Машина подъехала к «Семнадцати вкусам». Я заглушил двигатель, вышел, внимательно осмотрел все снаружи.

Ставни опущены. Дверь заперта. Ресторан — темный, глухой, как сейф.

Я подошел ближе и остановился. На металле ставней — царапины. Свежие, глубокие, с задранными краями. Кто-то работал ломом — борозды шли наискось, пересекаясь, вгрызаясь в сталь.

Замок тоже ковыряли: скважина разбита, вокруг нее — россыпь мелких вмятин от отвертки или шила. Благо, дверь тоже поставили антивандальную.

Я выдохнул. Провел пальцем по самой глубокой борозде — металл холодный, острый на краях.

Ключ повернулся без проблем, несмотря на попытки взлома, механизм щелкнул. Я открыл дверь, пропустил Витьку и Олега, зашел последним. Засов лязгнул, входя в паз. Тяжелый, надежный звук.

Внутри — всё на месте. Стулья, столы, барная стойка, бутылки на полках. Пахло застоявшимся воздухом, сухим деревом и чуть-чуть — специями, въевшимися в стены за годы работы.

Мы прошли в жилую зону.

Витька рухнул на диван — не сел, а именно рухнул, всем весом, раскинув руки. Пружины жалобно скрипнули. Олег опустился на стул у стены, откинул голову, закрыл глаза.

Я стоял в дверях и смотрел на них. Двое взрослых мужиков, грязных, измотанных, пропахших потом и лесом. Я, должно быть, выглядел не лучше, а скорее куда хуже с учетом того, что чуть не сдох, поглощая Орб.

Будто от воспоминания голод снова скрутил желудок. Резко, зло, словнокулак внутри сжался и провернулся. В глазах потемнело, я перехватился за косяк.

Кухня. Прошел мимо них, толкнул дверь.

Всё чистое, всё на своих местах. Плита, разделочные доски, ножи на магнитной планке. На полке, между банкой с мукой и пакетом риса, — бутылка подсолнечного масла. Литровая, початая, с желтой этикеткой.

Я взял ее, открутил крышку и сделал большой глоток.

Масло заполнило рот — скользкое, жирное, с тяжелым растительным привкусом. Желудок принял жадно, но горло протестовало — сглотнул через силу, давя рвотный позыв. Второй глоток. Третий.

— Серег?

Витька стоял в дверях кухни, глядя на бутылку в моей руке.

— Ты чего, масло пьешь?

— Телу нужны калории. — Я вытер губы тыльной стороной ладони. — Масло — чистый жир. Девятьсот килокалорий на сто грамм. Быстро, эффективно.

— И мерзко.

— И мерзко, — согласился я.

Голод отступил — не ушел, но сменился тупой, терпимой пустотой. Я поставил бутылку на стол и открыл холодильник.

Сначала — рис. Зёрна пересыпаются из пачки в миску сухим, шелестящим водопадом. Холодная вода бьёт в них, мутнеет, вымывая лишний крахмал.

Рука мнёт рис — он скользкий, прохладный, как свежевыпавший снег. Третья, четвёртая вода — наконец прозрачная, чистая, как слёза. Кастрюля, пропорция: один к двум. Крышка щёлкает, огонь вздыхает.

Рис варится. А на сковороде начинается магия.

Лосось лежит на разделочной доске — толстые, румяные кусочки, оранжево-розовые, как закат над северным морем. Шкура — серебристо-чёрная, с влажным блеском.

Пальцы проводят по мякоти: упруго, прохладно, жирные прожилки вьются по розовому полю, как дороги на карте сокровищ. Нож делает три неглубоких надреза на шкуре — почти невесомо, чтобы рыба не корчилась на огне.

Сковорода — чугунная, тяжёлая, разогрета до предела. Масло вливается тонкой струйкой, тут же начинает стрелять мелкими искрами. Лосось укладывается кожей вниз и раздается звук «шшшшш», яростный, хищный, как удар кнута.

Кожа схватывается мгновенно, края становятся золотистыми, хрустящими. Три минуты — не трогать. Терпение. Рыба жарится в собственном соку, белок на срезе мутнеет, поднимается из розового в нежно-кремовый.

