делать свою.

Лилия обернулась, послала остолбеневшему на своем стуле Дмитрию Холодову очаровательнейшую улыбку, после чего подошла к сидевшему за своим начальственным столом господину Гусеву и прикоснулась указательным пальцем к его руке. Раздался звук «чпонг!», в воздухе запахло нашатырем (простейшее же медицинское заклинание), после чего владелец «Московского комсомольца» встряхнул головой и сфокусировал взгляд.

— Ну я пошла, папочка, — заявила Лилия, после чего со звуком «хлоп!» отправилась по своим делам, оставив хозяина кабинета недоуменно хлопать глазами.

— Не стоило так нервничать, Павел Николаевич, — укоризненно произнес Серегин. — Господь — он совсем не злой, и желает не окончательной погибели грешника, а его исправления. Чистосердечное сотрудничество с Его Специальным Исполнительным Агентом, то есть со мной, есть вернейший путь к райскому блаженству, если вам по душе провести таким образом целую вечность.

— А что, в этом деле есть варианты? — поинтересовался тот, несколько ошарашенно озираясь и прислушиваясь к своему организму.

— Есть, — подтвердил Серегин. — Деятельные натуры бегут от райского блаженства, как из тюрьмы. Впрочем, данный вопрос не входит в тему сегодняшнего разговора, так что давайте вернемся к нашему пасьянсу.

— Да, давайте, — согласился господин Гусев, — поговорить о вариантах загробной жизни мы еще успеем.

— Карта третья, — сказал Серегин, — история того, как капитан сил специального назначения главного разведывательного управления генерального штаба превратился в бога-полководца священной оборонительной войны, Патрона Воинского Единства, Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего, Бича Божьего, Адепта Силы и Порядка, самовластного князя Великой Артании, Защитника Земли Русской и императора Четвертой Русской Галактической Империи. С того момента, как все началось, по моему личному счету, прошло три года, четыре месяца и семнадцать дней…

Страшный визитер принялся рассказывать хозяину кабинета историю своего возвышения железом и кровью, стараясь не растекаться мыслью по древу, но и не упускать ключевых моментов. Так прошло то ли два, то ли три часа.

— Да, господин Серегин, — сказал Павел Гусев, увлеченный повествованием так, что даже и не заметил пробежавших часов, — вы воистину страшный человек, не знающий сомнений. Махнул мечом направо — появилась улица, махнул налево — возник переулочек, перешагнул через трупы и пошел дальше искать еще не убитых врагов.

— Ни разу мой меч не был обнажен ради неправого дела! — рявкнул Серегин, изо всех сил сдерживая рвущегося на свободу архангела. — Всегда я выступал в защиту слабых и униженных, оборонял мирных поселян, а коренные интересы русского народа ставил превыше желаний разных властителей! А еще я старался дозу насилия отмерять по силе сопротивления, никогда не добивал раненых, не истреблял пленных, и казнил смертью только самых отъявленных мерзавцев. Такой субстанции, как совесть, а еще желания не навредить и не ухудшить ситуацию, во мне имеется вполне достаточное количество. Творец Всего Сущего поднял меня на такую высоту именно потому, что я — один из лучших из его сыновей. Ваш мир — следующий на моем трудном пути. Пока я в нем почти ничего не сделал, только вошел, но уже один хороший человек, праведник и большой талант, остался жив, в то время как в Основном Потоке он должен был умереть. И это только начало, ибо впереди у вас воистину роковое время, перед которым я никак не могу остаться безучастным. Зло будет наказано насмерть, ибо иначе я не умею, а добро непременно восторжествует!

Несмотря на все усилия воли Специального Исполнительного Агента, к концу этой речи его нимб сиял ярко как зенитный прожектор, а голос гремел подобно иерихонской трубе. И только заклинание Полога Тишины, совершенно не замеченное господином Гусевым, позволило прочим сотрудникам редакции остаться в неведении о том, что происходит в кабинете шефа. А то переполоха бы было, как от бойцового пса, проникшего в курятник. Лизы Коган, они такие, нервные.

