Тишина. Только Оксана тихо всхлипнула.

Надя повернулась к матери. Голос упал — но не стал мягче. Стал тверже.

— Мам. Подумай о ребенке. О том, кто внутри тебя. О том, что будет с ним, если мы уйдем. На улицу. В разбитую квартиру без стекол. Без еды, без защиты, без ничего. — Сглотнула. — Мы должны остаться. Я верю Сергею, он хороший человек, хотя и поступает сурово, но не нам его винить. И я уверена: здесь тебе и твоему ребенку будет куда безопаснее, чем где угодно… с ним.

Оксана стояла между дочерью и мужем. Смотрела то на одну, то на другого. Рука на животе, пальцы сжались, разжались, снова сжались. Глаза метались — испуг, стыд, растерянность, — всё одновременно.

Не удивительно, на самом деле. Мои родители жили душа в душу, однако я прекрасно мог представить жизнь такой вот забитой, полностью зависящей от мужа женщины, у которой своего мнения не было уже много лет.

Уверен, если бы Оксана была сейчас сама по себе, она никогда бы не послушала Надю и не отказалась бы от модели поведения, выстраивавшейся в ее разуме годами.

Однако Надя надавила на самое больное и самое важное для любой женщины. На безопасность ребенка в ее утробе. И это сыграло решающую роль.

Оксана медленно развернулась и села обратно на стул. Евгений побелел. Краска схлынула с лица мгновенно.

— Ты… — Смотрел на жену. — Ты предательница! — Повернулся к Наде. — А ты — неблагодарная дрянь! Я вас…

Он шагнул к Оксане. Рука потянулась — схватить, вздернуть, вытащить.

Я кивнул Витьке.

Мы подскочили, взяли его под локти — с двух сторон, одновременно. Пальцы сомкнулись на его руках так, что вырваться он не мог бы при любом раскладе.

Евгений дернулся, но мы уже вели его к выходу — через зал, через тамбур. Упирался, бормотал что-то, ноги скользили по полу.

Я отодвинул засов, толкнул наружу. Холодный воздух ударил в лицо. Мы вытолкнули Евгения на крыльцо — он споткнулся, едва устоял. Обернулся, лицо перекошенное, рот открыт для крика.

Дверь захлопнулась. Засов лязгнул. Потом я повернул ключ в замке.

Снаружи послышалась ругань. Глухая, невнятная сквозь сталь. Он не уходил. Топтался, кричал, угрожал полицией, судом, расправой. Потом затих. Спустя минуту раздался удар. Гулкий, тяжелый. Похоже, он швырнул камень о стальную ставню или что-то типа того. Звук разнесся по залу, отскочил от стен. Ставня не дрогнула.

Потом почти сразу удаляющиеся шаги. И тишина.

Оксана сидела на стуле, низко опустив голову. Плечи дрожали мелко, часто.

Надя обнимала ее, гладила по спине, шептала что-то — я не разбирал слов, только интонацию. Мягкую, успокаивающую, материнскую. Дочь утешала мать.

Я смотрел на них и чувствовал пустоту.

Не злость, не облегчение, не гордость за верное решение. Я не хотел этого. Не хотел становиться тем, кто выбирает. Кому — да. Кому — нет. Кому — крыша и еда. Кому — улица и холод.

Но в новом мире доброта без границ убьет быстрее любой аномалии. И если я не научусь говорить «нет» — нас сожрут раньше, чем мы успеем кому-то помочь.

Я пошел на кухню. Надо было накормить еще двоих.

###

Оксану уложили на раскладушку в дальнем углу жилой зоны. Витька притащил подушку. Я принес плед, накрыл до подбородка. Она не сопротивлялась, не благодарила. Легла на бок, лицом к стене, и замерла. Глаза сухие, пустые. Рука на животе.

Надя села рядом на пол, взяла ее за руку и гладила — медленно, по тыльной стороне ладони, от запястья к пальцам. Шептала что-то — я не разбирал слов, только ровный, убаюкивающий ритм.

Витька тронул меня за плечо, кивнул на выход. Мы вышли в зал, стараясь не шуметь. Он хотел что-то спросить, но я отмахнулся: «Попозже».