Переворот. Лопатка скользит под стейк легко, осторожно, но уверенно. Вторая сторона — ещё две минуты. Запах: жареное сливочное, океанская свежесть, лёгкая горчинка карамелизующейся кожи.

Параллельно — соус. В миске уже смешаны соевый, жидкий мёд, лимонный сок, измельчённый чеснок. Цвет — тёмный янтарь, густой, непрозрачный, как старый ром.

Мёд нехотя расходится, оставляя золотистые нити. Чеснок тонет в этой сладко-солёной глубине. Попробовать на язык — сначала солёный удар, потом сладость, потом чесночное тепло.

Огонь под сковородой убавляется до шёпота. Соус выливается не на рыбу, а рядом — на свободное раскалённое дно. Мгновение — и он взрывается пузырями, шипит, начинает густеть, превращаться в лаковую глазурь.

Ложка ловит тёмную жидкость и поливает лосося сверху, снова и снова. Каждый стекающий поток оставляет на розовой мякоти блестящий, зеркальный след. Рыба сияет, переливается — бриллиантовая корочка, в которой отражается кухонный свет.

Рис готов. Крышка поднимается — облако пара бьёт в лицо, горячее, влажное, пахнущее хлебом и чуть орехами. Зёрна отдельные, пухлые, каждое будто в белой шубке. Сливочное масло тает в них нежно, как последний снег весной.

Сборка: на тарелку — горка риса, плотная, аппетитная. Сверху — лосось кожей вверх, хрустящая пластина которой ломается от лёгкого нажатия вилки. А поверх него — струя оставшегося соуса, тёмного, густого, липкого, как патока.

Наконец, финальный аккорд. Кунжут: белые и чёрные зёрнышки рассыпаются щедрой рукой, прилипают к глазури, блестят — мелкие драгоценности. И капля лимонного сока прямо на рыбу. Кислота впивается в глазурь, заставляет вкус вздрогнуть и запеть.

Ложка риса, на неё — кусок лосося, с кожей, с кунжутом, с соусом. Всё это в рот: сначала хруст корочки, потом нежнейшее, тающее мясо, потом сладкая солёность глазури, тепло чеснока, свежесть лимона. И рис — нейтральный, мягкий, впитывающий остатки соуса, как губка.

Хочется закрыть глаза и просто жевать, не думая ни о чём.

Витька уплетал за обе щеки, не поднимая головы. Вилка стучала о тарелку, челюсти работали мерно, как поршни. Олег ел аккуратнее, но тоже быстро и жадно — подцеплял кусок, отправлял в рот, подцеплял следующий. Голодный, хотя виду не подавал.

Я смотрел на них и, к сожалению, не мог себе позволить не думать в этот момент, хотя рот все-таки чувствовал вкус приготовленной рыбы.

Ускорение меняло всё. Аномалий станет больше. Военные не будут успевать оцеплять каждую. В оригинальной версии книги они и так не всегда поспевали, а при десятикратном сжатии сроков — и подавно.

Магам, которые, вероятно, начнут появляться тоже быстрее, хотя и вряд ли в десять раз быстрее, придется действовать самим. Искать Орбы, забирать артефакты, не дожидаясь, пока правительство огородит участок, обеспечит безопасность, закроет территорию от мародеров и преступников.

В стране уже разгорается хаос. И дальше будет только хуже. Цепочки поставок, державшие мир в порядке, посыплются одна за другой.

Продукты. Вода. Электричество. Топливо. Каждое звено зависит от предыдущего, и если выбить одно — рухнет вся цепь. Военное положение введут быстро. Но солдаты — тоже люди. Они будут бояться. Паниковать. Дезертировать к семьям.

И спецслужбы. Когда они поймут, что магия реальна — а поймут быстро, потому что это их работа, — охота начнется. Вербовка, принуждение, конфискация.

Укрепленные здания заберут под базы. А «Семнадцать вкусов весны» — идеальное место, уж я позаботился. Стальные ставни, мешки с песком, запасы еды, генератор.

Они придут. Рано или поздно.