Пан Гусев тоже был в состоянии, близком к шоку, только разумения на этот раз не утратил.

— Постойте… — тихо сказал он, когда стихли последние громовые раскаты, а нимб потускнел, утратив неистовый накал. — Какое может быть впереди у нас роковое время, когда конфликт с западным миром был полностью исчерпан вместе с крахом коммунистической идеологии и распадом Советского Союза?

— Вы забываете, что я происхожу из мира, опережающего ваш более чем на двадцать лет? — с суровой усмешкой ответил Серегин. — Более того, один из моих Верных, командир тактического бомбардировщика капитан Зотов прибыл из две тысячи двадцать второго года, а это еще шесть лет вверх по Основному Потоку. Господин Маркс включил в свою теорию много разной ерунды… Но вот одно его положение всегда срабатывает с неизбежностью ньютоновского закона Всемирного Тяготения: капитал, утративший способность к территориальному расширению или углублению эксплуатации, неизбежно сталкивается с кризисными явлениями, ибо объем ренты, изымаемый чрезмерно алчной западной буржуазией из экономики, делает невозможным воспроизводство платежеспособного спроса. Особенно разрушительно в этом смысле действует банковский капитал. И рента при его функционировании максимальна и платежеспособный спрос он производит в самом минимальном количестве. Чтобы сбалансировать это уравнение, и требуется расширение на новые рынки и углубление эксплуатации, желательно в колониях, за пределами той территории, которую данный капитал считает своей метрополией. К началу двадцатого века период колониальной экспансии закончился, все пригодные для освоения территории разделили между собой Британия, Франция, Голландия и Португалия, при этом Североамериканским Соединенным Штатам в качестве объекта для эксплуатации достались страны Центральной и Южной Америки, а также Филиппины. Удобное же дело — колониализм на самообслуживании, когда эксплуатация ресурсов почти такая же, как в Бельгийском Конго, а с поддержанием в покорности местного населения за малую денежку справляются местные сукины дети. Первая Мировая Война была схваткой за выживание между британским, французским и германским капиталом, опоздавшим к разделу мира. При этом Россия на карте мира как бы присутствовала, а вот российский капитал находился на самых миноритарных позициях, потому что семьдесят процентов заводов, фабрик, шахт и нефтяных приисков принадлежало иностранным владельцам. А это, батенька, уже признак полуколонии, только до поры было неясно, чьей именно. В ходе той войны явных победителей не было — как сказал один умный человек, выиграли Ленин, который вообще воевал не за это, и немножечко САСШ. Немножечко — потому, что военные долги, которыми американцы обязали страны Антанты, оказались неоплатными, и это в итоге привело к Великой Депрессии. Все остальные проиграли вчистую, даже те, что считались победителями, ибо затраты на боевые действия кратно превысили весьма скромную добычу. На следующий раунд этого чемпионата мировой капитал зашел через двадцать лет, и на этот раз весь выигрыш, за небольшим исключением, доставшимся Советскому Союзу, сгребли со стола американцы. После сорок пятого года именно американские банки и корпорации прямо или косвенно контролировали все территории за пределами Советского Союза и стран Народной Демократии. Французский, германский и британский капиталы маргинализировались, и уже не играли сколь-нибудь значимой роли. Повышать изымаемую ренту можно было только за счет углубления эксплуатации, в основном в странах Третьего мира, но это, в свою очередь, гальванизировало стремительно краснеющие национально-освободительные движения. Если бы не безумный клоун Никитка, своими прыжками возбужденной макаки подорвавший все, что возможно — сельское хозяйство, промышленность, армию, госбезопасность, идеологическую базу и политический авторитет Советского Союза — то к середине семидесятых годов у американцев посыпалось бы все, сначала в Европе, а потом и дома. Но из-за дурацкого волюнтаризма Советский Союз стал слабеть быстрее своего американского конкурента. А потом на мировой сцене появился Горбачев, который принялся делать геополитическому противнику один подарок за другим. Чем все закончилось, вы знаете. Западный, в первую очередь, американский капитал рывком захватил освободившееся пространство и принялся его осваивать через своих сукиных сынов, то есть повышать норму эксплуатации. Падение уровня промышленного производства, безумная гиперинфляция, стремительный рост внешней задолженности, а также смертельный конфликт между президентом Ельциным и Верховным Советом год назад стали следствием именно этого явления. Процесс в разгаре, и дальше будет только хуже. Дальнейшее углубление эксплуатации территории Российской Федерации западным капиталом возможно только через территориальное расчленение страны на фрагменты размером с Гондурас, при такой же степени их суверенности и материального благосостояния населения. Однако эти планы западных финансово-политических кругов вступают в явственное противоречие с устремлениями стремительно формирующейся российской политической и финансовой элиты. Это ее законный пирог собрались делить ненасытные едоки с Уолл-Стрит и Лондонского Сити, это ее собираются выкинуть на свалку истории, потому что Боливар не вынесет двоих. Первый клин в российскую территорию уже вбит, и называется он Ичкерия. Восстановление конституционного порядка на территории Чечни будет первой схваткой за выживание России как государства и русских как народа. Как видите, в этом конфликте не просматривается никакой идеологии, лишь низменные экономические интересы. Люди со временем не меняются, и страны тоже. Колониальные державы восемнадцатого-девятнадцатого века и в двадцать первом веке с ослабевшим конкурентом будут вести себя так же, а североамериканцы, частью истребившие, частью загнавшие в резервации своих индейцев, с тем же равнодушием постараются маргинализировать и элиминировать русский народ. Слишком много на территории России разных природных богатств — от золота, бриллиантов, нефти и газа, до крупнейшего в мире запаса чистой питьевой воды в озере Байкал.