Я стоял у перегородки и смотрел на Надю через приоткрытую дверь. На то, как она сидит рядом с матерью, не отпуская руку. На то, как ровно дышит — спокойно, размеренно, будто от ее дыхания зависит чужой покой.

Сегодня она не дрогнула. Не сломалась под криком отчима, не побежала следом, не выбрала подчинение. Выбрала безопасность — свою, матери, ребенка, который еще не родился. Это была не испуганная девушка, прибежавшая за помощью к бывшему начальнику. Это был человек, на которого можно было опереться.

И такому человеку не жаль отдать Орб Менады. Тем более что маг разума в команде — всегда плюс. Я подошел к двери, тихо постучал по косяку. Надя подняла голову.

— Оксана пусть отдохнет. Выйди на пару минут, поговорить надо.

Она аккуратно положила руку матери на плед, поднялась и вышла за мной в зал. Мы сели за столик у окна — ставни опущены, улицы не видно. Издалека, глухо, сквозь сталь и кирпич, доносился вой сирен. Надрывный, непрекращающийся, то ближе, то дальше.

— Мир меняется, — сказал я. — Не временно. Навсегда.

Она молчала. Ждала.

Я говорил коротко, без обиняков. Магия. Аномалии. Орбы — источники силы, возникающие в центрах аномальных зон. Мир трещит по швам не случайно: он перестраивается, и процесс не остановить. Тот, кто останется без силы, окажется на обочине. Маг сможет защитить себя и близких. Обычный человек — нет.

— Я хочу предложить тебе стать магом.

Надя смотрела на меня. Губы сжались в тонкую линию, между бровей залегла складка. В ее глазах — немой вопрос. Тот самый, который я бы и сам задал на ее месте.

Я достал нож. Раскрыл, провел лезвием по левой ладони — кожа разошлась, выступила кровь. Темная, густая, с медным отблеском. Закрыл глаза, нащупал внутри знакомый поток и выпустил наружу.

Огонь вспыхнул над ладонью — ослепительно яркий в полумраке зала. Языки пламени плясали на крови, отбрасывая на стены резкие, дрожащие тени. Жар ударил в лицо, запах раскаленной меди повис в воздухе.

Надя отшатнулась. Стул скрипнул по полу. Она смотрела на огонь, на руку, которая не горела, на кровь, которая не капала — испарялась, растворялась в пламени. Зрачки расширились, отражая оранжевые сполохи.

Я погасил огонь. Тишина. Только сирены за стенами.

Надя медленно перевела взгляд на мое лицо. Я ждал. Видел, как внутри нее рушится всё, что она знала о мире. Как страх уступает место осознанию — тяжелому, пугающему, но настоящему.

— Я согласна, — сказала она. Тихо. Твердо.

Кивнул. Проводил ее обратно в жилую зону, плотно прикрыл дверь.

В зале ждали Витька и Олег. Я сел за стол, положил руки на столешницу. Собрался с мыслями.

— Значит так. Век Крови, который Олег помнит, и про который я знаю, ускорился. В десять раз. Мир покатится в пропасть куда быстрее, чем мы думали. Аномалии возникают не за дни — за часы. Выбросы маны будут косить людей тысячами уже в первые дни. Ни военные, ни полиция не справятся. Никто не успевает.

Олег слушал молча, потом спросил:

— Откуда ты это знаешь? Если следовать той логике, что воспоминания получили те, кто в прошлом-будущем был силен, вроде меня, то с такими знаниями ты никак не мог быть кем-то неизвестным. Но я про тебя ничего не знаю, хотя прекрасно помнию большинство Сущностей России.

Я выдержал паузу. Секунда. Две.

— Я не из твоего прошлого-будущего. Там я, возможно, умер уже в первый день Века Крови. Но сейчас я получил что-то вроде откровения. Массив данных о будущем, вложенный прямо в сознание. Кто это сделал и зачем — не знаю сам. Прошу не допытываться.

Олег посмотрел на меня. Потом на Витьку. Помедлил и кивнул.