Зонтик Купола Флио — пока спасение. Обычные люди потеряют интерес, едва приблизившись к дверям. Но это — пока. Когда в спецслужбах появятся свои маги, зонтик перестанет работать.

Нужно быть готовым к такому повороту событий. Но до этого все-таки пройдет какое-то время. Так что сначала — другое.

Я доел лосося, схомячив три целые порции, подобрал хлебом остатки соуса с тарелки, отправил в рот. Прожевал, проглотил. Голод наконец отступил по-настоящему — сытое, тяжелое тепло разлилось по телу, мышцы расслабились, в голове прояснилось.

Откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. Трещина в штукатурке, знакомая, похожая на молнию. Я видел ее каждый день с тех пор, как открыл ресторан.

«Времени нет». Отныне это — наш девиз. Спать по восемь часов — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Каждая минута — ресурс.

Значит нам будет нужно кровокофе. Препарат, говящийся из эликсиров, позволяющий не спать сутками. В книге его варили охотники за артефактами, когда времени не хватало даже на короткий сон. При частом употреблении будут побочки, в частности довольно серьезное привыкание, но сейчас было не время беспокоиться о таких пустяках.

Но эликсиров у нас не осталось, для новых нужна эссенция, а для эссенции — Орб. Не для поглощения, только нацедить.

Я прикрыл глаза и принялся перебирать в памяти упомянутые в книгах аномалии первых дней. И обнаружил кое-что странное.

Сюжет в моей памяти книги стал четче. Намного четче. Целые главы всплывали в голове едва ли не дословно, я мог с легкостью вспомнить, в какой именно книге были описаны те или иные события, вспоминались даже имена случайных персонажей, появляющиеся лишь раз и исчезающие навсегда.

Будто кто-то навел резкость на размытую фотографию. Моя память вряд ли могла так улучшиться из-за поглощения Орба и получения второй магии. А значит дело почти наверняка было в оставленном мне «наследии» автора оригинальной «Крови и Стали».

Разумеется, жаловаться я не собирался.

Одна из глав. Персонажи обсуждают выбросы в Москве. ВДНХ. Аномалия возникает тринадцатого июня. Значит, при десятикратном ускорении — где-то в семь-восемь утра второго числа. Завтра.

Пять периметров. Первый — отравление маной. Классическое, как в той аномалии, куда попал Витька. Для магов — безопасно. Второй — усиленная гравитация. Вдвое тяжелее обычного. Ноги будут гнуться, суставы ныть, но идти можно. Третий — агрессивные лианы. Четвертый — «комариные плеши», точечные гравитационные аномалии, разбросанные в пространстве. Пятый — ментальное воздействие. Страх, чистый, концентрированный, бьющий по психике напрямую.

Орб — школа Менады. Магия разума. Никому из нас не подходит. Витька — гемомант, Олег — биомант, а я, хотя и полукровка с огнем и сигиллией, третий вид магии в тело не впихну, даже если очень захочется.

Но поглощать и не нужно. Нацедить эссенции, зафиксировать Орб — поставить на опору, чтобы не упал и не спровоцировал выброс. Забрать нужное и уйти. Чисто, быстро, без лишних жертв.

Я набрал воздуха, чтобы рассказать об этом парням, как вдруг…

Стук.

Громкий, тяжелый — кулаком по металлу. Раз. Два. Три. Настойчиво, без пауз.

Я замер с открытым ртом. Витька поднял голову от тарелки, вилка застыла на полпути. Олег выпрямился на стуле, плечи напряглись.

Все трое посмотрели в сторону входа. Стук повторился. Гулкий, настырный. Кто-то бил и не собирался уходить.

Я глянул на часы. Семь вечера. За окнами уже темнеет, и фонари не зажигают, видимо экономят электричество.

Бандиты? Полиция? Кто-то с улицы, ищущий крышу над головой?

Я встал. Жестом показал обоим — сидеть. Витька нахмурился, но остался на месте. Олег чуть подался вперед, готовый вскочить.

Пошел к двери. Ступал мягко, на носках, стараясь не скрипеть половицами. Коридор, поворот тамбура, входная дверь — тяжелая, стальная, с засовом.

