Экран телефона плыл перед глазами. Буквы прыгали, строчки сливались — я моргнул, протер экран рукавом, перечитал последний абзац эпилога.

Перечитал еще раз.

Пальцы дрожали. Не от холода — холод я давно перестал замечать. Дрожали сами по себе, мелко, противно, по-стариковски.

Выброс. Не через несколько часов. Не через час. Ускорение Века Крови — в десять раз. Все сроки, которые я рассчитывал по книге, все аккуратные прикидки — в мусор. Орб рванет с минуты на минуту.

Я сунул телефон в карман и побежал.

Ни слова. Просто вскочил и рванул туда, где, по моим расчетам, должен находиться центр. Ветки хлестали по лицу.

— Серег! — голос Витьки за спиной. — Серег, ты куда⁈

Я махнул рукой — за мной. Не оборачиваясь, не сбавляя хода. Ноги проваливались в грязь, корни цепляли за подошвы, но я бежал, потому что если не добегу — всё зря. Весь путь, вся подготовка, все эти часы через периметры — зря. Мы умрем первыми, а потом и все в пансионате.

Сзади затрещали ветки — двое, тяжело, напролом. Нагоняют.

Витькина рука вцепилась мне в плечо, дернула назад. Хватка — тиски.

— Стой. Что случилось?

Я не остановился. Перехватил его руку, скинул с плеча, продолжил двигаться, только чуть медленнее — хрипел, воздуха не хватало, сказывалась усталость.

— Выброс, — выдохнул, не поворачивая головы. — С минуты на минуту.

Витька замолчал. Только хруст веток, тяжелое дыхание, скрип снега — теперь через подлесок ломились уже трое.

Через минуту Олег, откуда-то справа, все-таки спросил:

— Какой выброс? Ты же говорил — часы…

Я не ответил. Не хватало сил объяснять. Не хватало времени.

Деревья расступились.

Поляна. Метров двадцать в поперечнике, залитая лунным светом. В центре — Орб.

Висел на уровне груди, алый, размером с детский кулачок. Пульсировал. Быстро, неровно — вспышка, пауза, две вспышки подряд, пауза короче, три вспышки, потом снова одна. Сердце, которое сбивается с ритма. Сердце перед остановкой.

Я видел такое описание в книге. Знал, что это значит.

— Пакеты! — голос сорвался на крик. — Ржавчину доставайте! Всё, что есть!

Витька среагировал первым — рванул молнию на рюкзаке, выхватил пакет, разорвал зубами. Олег секундой позже — возился с застежкой, пальцы не слушались, наконец справился.

Я достал свой, надорвал по шву. Бурая пыль просыпалась на ладони, забилась под ногти, запах окалины ударил в нос — сухой, железистый, царапающий горло.

Мы сыпали. Втроем, с трех сторон. Ржавчина летела на алую поверхность и пропадала — впитывалась мгновенно, без следа, сфера пила ее. Поверхность Орба шла рябью в тех местах, где металлический прах касался ее, темнела на долю секунды и снова наливалась алым.

Пульсация не замедлялась.

Быстрее. Ярче. Промежутки между вспышками сжимались, свет бил по глазам, заставляя щуриться. Жар нарастал — Орб раскалялся, воздух вокруг него дрожал, как над асфальтом в июле.

Не успевали.

Мысль — простая и ясная. Даже если высыпать всё разом — каждый грамм, каждую крупинку — это минута. Две. А выброс наступит уже через считанные секунды. Я видел, как пульсация ускоряется, и понимал: не хватит. Физически не хватит времени.

Руки замерли. Ржавчина сыпалась между пальцев, тяжелая, шершавая.

Я посмотрел на свои ладони. Бурые от пыли, с потрескавшейся кожей, с въевшейся грязью под ногтями.

Ихор.

Мысль пришла не словами — скорее ощущением. Перерожденная кровь. Ускорение практики. Если мое тело действительно изменилось, если ихор сделал то, что описывалось в книгах, — я смогу принять Орб напрямую. Сделать то, что для обычного человека — самоубийство.

— Серег, ты что…

Руки обхватили сферу. Жар обжег ладони — не огненный, другой, глубинный, ток по оголенному проводу. Пальцы свело, мышцы предплечий окаменели, но я держал. Поднес к лицу и сунул в рот.

— Нет! — Витькин крик откуда-то далеко, из другого мира.