Я продолжил:

— Нам больше нельзя отсиживаться. Я хочу в ближайшее время добыть еще один Орб, чтобы сделать магом Надю, а также чтобы набрать эссенции на эликсиры и разные производные стимуляторы. Подходящая аномалия с Орбом Менады появится завтра утром на ВДНХ. Выйдем пораньше, чтобы…

Витька кашлянул.

— Слушай, если все обстоит так, как ты говоришь, тогда нам стоит разделиться. Не складывать все яйца в одну корзину. Если все четверо пойдем в одну аномалию, то только время потеряем, нет? Зачем вам там мы?

Я поднял брови. О таком я как-то не задумывался, но вообще-то он был прав. Разделившись, мы зачистим две аномалии вместо одной. Опаснее — да. Но и выхлоп вдвое больше.

— Хорошо, тогда на ВДНХ мы пойдем с Надей, чтобы сделать ее магом. Мой огонь как раз отлично сработает против лиан в третьем периметре.

— А мы?

— А вы… — я задумался, перебирая в памяти другие аномалии. — Вам достанется Бутово. Аномалия появится завтра в середине дня рядом с Бутовским парком. Там будет глиф.

Витька кивнул. Олег — тоже, но потом вдруг посмотрел на меня с вопросительным выражением.

— Погоди, — сказал Олег. — Ты же освоил Сигиллию. А значит можешь теперь прочитать тот глиф? Который Виктор вытащил?

Я хлопнул себя по лбу. Открытой ладонью, с оттяжкой. Вылетело. Начисто, как не бывало.

Мы прошли через жилую зону — мимо Оксаны на раскладушке, мимо Нади, которая подняла голову и проводила нас взглядом, но промолчала. Я открыл дальний холодильник и достал глиф из дальнего угла, куда его спрятал на всякий случай.

Костяная пластина легла на ладонь. Холодная, гладкая, тяжелее, чем выглядит. Закрыл глаза и направил в артефакт тонкий ручеек маны Сигиллии. Осторожно, едва касаясь.

Информация пришла не словами. Растеклась в сознании чернильным пятном — вязкое, всеобъемлющее понимание, которое не нужно переводить в язык.

Знак читался как «расширение». Или «преувеличение». Глиф увеличивал масштаб любой магии в радиусе действия.

Но глифы, как и сигиллы, когда были поодиночке, не работали избирательно. Они делали ровно то, чтозначили, и не разбирали своих и чужих. А значит их нужно было применять очень аккуратно и вдумчиво, иначе был велик шанс поставить самого себя под усиленный удар врага.

Впрочем, у нас было как минимум одно гарантированно выгодное применение этого глифа. Зонтик Купола Флио. Зона безразличия, отводящая от ресторана глаза обычных людей. Если наложить эффект глифа на купол — радиус расширится, а апатия станет почти непреодолимой. Даже маги, возможно, почувствуют давление.

Я объяснил парням суть. Витька хмыкнул. Довольно, с ноткой самодовольства — не зря тащил эту штуку через периметры. Олег кивнул задумчиво, но промолчал.

Я убрал глиф в карман.

— Значит Бутово. — Текст из книги встал перед внутренним взором четко, строчка за строчкой. — Будет четыре периметра. Первый — электрический. Воздух искрит, любой металл бьет разрядом. Двигаться медленно, избегать открытых участков и луж. Второй — трясина. Земля зыбкая, липкая, засасывает. Третий — комары.

— Комары? — Витька приподнял бровь.

— Не простые. Мутировавшие. Величиной с палец. Пробивают кожу, откладывают яйца, выедают жертву изнутри. И четвертый — аномальная жара.

Витька помолчал.

— Весело.

— Для ВДНХ мне хватит магии, — сказал я. — Вам нужны мощные репелленты. Плотные куртки, какие-нибудь перчатки, обмотки, возможно шлемы. Большой запас воды. Кстати, может дойдете до хозмага, пока не стемнело? Заодно посмотрите, что творится на улицах.

Помолчал.

— Только наденьте бронежилеты.

Витька и Олег не спорили. Поднялись, ушли собираться.

Я остался в зале один.

Опустился на пол, скрестил ноги, прикрыл глаза. Ладони на коленях, спина прямая, дыхание ровное. Первая серьезная тренировка после начала Века Крови.