Прижался и посмотрел в глазок.

Надя.

Узнал сразу — даже через мутный глазок, даже в полутьме. Светлые волосы, растрепанные, выбившиеся из-под капюшона. Глаза красные, припухшие. Белое, перекошенное, лицо человека, который держался из последних сил, а потом перестал.

Лямку рюкзака она сжимала так, что костяшки побелели.

За ней — двое. Женщина и мужчина. Женщина держалась за живот обеими руками, и я понял раньше, чем успел подумать: беременная. Срок заметный — шестой, может, седьмой месяц.

Мужчина стоял чуть позади, руки в карманах куртки, плечи расправлены. Не испуганный. Настороженный. Взгляд цепкий, оценивающий. Так смотрят не на дверь, за которой ищут спасения. Так смотрят на дверь, за которой видят что-то полезное.

Я отступил от глазка.

Надя работала у меня почти год. Когда «уволил» ее, то сказал, что двери «Семнадцати вкусов весны» для нее открыты. Когда угодно. И я не собирался отказываться от своих слов.

Но внутри при виде ее родителей поднялось тяжелое, тянущее чувство. Ускорение. Выбросы. Аномалии. ВДНХ завтра утром. Подготовка к рейду, эссенция, кровокофе. И теперь — беременная женщина, левый мужик и Надя, которой я не могу отказать.

Чертыхнувшись, я отодвинул засов. Даже если не брать в расчет мое обещание, я не был ублюдком, который оставит беременную женщину на ночь глядя на улице в первый день Века Крови.

Надя шагнула внутрь первой. Шаг ко мне — быстрый, порывистый, — и замерла. Не обняла. Остановилась, закусив губу. Подбородок дрожал.

— Сергей, спасибо. Спасибо, что открыл. Я… — Сглотнула. — Мама хотела утром пойти в поликлинику. К врачу, на осмотр. Я вспомнила, что ты говорил — не выходить поодиночке, не ходить по городу без нужды. Я ей запретила. Наотрез. Она обиделась, не разговаривала со мной два часа. А потом…

Голос сорвался. Она вытерла глаза ладонью — быстро, зло, злясь на себя за слезы.

— Ближе к полудню с той стороны, где поликлиника, — взрыв. Огромный. Стекла в квартире выбило, всё перевернуло. Мы на полу лежали, мама кричала… Никто серьезно не пострадал, но я поняла — надо ехать к тебе. Ты говорил, что будет плохо. Ты знал. Я… поверила.

Замолчала. Вытерла нос рукавом, шмыгнула. Стояла передо мной — маленькая, растрепанная, с красным носом и мокрыми ресницами.

Я перевел взгляд на тех двоих. Они уже зашли, стояли в тамбуре.

— Сергей, — представился я.

— Оксана, — тихо назвалась женщина.

Мать Нади. Растерянная, бледная, глаза опущены. Одной рукой держалась за живот, другой — за стену, боясь упасть. Ей не хотелось здесь находиться. Это читалось во всем — в согнутых плечах, в том, как она вжимала голову, в мелких шагах.

— Евгений, — буркнул «отец семейства».

Из рассказов Нади я помнил, что он был ее отчимом. Родной отец умер, когда девушка была в начальной школе.

Лет пятьдесят, коренастый, тяжелый подбородок, глаза колючие, маленькие. Он уже смотрел мимо меня — через стеклянные окошки тамбура в зал. На лицо выплывала довольная ухмылка. В глазах читалась чисто деловая оценка.

Он смотрел на стальные ставни, на железные двери, на тихий и мирный в текущих обстоятельствах ресторан — и во взгляде уже проступало собственничество. Место ему подходило.

Я сделал над собой усилие. Ради Нади я стерплю его наглую рожу и буду ориентироваться только на его слова и поступки. Жестом указал на стулья у дальнего стола.

— Садитесь.

Надя подвела мать, помогла опуститься на стул. Оксана села тяжело, выдохнула, положила руки на колени. Евгений остался стоять. Руки в карманах.

