«Первый шторм накрыл побережье Шанхая без предупреждения. Небо треснуло, как фарфоровая чаша, и из разлома хлынул свет — не солнечный, не лунный, а свет иного мира, в котором было рождено всё, чего человечество боялось тысячелетиями. Стальнов стоял на берегу и смотрел, как город, возведённый человеческими руками, исчезает в чреве шторма — поглощённый, впитанный, принятый новым миром как часть собственной плоти. И он понял, что войны не будет. Потому что война предполагает равных. А перед ним стоял не враг. Перед ним стояла стихия».

Я помнил этот отрывок из книги наизусть. И вот, то же самое произошло вокруг меня самого.

Я стоял и смотрел в окно. А за окном стояли деревья. Гранитные.

Стволы — серые, с розоватыми прожилками полевого шпата, толщиной с железнодорожную цистерну. Кора — не настоящая кора, а рельеф из наслоений минеральных пластов, шершавый, изломанный, с трещинами, из которых сочился тусклый зеленоватый свет. Ветви — известняковые, светлые, матовые, расходились на высоте пятого этажа и уходили вверх, в переплетение каменных крон. Где-то на уровне десятого — кроны смыкались, образуя свод, через который пробивался свет. Мутный, как сквозь матовое стекло.

Высота ближайшего дерева — метров сорок. Следующее — ещё выше. Между ними — каменные лианы, тянущиеся от ствола к стволу, толщиной с мужскую руку, из чёрного эбонита, гладкие, блестящие. И они шевелились. Медленно, едва заметно, но шевелились — тянулись к свету, закручивались, меняли форму.

Эпицентр, если верить аналитическим глифам — в трёх километрах от ресторана. Все произошло за считанные минуты. После появления ядра шторм, выплеснувшись из него, захватил окружающие территории с огромной скоростью, превратив порушенный, но все-таки еще легко читаемый городской пейзаж в хаос каменных джунглей.

Глифы защиты, наложенные на ресторан ещё четыре месяца назад и регулярно обновлявшиеся, сработали на славу. Во-первых, хотя обычно неорганика полность заменялась биомом шторма, здание осталось не только целым, но и почти неизменным. Только из стен кое-где проросли мелкие каменные веточки. А благодаря маскировке каменные звери не нападали и в принципе не обращали на дом внимания, воспринимая его, вероятно, как очень уродливое дерево. Как камень среди камней.

За полгода мы прошли много десятков аномалий. Тренировались каждый день. И готовились мы именно к штормам, как к главной угрозе Века Крови. Это был первый наш шторм, один из первых в принципе. Но план был давно готов.

###

Сборы заняли сорок минут.

Mise en place. Каждый — на своём месте, каждый — со своей задачей.

Витька — в жилой зоне. Перчатки Антея, добытые еще в первые дни Века Крови — на руках: чёрная кожа, усиленная костяными пластинами, по швам — бурые прожилки, будто перчатки сшиты из живой ткани. Помимо них он носил еще несколько артефактов, но Перчатки остались его любимым оружием. Кожа на его предплечьях чуть потемнела, уплотнилась, приобрела тот специфический матовый оттенок, который я научился узнавать как признак активной Кровавой Брони.

Олег — за барной стойкой, перед ним — два глиняных горшка с землёй, принесённые из теплицы на крыше. Руки над горшками, пальцы растопырены, глаза закрыты.

Из горшков неторопливо лезло нечто. Стебли — толстые, тёмно-зелёные, мясистые. Они сплетались, уплотнялись, обрастали листьями и шипами. В первом горшке — два растительных тигра, размером с крупную собаку. Во втором — медведь, чуть больше, приземистый, бочкообразный. Все трое — автономные создания Олеговой биомантии, подпитываемые его кровью, способные действовать самостоятельно на расстоянии до полукилометра.

Олег порезал палец — кровь капнула на лбы зеленых зверей, пробуждая их от небытия. Тигры дёрнулись, подняли головы из переплетённых лоз, раскрыли пасти, усеянные шипами. Медведь тяжело поднялся на четыре лапы, скрипнул стеблями.