— Вот оно что, оказывается… — нехорошо прищурившись, произнес Павел Гусев. — А мы-то, наивные, думали, что раз мы больше не коммунисты, то нас оставят в покое. Обманули, получается, господа американцы?

— И не один раз, — кивнул Серегин. — Если реклама (не всегда добросовестная) — это двигатель торговли, то обман — это двигатель западной политики.

— Ну хорошо, — сказал хозяин кабинета, потирая руки, — а теперь, если можно, в общих чертах расскажите как развивались события в вашем личном прошлом… до две тысячи шестнадцатого года.

— Первую схватку из-за внутренней слабости и неорганизованности Россия свела вничью после двух лет кровопролитной и, прямо сказать, бестолковой войны, — сказал Серегин. — И Ичкерию ликвидировать не удалось, и страна сумела не развалиться. И почти сразу же в мире грянул мировой кризис, не такой сильный, как Великая Депрессия, но досталось всем. В России, например, из-за этого явления случился дефолт по краткосрочным государственным обязательствам, что вызвало падение экономики на самое дно, минус пятьдесят два процента к уровню девяносто первого года. Второй натиск случился летом девяносто девятого года, причем широким фронтом — и в Чечне против России, и в Средней Азии против тамошних постсоветских государств. Но за некоторое время до роковых событий президент Ельцин назначил премьером правильного и способного человека, поэтому такой бестолковщины, как в первый раз, в Чечне уже не было. Пусть не быстро и с потерями, но российская армия побеждала боевиков за явным преимуществом. А в канун нового двухтысячного года первый президент, выступая перед народом, сказал: «Я устал, я ухожу», и передал власть молодому сильному преемнику. Все, с тех пор мы только наступали на всех фронтах, отбирали утраченные пяди и крохи, становились сильнее, умнее и независимее, и одновременно с этим западные страны усиливали на Россию экономическое и политическое давление. В две тысячи восьмом году Америку, а за ней и весь мир, тряхануло еще одним серьезным экономическим кризисом, который там начали заливать напечатанными долларами. И тут же Китай, выбившийся сначала на второе, а потом и на первое место в мировой экономике, встал рядом с Россией «спина к спине, крепче, чем скала». Мао, конечно, был еще тот деятель, но Хрущ, поссоривший Советский Союз с Поднебесной, заслуживает стекловаты в гроб, и побольше, побольше. Свою задачу на данный момент я вижу в том, чтобы срезать угол, на шесть лет раньше вывести страну на магистральный путь развития и грамотно, без потрясений и катаклизмов, передать высшую власть тому человеку, который воспользуется ей в интересах всего народа, а не в личных.