Он заглянул в жилую зону, отгороженную перегородкой, — увидел Олега за стойкой, Витьку, который как раз выходил в зал и встал у стены, скрестив руки на груди.

Потом повернулся ко мне.

— И где ты планируешь нас разместить?

Не «спасибо, что впустили». Не «извините за беспокойство». Вопрос — с нажимом, с вызовом. Словно я — ресепшн гостиницы, а он — постоялец, заплативший за люкс.

Я молчал секунду. Две. Прости, Надя, но сейчас я не собираюсь терпеть даже одно лишнее слово, тем более такое.

— Я изначально предлагал убежище только Наде, — произнес я строго, делая шаг вперед. — Никого больше не звал. Ничего не обещал. И не собираюсь брать на себя ответственность за незнакомых людей.

Тишина.

Евгений побагровел. Медленно, от шеи к скулам.

— Ты… — Руки вылезли из карманов. — Мы беженцы! С нами беременная женщина! Ты не имеешь права нас выгонять! Ты…

— Я никого не выгоняю. Говорю, как есть.

— Как есть⁈ — Голос поднялся на октаву. — Мы пришли сюда за помощью, а ты нам тут…

Витька отделился от стены. Один шаг. Второй. Остановился рядом с Евгением, чуть сбоку. Не загораживая — просто встал. Метр девяносто ростом, широкие плечи, кустистая борода, которую он так и не удосужился постричь. Посмотрел сверху вниз.

— Ты явно не беременный, — сказал он.

Тихо. Ровно. Но от этого голоса — низкого, спокойного, без единой ноты угрозы — хотелось отступить. Потому что угроза была не в словах. Она в том, как Витька стоял, как держал руки, как смотрел — не мигая, не отводя глаз.

Евгений открыл рот. Закрыл. Скользнул взглядом по Витькиным рукам, плечам, шрамам. Что-то в его лице дернулось — агрессия схлынула, но под ней осталась злоба. Тугая, сжатая.

— Обратитесь в государственные убежища, — сказал я. — Или вернитесь в квартиру. Заколотите окна, забаррикадируйте дверь. Если будете осторожны, ничего страшного не случится.

— Сергей… — Надя. Тихо, почти шепотом. — Пожалуйста. Не руби с плеча. Давай найдем компромисс. Я…

Я посмотрел на нее. На красные глаза, на дрожащие губы, на руки, теребящие лямку рюкзака. Вина — глухая, тяжелая — легла в грудь камнем. Но какие времена — такие и решения.

— Извини. — Голос вышел ровнее, чем я ожидал. — Но твои родители должны будут уйти. Евгений — прямо сейчас. Оксана может остаться, пока мы не найдем информацию о государственных убежищах. Или пока вы не приведете в порядок квартиру. Но Евгений уходит.

Пауза.

— Если тебя или Оксану это не устраивает — я ничего не могу поделать.

Евгений взорвался.

— Я не оставлю жену и дочь с какими-то бандитами! — Голос сорвался на визг, лицо побагровело до свекольного. — Мы сейчас же уходим! Все! Вместе! И я напишу заявление, я вызову полицию, я…

Он осекся, снова встретившись взглядами с Витькой. Повернулся к Оксане:

— Вставай. Надя, идем. Мы уходим.

Оксана поднялась. Медленно, тяжело, придерживая живот. Посмотрела на меня — быстрый, виноватый взгляд, — прошептала «извините» и шагнула к выходу.

Надя не двинулась.

Стояла, сжав кулаки, и смотрела на отца. Потом на мать. Потом на меня.

И вдруг взорвалась.

Не истерика — злость. Чистая, концентрированная, выдержанная годами, как спирт в закупоренной бутылке.

— Хватит! — Голос ударил по стенам, отскочил от стальных ставней. — Хватит, слышишь⁈ Ты всю жизнь так! Всю жизнь — только ты, только твое мнение, только твои решения! Тебе человек открыл дверь! Впустил! Предложил крышу над головой твоей беременной жене! А ты вместо спасибо — права качаешь!

Евгений дернулся, открыл рот — она не дала.

— Ты не заслуживаешь того, чтобы кто-то ради тебя рисковал! Никогда не заслуживал!