Орб лег на язык. Вкус — медь, раскаленная медь и что-то еще, чему нет названия. Горло обожгло, пищевод, желудок — жидкий огонь хлынул внутрь, растекся по телу, добрался до кончиков пальцев за одно сердцебиение.

Мир взорвался болью. Колени подкосились. Я рухнул на землю. Иголки кольнули щеку, но это было так далеко, так неважно по сравнению с тем, что творилось внутри.

Орб не успел активироваться и теперь требовал жертву от меня. Моей кровью.

Ихор тянуло наружу, вытягивало из сосудов, из капилляров, из каждой клетки. Будто тысячи крошечных крючков впились изнутри и тянули, тянули, тянули. Жилы на шее вздулись, кожу на руках покалывало, под ней словно двигалось что-то живое.

Но ихор сопротивлялся.

Перерожденная кровь цеплялась за стенки сосудов, за мышечные волокна, за сердце. Не отпускала. Каждый рывок магии наталкивался на упругую, злую силу, которая отбрасывала его назад. Два потока внутри — один тянет наружу, другой держит. Тело между ними — тряпка, которую рвут с двух сторон.

Я открыл рот, но вместо крика вышел хрип. По лбу текло — горячее, густое. Провел рукой — красное. Кровавый пот выступил на висках, на шее, пропитал воротник.

Неожиданно все прекратилось. Похоже, Орб, уже неплохо подкормленный ржавчиной, съел достаточно и теперь лишь подзакусил моей кровью на десерт. Вот только это был только первый акт.

Внутри столкнулись две магии.

Огонь — привычный, почти родной. Но новая сила — чужая, холодная, агрессивная — ломилась внутрь, пытаясь занять то же пространство. Они не совмещались. Два магнита одним полюсом — отталкивали друг друга, и каждое столкновение отзывалось в теле судорогой.

Организм отвергал новое. Первая магия не стабилизировалась до конца, и вторая не находила места. Конфликт рвал изнутри — мышцы сводило, суставы хрустели, позвоночник выгибался дугой.

«Я умираю».

Мысль — спокойная. Просто констатация факта. Тело разваливалось, сознание уплывало, темнота по краям зрения сгущалась, наползала. Лицо Витьки мелькнуло надо мной — рот открыт, глаза белые, руки тянутся, но не касаются.

Но потом ихор все-таки сделал свое.

Перерожденная кровь, пропитавшая каждую клетку, каждое волокно, — будто сжалась. Удар — резкий, внутренний, от солнечного сплетения во все стороны разом.

Ихор под давлением чужой магии сжал ману пламени, вплавил к кости, мышцы, ткани. А потом обхватил чужую магию, стиснул еще сильнее и отправил внутрь. Не уничтожил — принял. Заставил тело впустить то, что оно отвергало.

Боль не ушла. Но изменилась.

Из рвущей, ломающей — в тягучую, глубокую, как после запредельной нагрузки. Не разрушение — перестройка. Что-то внутри сращивалось, находило новую конфигурацию. Огонь и чужая сила перестали отталкиваться. Сплелись. Нашли баланс.

Конфликт исчерпался.

Я лежал лицом в землю. Пахло кровью и мокрой хвоей. Где-то далеко, на самом краю слышимости, Витька звал меня по имени.

Темнота накрыла с головой.

###

Тряска. Мерная, тупая, отдающая в затылок при каждом шаге.

Сперва я не понимал, где нахожусь. Темнота, запах хвои и пота, чье-то тяжелое дыхание прямо под ухом. Щека прижата к чему-то теплому и жесткому. Спина. Меня несли на спине.

Витька. Узнал по запаху — пот, дешевый дезодорант, выветрившийся часов десять назад, и что-то еще, терпкое, незнакомое.

Я попытался сказать «опусти», но горло выдало сиплое мычание. Язык не слушался, распухший, шершавый, как наждачка. Дернулся, пытаясь сползти, — руки не держали, пальцы скребли по ткани куртки.

Витька остановился.

— Серег? — голос хриплый, севший. — Очнулся?

Я замычал снова. Сошло за «да».

— Олег, стой. Он в себе.

Витька присел, осторожно спустил меня с плеч. Прислонил спиной к стволу.