Разницу уловил сразу.

Мана отозвалась мгновенно — не с натугой, не с задержкой, а жадно, как ждала. Резонанс, раньше требовавший где-то минуты на раскачку, возник почти сам. Я направил поток — огонь послушался, потек ровно, без рывков, без потерь.

Десятикратное ускорение. Это были не просто слова. Практика магии упростилась на порядок.

Огонь — знакомый, послушный. Сигиллия — новая, чужая еще, но податливая. Два потока маны текли параллельно, иногда пересекаясь, но не мешая друг другу. Конфликт, едва не убивший меня на поляне, утих окончательно.

Если прогресс сохранится — стабилизация второй магии займет не больше полутора недель. А с тем, что я собираюсь приготовить, — может, и меньше.

Надрезал палец — привычно, не глядя. Капля крови, второй поток маны. На груди, прямо через ткань, проступил сигилл — «успокоение». Три плавные линии, сходящиеся в подобие цветка. Мана активировала знак, и внутри что-то выровнялось. Потоки пошли ровнее, стабильнее, мелкие турбулентности на стыках двух магий сгладились. Это сэкономит мне еще день.

Но эликсиров больше не было. А без них постоянно пускать себе кровь — дорога в могилу.

Нужна была эссенция.

Ближе к одиннадцати хлопнула входная дверь. Я открыл глаза.

Витька и Олег. Грязные ботинки, мятые куртки, напряженные лица. Витька поставил на стол тяжелый пакет — внутри звякнуло. Олег скинул рюкзак, сел и уперся локтями в колени.

По их лицам я понял всё раньше, чем они заговорили.

— Магазины растаскивают, — сказал Витька. — Подчистую. Еда, вода, бытовая химия. Видел мужика, который волок на себе микроволновку. Микроволновку, Серег. Электричества нет в половине района, а он тащит микроволновку.

— Аптеки?

— Очередь на квартал. — Олег потер лицо ладонями. — Сирены не умолкают. Скорые, полиция, пожарные. Где-то на соседней улице горели машины. Не аномалия — мародеры подожгли, чтобы отвлечь, пока грабили магазин электроники. По телеку в разбитом магазине крутили запись МЧС. По кругу, без перерыва. Одна и та же. Ни новостей, ни объяснений.

— Военные?

— Видели БТР. Ехал по проспекту, из громкоговорителя — «сохраняйте спокойство, не поддавайтесь панике». По кругу. — Витька хмыкнул. — Толку от них.

Я кивнул. Первые отголоски. Хаос, который в книге растянулся на недели, здесь спрессуется в дни. Выбросы, аномалии, паника — всё разом, одновременно.

Хорошо, что я заехал в банк, когда ездил к матери Нины. Все деньги с карты — наличными, остались в рюкзаке. Скоро они превратятся в фантики, но пока это все равно лучше, чем мертвый пластик. Сеть рухнула, терминалы не будут работать.

Поднялся, зашел в жилую зону. Оксана спала — тревожно, ворочаясь, но ровно. Надя сидела рядом, не сводя глаз. Услышала шаги, подняла голову.

— Подъем завтра в пять, — сказал я.

Она не спросила зачем. Просто кивнула.

Я расстелил спальник на полу, между стеной и перегородкой. Лег, вытянулся. Каждая мышца ныла, позвоночник хрустнул, когда повернулся на бок. Достал телефон — магический — поставил будильник на пять. Сети на нем не было, звонить по нему было нельзя, но базовые функции работали. Экран горел ровно, ярко, без единого намека на разрядку.

Закрыл глаза.

Завтра. ВДНХ. Надя, которая никогда не видела аномалии. Пять периметров. Орб Менады. Хватит ли ее на это? Хватит ли меня?

Но в итоге усталость все-таки навалилась — тяжелая, глухая, как бетонная плита. Мысли замедлились, поплыли, распались на обрывки. Тело провалилось в сон раньше, чем голова успела додумать.

Завтра будет тяжелее. Намного тяжелее.

Темнота.

###

Будильник ударил в пять ровно. Резкий, плоский звук — пощечина.