— Ну что же, господин Серегин, — произнес Павел Гусев, — идея срезать угол мне нравится, и ради нее я согласен сотрудничать с вами не за страх, а за совесть. Но как быть, если люди, которым не понравится эта моя деятельность, захотят убить уже не Диму, а меня самого?

— Люди, которые пошли со мной на сотрудничество, неприкосновенны, — ответил Серегин. — Если вам прямо в редакции попробуют устроить «маски-шоу», то практически немедленно сюда явится мой спецназ, положит всех мордами в пол и начнет разговаривать разговоры на командно-матерном языке. Но особо интересно может получиться, если это будет германоязычная часть моей армии. Персональный генератор защитного поля, или даже устройство, создающее защитный кокон остановленного времени, защитят вас от любой механической угрозы — от удара ножом до термоядерного взрыва, а специальные датчики предупредят вас, если поблизости имеются отравляющие вещества или источники радиации. И опять же на месте событий появляется мой спецназ и начинает разбираться с источником угрозы. Вы можете жить обычной жизнью, но в случае опасности вокруг вас сразу соберется все имперская рать. И даже если к вам явятся из службы охраны президента (как мне докладывают, с одним вашим коллегой были такие прецеденты), то рядовых бойцов мои люди обезоружат и отправят погулять на свежем воздухе, а старшего заберут с собой для собеседования в службе безопасности. А чтобы у вас не возникло сомнения в том, что все это вполне реально, приглашаю совершить короткий ознакомительный визит на мой флагманский линкор. Дмитрий там уже был, теперь ваша очередь.

Думал господин Гусев недолго, и в итоге согласился — просто для того, чтобы быть во всем уверенным. А еще он понял, что если бы Серегин хотел сделать ему что-то плохое, то все было бы обстряпано просто, без хитростей. Межмировое окно, открывшееся на мгновение — и выстрел в голову почти в упор. И все, нет никакого Павла Гусева. А то, что с ним разговаривают разговоры, надо ценить…

2 февраля 1992 года, 03:10 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Несмотря на глухую ночь по корабельному времени (совпадающему с местным московским), «Неумолимый» жил напряженной боевой жизнью. Час назад, в связи с отсутствием внятного ответа на ультиматум от обезглавленного западногерманского правительства, началась операция «Рейнские учения 2», заодно прихватывавшая Данию, Голландию и Люксембург. Американского ядерного зонтика уже нет, а деятели в Осло, Копенгагене, Бонне, Амстердаме и Брюсселе так и не поняли, насколько все серьезно. Первому удару подверглись части бундесвера — и те, что оставались в казармах, и те, что типа вышли в запасные районы и затаились. Правда, «Каракурты» били не плазмой, а депрессионно-парализующим излучением, и делалось это в основном ради моих верных германского происхождения, не желавших ненужных смертей соплеменников.