Кора впилась в лопатки сквозь куртку — сосна, шершавая, чешуйчатая. Я сидел, привалившись затылком к дереву, и пытался дышать. Воздух входил с трудом — легкие забыли, как это делается.

Тело — свинец. Руки, ноги, шея — всё весило втрое больше обычного. Я поднял ладони к лицу. Бурые разводы, засохшая кровь в трещинах кожи, под ногтями.

— Что это было? — Витька присел на корточки передо мной. — Ты схватил эту хрень, засунул в рот и вырубился.

Олег стоял чуть поодаль, руки в карманах, плечи подняты к ушам. Молчал, но смотрел в упор.

Я сглотнул — горло отозвалось болью, терпимой.

— Сколько времени прошло? — голос вышел скрипучий, чужой.

— Четыре часа, — сказал Витька. — Мы тебя дотащили до границы тьмы. А потом, где-то час назад, она… пропала. Просто исчезла. И мы потащили дальше.

Я оглянулся. Лес. Обычный лес. Ни тьмы, ни воды. Какая-то птица возилась в ветках — шорох, хруст, тихий стрекот.

Аномалия исчезла. Периметры стерлись. Выброса не будет.

Люди в пансионате живы. Нина жива.

Я выдохнул — длинно, до конца, до пустоты в легких. Пар повис в холодном воздухе и растаял.

— Надо идти, — сказал я.

— Куда идти? — Витька нахмурился. — Ты еле дышишь. Посиди хоть полчаса.

— Нет времени.

Слова вышли сами. Будто бы даже привычные.

Я уперся ладонями в ствол, подтянулся. Кора обожгла кожу, колени тряслись, но ноги держали. Еле-еле, на одном упрямстве — но держали.

Витька подхватил под левую руку, Олег — под правую. Молча, без лишних слов. Мы двинулись в сторону пансионата — медленно, неровно, спотыкаясь о корни и проваливаясь в снег. Но шли.

Минут через двадцать я вспомнил о том, что успешно поглотил Орб и полез в карман. Нож — складной, маленький — нашелся на месте. Раскрыл одной рукой, придержал лезвие зубами, перехватил.

— Ты чего? — Олег покосился.

— Проверяю кое-что.

Надрезал подушечку указательного пальца. Привычное движение — я уже столько раз это делал, что боль стала фоновой, почти незаметной. Тонкая линия, капля крови — темная, густая, с медным отблеском.

Закрыл глаза.

Внутри — два потока. Огонь — привычный, теплый, пульсирующий где-то в районе солнечного сплетения. Я знал его, чувствовал его границы, умел направлять. А рядом — второй. Холоднее, плотнее, с металлическим привкусом на границе восприятия. Чужой, но уже не враждебный. Прижившийся.

Я направил второй поток в каплю на пальце.

И голову затопило.

Символы. Десятки, сотни — вспыхивали перед внутренним взором, как страницы каталога на бешеной перемотке. Дуги, точки, пересечения линий, спирали, углы — каждый со значением, с весом, с назначением.

Не слова — знание. Кто-то вложил в мозг готовую библиотеку и дал к ней доступ. Причем писать их буквально — водить пальцем, выводить линии — было не нужно. Достаточно выбрать. Кровь сама примет форму.

Я выбрал «пламя». Простой символ, базовый — несколько пересекающихся дуг и три точки.

Капля на пальце дрогнула. Стянулась, вытянулась, разделилась на тонкие нити — и сложилась в крошечный знак. Алый, четкий, с острыми краями. Завис над подушечкой пальца, мерцая тускло, едва заметно, а потом ярко вспыхнул пламенем.

Это была школа Сигиллии.

Начертание кровью символов, каждый из которых нес свое свойство: усилить, защитить, ударить, изменить. Чем сильнее маг, тем больше сигиллов он способен начертить одновременно, тем мощнее их совокупный эффект.

Но я — полукровка. Второго Орба Сигиллии я уже не поглочу, так что один сигилл за раз. Потолок, который не обойти и не перепрыгнуть.

Чистокровные маги могли плести из сигиллов целые преложения, комбинировать эффекты, создавать совершенно невероятные виды магии. А я — нет.

В обычных условиях это означало если не приговор, то статус ущербного — точно. Но у меня был резонанс.

Умножение эффекта через точное попадание в ритм маны. Она не привязана к типу магии. Даже если я смогу написать только один сигилл, благодаря резонансу его силы будет более чем достаточно.

