Алый свет залил небо — ярко, на долю секунды. Верхушки лип и кленов качнулись — разом, одновременно, ударная волна прошла по кронам. Листья зашумели, несколько веток хрустнули и упали на дорожку.

Охранники дернулись. Один выронил сигарету, второй вцепился в рацию обеими руками.

— Это что за хрень⁈ — Голос сорвался. — База, это что за…

А потом навалилась тяжесть.

Тело словно залили бетоном. Ноги вросли в асфальт, плечи пригнуло к земле, рюкзак превратился в наковальню. Каждый вдох — усилие. Ребра раздвигались с трудом, воздух входил в легкие медленно, неохотно.

Надя охнула и схватилась за ограду. Пальцы побелели на прутьях, колени подогнулись. Я подхватил ее под локоть, помог выпрямиться.

Охранники метались — один пытался бежать, но ноги почти сразу подогнулись и он рухнул носом в брусчатку. Второй оказался разумнее и просто поковылял прочь. На нас им резко стало глубоко плевать, как и на свои обязанности, но тут их было не в чем обвинить.

Я подождал, пока скроются за поворотом. Потом мы подобрались к воротам, я толкнул створку — не заперто. Металл поддался тяжело, со скрипом. Надя протиснулась следом.

Мы шли медленно. Каждый шаг давался с огромным трудом. Колени тряслись, позвоночник хрустел, мышцы бедер горели от напряжения. Аллея тянулась перед нами — деревья по бокам, брусчатка под ногами, скамейки, фонари.

Всё вокруг было таким знакомым по многим нашим приездам сюда в выходные, еще когда все были живы и вместе, что навалившаяся гравитация казалась еще более неправильной.

И было важно, что это был сразу второй периметр. Значит, первый — зону отравления маной — мы пропустили. Оказались достаточно близко к центру, когда аномалия раскрылась. Хотелось надеяться, что охранники не выдержат и рухнут где-нибудь, не доходя до первого периметра.

Фонтан Дружбы Народов на главной площади появился минут через тридцать, хотя обычно до него было не больше десяти. Мы обогнули его, вышли на прямоугольник площади с елочками.

И почти сразу тело полегчало. Тяжесть отпустила, благо, не рывком, а постепенно, будто с плеч снимали мешок за мешком.

Я перевел дух. Выпрямился, расправил плечи. Рюкзак снова стал просто рюкзаком.

Впереди — пустое пространство. Широкое, открытое, с рядами клумб, на которых красовалис яркие, пышные, с красными… стеблями?

Это явно были не цветы.

Стебли колыхались даже без ветра. Медленно, лениво, тянулись друг к другу, сплетались, расплетались. Толстые, мясистые, красные, как артерии. Узлы на стыках пульсировали.

Лианы — главный враг местного третьего периметра.

— За спину, — сказал я.

Надя прижалась к моему рюкзаку. Ее дыхание я ощутил на шее — частое, горячее.

Нож. Лезвие полоснуло по левой ладони — привычно, коротко, без лишнего нажима. Кровь выступила, темная, густая. Сжал кулак, не давая ей течь.

Лианы заметили нас.

Сорвались с клумб разом — все одновременно. Стебли метнулись по брусчатке, шурша, как змеи по песку. Быстро. Гораздо быстрее, чем я ожидал. Красные плети расползались веером, охватывая площадь.

Разжал кулак, собрал кровь в горсть, влил ману, усилил резонансом, который теперь мог уже без проблем довести до трехкратного.

Огонь взвился передо мной яростно, ослепительно, до боли в глазах. Стена пламени встала высотой в человеческий рост, жар ударил в лицо, от брусчатки повалил пар.

Лианы наткнулись на огонь — зашипели, задергались, стебли почернели, скрутились, распались обугленными ошметками. Почувствовался запах горелого мяса и чего-то сладкого, приторного, от чего к горлу подкатывала тошнота.

— Бежим!

Я рванул вперед и влево, к павильонам. Надя вцепилась в лямку рюкзака, не отставала. Огненная стена держалась секунды три, потом осела. Лианы снова начали окружать и догонять.