Открыл глаза. Потолок. Спальник, пол, запах пыли. Тело ломило — каждый сустав, каждая мышца напоминала о том, что сутки назад я едва не сдох. Недосып давил на веки свинцом.

Сел. Потер лицо — кожа шершавая, щетина колется. Бесшумно поднялся, переступил через рюкзак Олега и прошел на кухню.

Надя появилась через десять минут. Собранная, волосы убраны назад, глаза ясные. Ни следа вчерашних слез. Другой человек. Решимость — не напоказ, не через силу. Настоящая. Она приняла выбор и больше не колебалась.

— Собираемся, — сказал я.

Рюкзаки. Металлолом для Орба — ржавая крошка в пакетах, те же запасы, что и в прошлый раз. Потом я полез в ящик с остатками ремонта. Гвозди, винты, саморезы — горсть за горстью, отбирая те, что потяжелее.

К каждому привязал полоску бумажного полотенца — тонкую, длиной в ладонь. Метки для гравитационных аномалий. Кто бы знал, что такие книги тоже могут пригодиться в качестве практического пособия.

Бронежилеты. Под куртки, поверх футболок. Тяжело, душно, пластины давили на ребра. Надя посмотрела на меня, настоявшего на этом, с тихой мольбой.

— Броня не от аномалии, — сказал я, затягивая липучки. — От людей. На улицах уже небезопасно.

Надя тяжело вздохнула, но не спорила. Застегнула куртку, подтянула лямки рюкзака.

Мы вышли. Витька и Олег спали, их выход был позже.

Улица встретила хаотичным гулом гордской паники, тихим, но от того только более гнетущим.

Метро не работало. У входа на станцию — двое военных в касках и разгрузках, автоматы на груди. Пропускали внутрь по одному, проверяя документы, — только жителей ближайших домов. Очередь тянулась от ступеней до перекрестка.

Наземный транспорт ходил. Автобус проехал мимо. Но салон был набит так, что стекла запотели изнутри. Лица за мутным стеклом — серые, затравленные, прижатые друг к другу. На остановке — человек двадцать. Но никто не вышел. Втиснуться было невозможно.

Достал нормальный телефон, ткнул в приложение такси, ни на что не надеясь. Экран крутил колесо загрузки, крутил, крутил — и погас, выдав ошибку.

Убрал. Пошел дальше, высматривая частника. Надя — за мной, шаг в шаг.

Минут через пятнадцать я увидел машину. Серая «Тойота» с шашечками на крыше, старая, с потертыми крыльями. Стояла у обочины с заглушенным двигателем. За рулем — мужчина лет пятидесяти, тыкал в погасший экран телефона, бессмысленно, как в стену.

Постучал в окно. Стекло опустилось. Водитель окинул нас взглядом — быстрым, цепким, настороженным. Рюкзаки, куртки, лица.

— ВДНХ, — сказал я.

— Пять тысяч.

Наглость несусветная, но в текущих обстоятельствах это было естественно. Молча достал купюры, показал. Он кивнул. Замки щелкнули.

Пробки начались через два квартала. Машины стояли плотно, кое-где — в три ряда, перегораживая перекрестки. Водитель матерился вполголоса, протискиваясь между рядами, выезжая на встречку, срезая через дворы. От ресторана до ВДНХ — пятнадцать минут по пустой дороге. Мы ехали уже сорок.

Но лучше так, чем выдохнуться до аномалии.

Надя сидела на заднем сиденье. Кулаки на коленях — сжимала, разжимала, сжимала. Побелевшие костяшки. Я поймал ее взгляд в зеркале.

— Справимся, — сказал я.

Кивнула, не поворачивая головы.

К воротам ВДНХ мы подъехали в половине восьмого. Солнце поднялось, но его не было видно — небо затянуло серой пеленой, ровной, плотной, без единого просвета. Свет — тусклый, плоский, без теней.

У входа — двое охранников. Синяя форма, рации на поясах, лица хмурые. Один курил, второй говорил в рацию — отрывисто, неразборчиво.

Я не стал к ним соваться. Увел Надю за дерево — старый вяз с толстым стволом, в десяти метрах от ограды. Встали, прислонившись к стволу, изображая усталых прохожих.

Без пяти восемь.

Вспышка.