И, кстати, еще ведь был глиф. Костяная пластина, которую Витька вытащил из аномалии для бандитов. Тогда я не мог ее прочесть. Теперь — смогу. Смогу понять, что за символ на ней выбит и для чего он нужен.

— Всё в порядке? — Витька смотрел на мою руку, на каплю, сложившуюся в знак.

— Всё нормально, потом расскажу.

Мы пошли дальше.

Первый час я висел на Витьке с Олегом. Ноги переставлялись, но вес держали едва-едва. Молчали. Только хруст веток и тяжелое дыхание на троих.

Второй час стало легче. Не сразу, а постепенно — будто кто-то медленно выкручивал регулятор сложности обратно. Мышцы слушались чуть лучше, голова соображала чуть яснее, свинец в теле таял — не до конца, но ощутимо.

Ихор, получивший вторую магию, работал быстрее. Не просто латал раны — питал, восстанавливал, заставлял тело собираться заново.

Перерождение крови явно было верным решением. Без него я лежал бы сейчас на той поляне. Мертвый.

Через два с лишним часа я отстранился от Витьки. Шаг. Другой. Третий. Ноги дрожали, но держали. Витька шел рядом, готовый подхватить, но не лез.

А потом пришел голод.

Не тот, что бывает, когда пропустишь обед. Другой. Животный, выкручивающий, сосущий изнутри. Черная дыра в желудке, тянущая из тела последние крохи энергии. Ихор требовал топлива — калорий, белка, жира. Всего и сразу. Он восстанавливал тело на голодном баке, и организм орал от этого так, что в глазах темнело.

Я остановился, скинул рюкзак. Руки тряслись, пока расстегивал карман. Эликсиры — три бутылочки — все, что у нас осталось.

Первую выпил залпом. Металлический вкус, тепло в желудке, знакомое покалывание в венах — кровь и мана восполняются. Вторую. Третью.

Голод не ушел. Эликсир делал свое — латал кровь, подпитывал ману. Но еду не заменял. Тело требовало мяса, жира, углеводов — настоящих, плотных, тяжелых. Того, что можно сжечь и превратить в энергию для мышц и костей.

Тем не менее, животную почти что панику от недостатка еды я смог подавить. Сунул пустые бутылочки в рюкзак, закинул его на плечо. Лямки привычно впились в плечи.

— Идем, — сказал я и пошел дальше, стиснув зубы.

К полудню мы вышли к месту, где оставили вещи перед третьим периметром.

Рюкзаки лежали там, где мы их бросили, — у раздвоенной сосны, прикрытые лапником. Одежда внутри сухая, холодная, но сухая. Я стянул гидрокостюм — неопрен присох к коже, отдирался с мерзким чавканьем, оставляя красные полосы на бедрах и икрах. Натянул штаны, куртку. Чистая ткань легла на тело так мягко, что я на секунду замер, прикрыв глаза. После нескольких часов в резине — шёлк.

Телефон. Обычный, мой — сел в ноль, черный экран, кнопки мертвые. Сунул обратно и достал второй. Магический. Экран вспыхнул ровным светом, заряд — сто процентов. Как и при первом включении. Автор не соврал: эта штука будет работать всегда и везде.

Убрал во внутренний карман, ближе к телу.

— Двинули, — сказал я.

Лес редел. Сосны расступались, подлесок мельчал, снег под ногами сменялся жухлой травой с проплешинами наледи. Впереди, сквозь поредевшие стволы, проступили крыши — пансионат. Длинные двухэтажные корпуса, детская площадка, парковка.

Мы дошли до ворот.

Пусто. Ни людей, ни движения. На лавочке у дорожки — куртка, женская, светлая, брошенная как попало, рукав свисал до земли. Дальше — раскрытая книга в траве, страницами вниз, корешок переломан. Чья-то спортивная сумка валялась посреди дорожки, из нее высыпались вещи — полотенце, шлепки, бутылка воды.

У ворот стоял охранник. Мятая форма, куртка расстегнута, руки в карманах. Глаза красные, воспаленные, под ними — синева бессонной ночи. Он посмотрел на нас без интереса — так смотрят, когда уже насмотрелись и перестали удивляться.

— Что тут произошло? — спросил я.

Охранник пожал плечами.