Однако американским оккупантам досталось по полной программе. Их главком в Европе (одновременно главнокомандующий силами НАТО) полный генерал Джон Гэлвин, (засранец парашютно-десантного происхождения с вьетнамским боевым опытом) решил не подчиниться приказу президента Буша и немножечко повоевать. И это ожидаемо вызвало самую яростную реакцию генерала Бережного и маршала Покрышкина, имевшим на такой случай самые широкие полномочия. «Каракурты» на южногерманском* направлении вылетают на цели в ударном плазменном обвесе, после чего их недоделки устраняют яростно свистящие «Шершни», а потом места ударов до белых костей зачищает штурмовая пехота, по завершении задания совершая обратную амбаркацию**. И то же самое происходит в районах расположения британского экспедиционного корпуса. Просвещенных мореплавателей злобные девочки и брутальные парни сношают с ничуть не меньшим энтузиазмом, чем янки.

Примечания авторов:

* войска НАТО в Европе вдоль линии соприкосновения с силами ОВД располагались зонами ответственности, компактно, по национальному признаку.

** обратная амбаркация — возвращение десанта на корабли, обычно после завершения набеговой операции.

И тут же через открывшиеся порталы на территорию Западной Германии вступают подразделения армий кайзеров Вильгельмов. Территория севернее линии Эрфурт — Бонн отдана под опеку Второго Рейха из мира пятнадцатого года, южнее оперируют немецкие солдаты из девятнадцатого года. И для тех, и для других это настоящий Освободительный поход, выдворение с немецкой земли иностранных оккупантов и ликвидация их местных пособников. Вот проснутся утром местные рядовые немцы — будет им столько счастья, что и не унести. Впрочем, если вспомнить, что должно твориться на немецкой территории тридцать лет спустя, опеку со стороны кайзеррейхов и вправду можно счесть счастьем. Немецкий солдат из прошлого тут не оккупант, а родственник и друг, и неприязнь к нему могут испытывать только члены уже достаточно многочисленной турецкой диаспоры. Хорошо только, что тут пока не было безумной бабки Меркель, натащившей в Германию еще и совершенно неинтегрируемых арабов с неграми, иначе было бы не избежать сцен массовых расстрелов обнаглевших бездельников нетолерантными германскими солдатами из не столь уж далекого прошлого.

Кстати, о бабке. Министра по делам семьи, пожилых граждан, женщин и молодёжи Ангелу Меркель (в девичестве Каснер), уроженку ГДР тридцати семи с половиной лет, в разводе с тысяча девятьсот восемьдесят второго года, члена ХДС с тысяча девятьсот девяностого года, германоязычный имперский спецназ извлек из ее квартиры в Бонне, и как есть, прямо в ночной рубашке, передал с рук на руки Бригитте Бергман-старшей. И там же оказался бывший товарищ Грегор Гизи — диссидент, карьерист и прохвост. Серегин обещал своей начальнице службы безопасности сдать на руки всех предателей из восточногерманских земель, и по мере хода событий неукоснительно держит свое слово. Пусть теперь делает с этими кадрами все, что хочет: ставит в стасис, отправляет в Каменный век или средневековье, скармливает динозаврам — ему дальнейшая судьба этих людей неинтересна.

При этом во Франции никто и не пошевелился и не почесался. Еще вчера днем Специальный Исполнительный Агент открыл портал в кабинет тамошней премьерши Эдит Крессон и на казарменной латыни (переводила энергооболочка) объяснил этой дамочке, что с Франсуа Миттераном он договорился, поэтому вторжения на французскую территорию не будет, если обитатели Елисейского дворца сами не вынудят его к экстраординарным мерам. Ля Белле Франсе лучше сесть в уголок, сложить руки на коленях подобно примерной школьнице и посмотреть тяжелый порнофильм об усмирении и низведении прочей строптивой Европы. Месье Миттерана он им вернет позже, когда тот пройдет начальный курс лечения у имперских медиков и перестанет напоминать наскоро реанимированный труп. Будет им президент еще как минимум на пятьдесят лет активной жизни.

Выслушав указания свыше, мадам Крессон кивнула и сделала все как надо. Еще Серегин собирается потом сводить месье Миттерана в Аквилонию — пусть целует руки тем, кто замолвил за него свое слово, в первую очередь Люси д'Аркур.