Полоснул ладонь глубже. Кровь хлынула — много, непозволительно много в отсутствие эликсиров. Вторая стена. Жар, шипение, треск горящих стеблей.

Лианы снова скрутились, обуглились. Побежал дальше. Еще через пару десятков метров — третья стена. Кровь текла по запястью, по пальцам, капала на брусчатку.

Расход крови — чудовищный. Голова уже начала кружиться, тем более что мы бежали с рюкзаками и в бронежилетах. Благо, ВДНХ все-таки была не такой уж и огромной, как могло показаться.

Стена павильона Казахстана как-то резко выросла всего в нескольких метрах. Теперь лианы могли атаковать только с одной стороны — со стороны площади, а значит масштабных и крайне затратных огненных стен уже не требовалось.

Сжал ладонь, останавливая кровотечение. Перехватил левую руку правой, выдавил каплю из раны — одну, небольшую. Второй поток маны. Сигиллия. Махнул рукой, отправляя каплю крови, на лету формирующуюся в нужный символ, на асфальт впереди и справа от нас, на пути ближайших лиан.

«Увядание» — четыре зигзагообразных линии, расходящиеся из центра, как трещины в стекле. Мана активировала сигилл, и ближайшие лианы мгновенно обмякли. Стебли потеряли упругость. Листья скрутились и почернели.

Сигиллы, как и глифы, не выбирали целей и не понимали, где свой, а где чужой. Так что, например, начертить тот же символ на себе, чтобы все подползающие лианы дохли, я не мог, ведь начал бы увядать и я сам.

А разбросать сигиллы в разные стороны, чтобы перекрыть все пути атак лиан в центре площади не мог, так как в принципе мог чертить только по одному сигиллу. На следующих уровнях я хотя бы получу возможность синхронно вычерчивать несколько одиночных сигиллов, но сейчас пришлось пожертвовать серьезную долю крови на три огненных стены, чтобы добраться до места, где сигиллы станут эффективны.

— Вперед! — крикнул я.

Через десять метров бросил вперед и вправо новый сигилл, расчищая от лиан дорогу. Надя за спиной, руки на лямках рюкзака, дыхание частое, но ровное — держится. Еще десять метров. Еще один. Крови уходило куда меньше, чем на огонь, но всё равно немало.

Еще знак. Еще десять метров. Лианы вокруг никли, чернели, рассыпались. Запах гари и сладкой гнили стоял в воздухе, забивая горло.

Последний сигилл. Последний рывок. Я видел, что на газоне вокруг павильона Украины лиан уже не росло, а значит там периметр кончался.

Наконец, площадь осталась за спиной. Лианы больше не преследовали — мы вышли из их зоны. Стебли подрагивали в отдалении, красные, пульсирующие, но не двигались в нашу сторону. А потом начали втягиваться обратно в землю, как ни в чем не бывало.

Сел прямо на землю, где стоял… Вытер руку о штаны — бурая полоса на ткани, ладонь саднила, но кровь уже почти остановилась. Ихор работал.

— Ты как? — Надя. Голос сдавленный, но не сорванный.

Кивнул. Слов не осталось. Точнее — остались, но сил на них — нет.

Я посидел несколько минут, приходя в себя. Дыхание выравнивалось. Голова прояснялась.

То, что мы сбежали от лиан, значило только то, что мы попали в четвертый периметр. А значит смертельная угроза пока что никуда не делась, просто сменила источник.

Снял рюкзак, расстегнул боковой карман. Мешочек с гвоздями — холщовый, тяжелый. Развязал, высыпал на ладонь горсть. К каждому гвоздю — полоска бумажного полотенца.

Встал, замахнулся. Первый бросок. Гвоздь полетел вперед, бумажка затрепыхалась — и вытянулась по направлению к невидимой точке в пространстве чуть левее от направления броска. Когда гвоздь пролетел мимо, бумажку утянуло за ним. Значит, точка гравитационной аномалии достаточно далеко от траектории. Но нужно было подстраховаться.

Второй бросок, правее — чисто. Прислушиваясь к малейшим странностям в окружении, я двинулся к упавшему гвоздю. Так мы и двигались. Медленно, размеренно. По сути это было вполне безопасно, но только если внимательно следить за траекторией и никуда не торопиться.