— А хрен его знает. Люди с утра назад в себя приходить стали. Кто где лежал — там и очнулся. Кто на дорожке, кто в номере, кто в машине. Никто ничего не помнит. — Он потер глаза тыльной стороной ладони. — Сначала думали — отравление. Потом кто-то сказал — газ. Ну и понеслось. Бабы в истерику, мужики орут, дети ревут.

— Скорые вызывали?

— Вызывали. — Хмыкнул. — Приезжали через раз. Когда приезжали — грузили по двое-трое на одни носилки. Говорят, вызовов по всей Москве и области столько, что бригад не хватает. Какая-то чертовщина творится, не только у нас.

Я кивнул. Витька и Олег стояли рядом, молчали.

Ускорение уже пошло. Век Крови шел по новым правилам, и мир об этом уже начал узнавать. Хорошо по крайней мере, что в самом пансионате была только одна смерть. Какая-то бабуля умерла, так как заснула в джакузи на СПА-процедурах. Все остальные постояльцы разъехались, либо своим ходом, либо на скорых.

Мы двинулись по дороге от пансионата.

Машины. Те самые, которые мы видели по пути сюда, — вдоль обочины, на парковке, на грунтовке. Брошенные, с распахнутыми дверями, с погасшими фарами. Я заглядывал в каждую.

Пусто. Пусто. Детское кресло на заднем сиденье, рядом — пакет с соком, трубочка торчит. Пусто. Женская сумочка на пассажирском, ключи на коврике. Пусто.

В шестой машине — серебристый седан, окна запотевшие — мужчина. Пристегнут ремнем, голова упала на грудь. Руки на коленях, расслабленные. Не спит. Мертв.

Я отвел взгляд и пошел дальше.

Очередная тачка. Темно-синяя, бампер мятый, на крыле царапина. Дверь водителя приоткрыта. Заглянул внутрь — салон пустой, на приборной панели пыль, в подстаканнике — бумажный стаканчик из-под кофе. И ключи. В замке зажигания, с брелоком в виде футбольного мяча.

Я остановился. Посмотрел на салон, на руль, на стрелку бензина — почти полный бак. Секунду постоял так, потом открыл дверь шире и сел за руль.

— Ты что делаешь? — Витька подошел к окну, уперся рукой в крышу.

— Садитесь.

— Серег, это кража. Натуральная, тупая кража.

Я посмотрел на него. В упор, не моргая.

— Через пару дней брошенные машины будут стоять по всему городу. И никому до них дела не будет. Время — единственное, что мы не можем терять. Сейчас — не можем.

Витька молчал. Желваки ходили под кожей. Потом отступил от окна, обошел машину и открыл заднюю дверь.

Олег сел рядом со мной, на пассажирское. Пристегнулся молча.

Двигатель схватился с пол-оборота. Я выжал сцепление, включил первую, тронулся.

Дорога на Москву была почти пуста. Встречные попадались через километр, через два — редкие, одинокие, несущиеся на скорости. Я держал под сотню, вжимая педаль. Мотор гудел ровно, асфальт стелился серой лентой в свете дня.

Витька молчал на заднем сиденье. Олег смотрел в окно — мимо проносились поля, заправки, указатели.

Я достал телефон, порылся в ящике между сиденьями. Удачно, нашлась зарядка. Вставил. Когда через пару минут включился, первым же делом набрал Нину.

Гудки. Длинные, пустые, мертвые. Раз, два, три, четыре. Сбросил, набрал снова. Механический голос — ровный, равнодушный: «Абонент временно недоступен. Попробуйте позвонить позже».

Набрал ее маму. То же самое. Мужа. Тишина, потом короткие гудки.

Убрал телефон в карман. Пальцы сжали руль так, что побелели костяшки.

Линии перегружены. Дело в этом Тысячи людей по всей Москве сейчас делают то же самое — набирают, слушают гудки, набирают снова. Скорая, полиция, МЧС — всё забито, всё захлебнулось.

Она дома. Они уехали, как только очнулись. Она уже дома, заваривает чай, пытается осмыслить произошедшее.

Я не мог себе позволить думать о других вариантах. Как минимум потому, что я не мог сейчас тратить драгоценные часы, чтобы ехать выяснять ее состояние. Мы предотвратили выброс, вывели всех из сна. Дальше, хотелось надеяться, они справятся сами.

Я вдавил газ в пол. Стрелка спидометра поползла к ста тридцати.