Надя шла за мной след в след. Не торопилась, не отставала. Я оглядывался каждые несколько метров — она на месте. Бледная, сосредоточенная, губы сжаты. Мы прошли по главной аллее, по площади с устремленным в небо «Востоком».

Я заколебался, думая, куда нам пойти: направо или налево. Спросил Надю. Она выбрала лево, я не стал спорить.

И вот, наконец, Москвариум. Здание выросло впереди — стеклянное, приземистое, с плавными линиями крыши. Я шагнул на площадь перед ним…

И мир кончился.

Ужас — не то слово. Слово не передавало и сотой доли того, что обрушилось на меня. Словно реальный удар прямо в солнечное сплетение. Дышать — невозможно. Горло сжалось, легкие отказали. Сердце рвануло вверх, застряло в горле, заколотилось так, что я слышал его в ушах. Руки затряслись, ноги приросли к земле. Каждая клетка тела орала одно: бежать. Бежать. Бежать! БЕЖАТЬ!

Там, в глубине леса, таилось нечто. Я не видел его, не слышал, не чуял — но знал. Знал, как знаешь во сне, что за дверью стоит кто-то, кого нельзя увидеть. Знал, что оно ждет. Знал, что если сделаю еще шаг — конец.

Надя закричала.

Животный, срывающийся вопль. Она развернулась и бросилась назад, прямо на комариные плеши, куда угодно, лишь бы подальше от НЕГО. Я перехватил ее руку. Пальцы сомкнулись на запястье — крепко, до боли.

Она рвалась. Дергала руку, выворачивалась, кричала.

— Пусти! Пусти меня! Там… ОНО… я не могу… пусти!

Я не разжал пальцев.

Часть меня — маленькая, холодная, спрятавшаяся где-то за стеной ужаса — понимала: это был не настоящий страх. По нам бил эффект аномалии.

— Надя. — Голос дрожал. — Это не настоящее. Слышишь? Это периметр. Там ничего нет!

Она рвалась. Я держал.

— Мама. Твоя мама в ресторане. Оксана. Ребенок. Ты обещала ей. Обещала, что вернешься! Думай!

Рывки ослабли. Она смотрела на меня — глаза огромные, зрачки на всю радужку, белки красные. Рот открыт, дыхание рваное, свистящее.

— Мы пойдем туда. Вместе. Прямо сейчас.

Она не ответила. Но перестала рвать руку.

И мы пошли.

Первые шаги словно кошмар наяву. Ноги двигались, но каждый шаг требовал ментального усилия, равного прыжку через пропасть. Ужас давил со всех сторон — плотный, вязкий. Сердце пропускало удары, холодный пот тек по спине, пальцы немели.

В какой-то момент я запел.

Не подумав, не выбирая — само вырвалось. Старая песня, которую отец напевал на кухне, когда жарил картошку по субботам.

Мотив простой, слова дурацкие, что-то про дорогу и рассвет. Голос дрожал, срывался, но я пел. Звук собственного голоса — живой, человеческий — отодвигал ужас. Не убирал, не ослаблял, но создавал тонкую перегородку.

Надя подхватила. Через пару секунд — тихо, сбивчиво, попадая мимо нот. Два дрожащих голоса в мертвой тишине парка.

Допели куплет. Второго я не помнил.

— Заходит мужик в аптеку, — сказал я, давясь испанским стыдом через толстый слой ужаса. — Говорит: дайте мне что-нибудь от жадности. И побольше!

Тишина. Потом Надя всхлипнула — не от слез. От смеха. Короткого, судорожного, больше похожего на кашель.

— Это ужасная шутка, — прошептала она.

— Знаю. Твоя очередь.

— Я… — Сглотнула. — Почему программисты путают Хэллоуин и Рождество?

— Почему?

— Потому что Oct 31 равно Dec 25.

Я не понял. Совсем. Но хрюкнул — коротко, через нос, — и этого хватило. Ужас чуть отступил.

Мы шли и несли чушь. Плоскую, глупую, неуклюжую. Пересказывали анекдоты из детства, путали концовки, перебивали друг друга. Голоса дрожали, шутки не складывались, но они работали. В этом аду работало всё, что отвлекало и напоминало о нормальной жизни.

И, наконец, когда мы прошли через ряды зеленых насаждений и добрались до леса, страх отпустил. Разом. Как выключили.

Я стоял, тяжело дыша. Судорога отпускала тело. Мышцы расслаблялись, сердце замедлялось, руки переставали трястись. Рядом Надя — согнулась пополам, в итоге все-таки стошнив желчью. Уперлась ладонями в колени, дышала ртом, часто, шумно.

Я достал из рюкзака несколько гвоздей с бумажками. Бросил вперед — упал нормально. Вправо — нормально. Влево — нормально. Раскидал в разные стороны еще с десяток, на всякий случай, чтобы убедиться, что мы не сбились с курса и не вышли обратно в четвертый периметр. Но нет, все было в порядке.

Центральная зона. Дошли.

###

Орб висел в центре поляны, мерно светясь алым. До его выброса даже с ускорением было еще несколько дней.

Я скинул рюкзак, развязал горловину. Металлолом, уже превратившийся в труху, посыпался на сферу из пакета. Рыжая пыль ложилась на алую поверхность и впитывалась, пропадала без следа.

Надя подошла, высыпала свой пакет. У меня с собой было три, банально потому что металлолом весил все-таки немало для девушки. Крошка таяла на поверхности Орба.

— Подставляй ладони, — сказал я.

Надя протянула руки, сложила лодочкой. Орб, впитав в общем счете два с половиной пакета, дрогнул, просел — и упал ей в ладони. Она охнула от неожиданности, но удержала.

Я отцепил от рюкзака пятилитровую бутыльс широким горлышком. Подставил. Надя аккуратно опустила Орб внутрь — он почти идеально проскользнул в горлышко, стукнул о дно. Алый свет заполнил пластик изнутри, стенки окрасились розовым.

Поставил бутыль на землю и сел рядом.

Через минуту на поверхности Орба выступила первая капля. Густая, темно-алая, тяжелая — скатилась по сфере, стекла на дно и растеклась тонкой пленкой. Эссенция.

Вторая капля. Третья. Медленно, лениво, с паузами в несколько секунд.

Я смотрел на бутыль минут пять. Темп не менялся. Капля за каплей, ровно, без ускорения. Похоже, тут процесс остался прежним — ускорение Века Крови не тронуло физику Орбов.

— У нас есть три часа, — сказал я. — Может, четыре. Пока наполнится.

Надя села рядом, обхватив колени.

— И что мы будем делать?

— Тренироваться. Вернее, будешь учиться, как тренироваться.

Она немного недоуменно подняла бровь.

В книгах не было описания метода тренировок единственного Абсолюта-Ментата планеты — Француза Поля Сартра (это вроде как был псевдоним). Однако я знал о методе, что использовала Ирина Даргалова — сильнейший ментат в России, остановившаяся в шаге от Абсолюта, на пике уровня Сущности.

Суть его была в следующем. Нужно было сделать два надреза на обеих ладонях. На одной руке активировать магию разума. На другой — оставлить кровь чистой, без маны. Потом сложить ладони, чтобы кровь смешалась и мана просочилась из одной руки в другую. После этого ненадолго, но магия по свойствам Сигиллии начнет водействовать на самого мага.

Дальше нужно было синхронно выполнять два противоположных действий. С одной стороны стараться как можно больше усилить воздействие, но с другой нужно было научиться отсекать его от своего разума максимально быстро и резко.

При определенной схеме протекания маны внутри тела это формировало нечто наподобие вихря энергии, который значительно ускорял освоение магии, а само по себе выполнение двух противоположных действий одновременно было идеальной тренировкой контроля.

Объяснив ей общий принцип, а также, как помнил и понимал, описав необходимую траекторию маны в теле, я оставил ее с этим знанием, а сам закрыл глаза и ушел в себя. Пока что она не сможет ничего применить на практике, но достаточно будет того, что она будет думать про это и запомнит принцип.

А меня ждал резонанс. Направил поток в левую ладонь, надрезал кожу — неглубоко, ровно столько, чтобы выступила капля. Пламя вспыхнуло над пальцами, горячее, яркое, продержалось секунду и погасло. Переключился. Сигиллия. Второй поток маны, капля крови на правой руке, сигилл — «твердость», простая геометрия из двух пересекающихся линий. Загорелся, погас.

По очереди. Огонь — сигилл — огонь — сигилл, не торопясь и с как можно более долгим и большим перекрытием пиков, чтобы экономить энергию и кровь.

Но через час я все равно открыл глаза и понял, что сдаю.

Руки тряслись. Не от холода — от пустоты. Тело выработало ресурс, мана текла тонким ручейком, резонанс давался с натугой. На чистом упрямстве долго не протянешь.

Посмотрел на бутыль. Эссенции набралось меньше трети — темно-алая жидкость покрывала дно, густая, маслянистая. Орб продолжал сочиться.

Это был яд для обычного мага. Но я уже пробовал, и тогда выдержал. А роскоши просто сидеть и ждать у меня уже не было.

Открутил крышку, наклонил бутыль, перелил немного эссенции на ладонь. Тяжелая, теплая, с медным блеском. Поднес к губам.

— Сергей? — Надя. — Ты что делаешь?

— Пью.

Глоток.

Эссенция скользнула по горлу. Тепло разлилось по пищеводу, мягкое, обволакивающее. Глоток горячего бульона в мороз. Секунда. Две.

Потом внутренности взорвались.

Кишечник, печень — всё горело. Я согнулся пополам, уперся руками в землю. Пальцы вцепились в траву, выдрали комья земли. Дыхание — частое, поверхностное, рваное. Пот хлынул разом — пропитал футболку, воротник, волосы. Голова кружилась, перед глазами плыли круги — красные, желтые, белые.

Мана бурлила. Переполняла тело, давила, искала выход. Каждый капилляр вибрировал, каждый нерв звенел.

Я постарался успокоиться и хотя бы немного направить процесс.

Послал излишки в руки, в порезы на ладонях. Резонанс — огонь. Пламя вспыхнуло — ярче, злее, чем раньше. Погасло. Сигилл — на земле перед коленями, «разрыв», острые линии. Вспыхнул белым, погас. Снова огонь. Снова сигилл. Мана выплескивалась с каждой активацией, и боль отступала — не уходила, но переставала рвать.

Огонь. Сигилл. Огонь. Сигилл. Трава вокруг дымилась, земля почернела от выгоревших знаков.

Минут через двадцать выпрямился.

Мокрый. С ног до головы — пот, кровь, грязь. Руки тряслись, но мелко, терпимо. Голова болела тупо, ровно, без пульсации. Мана улеглась — ровный поток, без рывков.

Отходняк явно был мягче, чем в прошлый раз. Не идеально, но достаточно, чтобы продолжить тренировку.

Вытер лицо рукавом. Поднял глаза — Надя сидела в трех метрах и смотрела так, будто увидела, как человек воскрес.

— Всё в порядке, — сказал я.

Она не поверила. Это читалось по лицу. Но промолчала.

Тренировался еще час. Резонанс, огонь, сигиллия — по кругу, экономя кровь, выжимая максимум из каждой капли. Потом выпил снова. Еще двадцать минут мучений, еще час тренировок.

Третий глоток — перед самым заполнением бутыли. Чтобы накопить энергии на дорогу назад. Когда оклемался, бутыль как раз почти наполнилась.

Эссенция стояла прямо вровень с горлышком — темно-алая, густая, непрозрачная. Орб всплыл, покачивался на поверхности поплавком. Тусклый, потухший — отдал всё, что мог.

Аккуратно выудил его двумя пальцами. Протянул Наде.

Она взяла обеими руками. Держала перед собой, смотрела — не моргая, не дыша. Алый отблеск ложился на бледные щеки, на сжатые губы.

— Будет больно, — сказал я. — Очень. Орб перестроит тело изнутри. Не сопротивляйся. Не паникуй. Просто терпи. Ты уверена, что хочешь этого? Я не беру обратно своих слов о том, что без магии выжить будет очень сложно, но магия принесет свои проблемы, ты уже должна была понять.

Подняла глаза. Посмотрела на меня. Сглотнула.

Кивнула.

И отправила Орб в рот.