— В каменном биоме от меня толку мало, — бросил он, не открывая глаз. — Местная флора на биомантию не реагирует.

— Зато твои звери работают, — сказал Витька, застёгивая наручи. — А больше от тебя и не надо.

— Спасибо, утешил.

Надя — в углу зала, у окна. Лицо сосредоточенное, глаза прикрыты. Она проверяла радиус действия иллюзий. Воздух перед ней подрагивал, как над горячим асфальтом. На секунду я увидел фигуру — огромную, тёмную, с горящими глазами — и тут же она исчезла. Надя открыла глаза, кивнула сама себе.

Лиза сидела на стуле, перед ней — прямоугольник пустоты в воздухе размером с небольшой чемодан. Руки двигались внутри, перекладывая, группируя — медикаменты, верёвки, сигнальные ракеты, запасные ножи. Она была нашим носильщиком, впрочем, ее эта роль нисколько не тяготила.

Я тоже не отставал, проверяя свой инвентарь.

Хранилища разного размера. Нож с сигиллом «остроты» — в ножнах на поясе. Набор специй. Три фляги эликсира. Две — кровокофе. Бинты. Верёвка.

— Готовы? — спросил я, выходя из кухни.

Витька встал. Тигры и медведь подошли к дверям, стуча по полу деревянными лапами. Надя накинула куртку. Лиза закрыла Лакуну — щель в пространстве беззвучно схлопнулась.

— Готовы.

###

Первый шаг за порог ресторана — и мир сдвинулся.

Не резко, не болезненно. Как будто кто-то подкрутил настройки реальности — чуть-чуть, на полградуса. Так проявляло себя характерное для большинства штормов искажение пространства. Три километра до эпицентра глифы показывали по меркам реального мира. Сколько нам придется идти туда внутри шторма — большой вопрос.

Температура — плюс десять, может чуть ниже, в начале зимы — вполне комфортно. Воздух — сухой, минеральный, с привкусом каменной крошки. Запах — как в старом карьере.

Звуки: каменный скрип — где-то наверху ветви тёрлись друг о друга, и звук был такой, будто великан медленно проводил наждачной бумагой по мрамору.

И все это казалось неправильным. Не враждебным — неправильным. Углы, под которыми ветви отходили от стволов, не подчинялись гравитации. Расстояния менялись, если сместить взгляд. Каменные лианы росли не вверх, а в стороны, потом заворачивались петлями и уходили вниз, в почву — если это можно было назвать почвой. Под ногами была не земля. Мелкий гравий, песчаник, спрессованная минеральная крошка, но при этом мягкая, пружинящая, как хвоя.

Я остановился у ближайшего ствола. Протянул руку, коснулся коры.

Гранит. Холодный, шершавый, с острыми гранями кристаллов под пальцами. Но дерево состояло далеко не только из одного гранита. Я чувствовал это через трансмутацию — камень откликнулся, как откликается тесто, когда его берёшь в руки. Структура, плотность, состав — всё легло на ладонь потоком информации. Кремнезём, слюда, полевой шпат, вкрапления кварца.

Олег встал рядом. Положил ладонь на тот же ствол. Постоял секунду. Убрал руку.

— Да, как и думал. Ничего, — сказал он.

— Ну и дела, — хмыкнула Лиза.

Олег покачал головой, но промолчал. Я видел, как дёрнулся его кадык — проглотил то, что хотел сказать. Для биоманта, привыкшего к тому, что любое растение — инструмент, любой стебель — союзник, оказаться в мире, где вся флора каменная и глухая к его магии — было как повару оказаться на кухне без ножей.

Но его звери работали. Два тигра, после выхода из ресторана выросшие до вполне тигриных размеров, бесшумно скользнули вперёд по каменному гравию — зелёные тела на сером фоне, яркие, как сорняки на бетоне. Медведь, вымахавший до размеров внедорожника, пошёл правее, тяжело переваливаясь на растительных лапах.

— Хотя бы разведкой займусь, — тихо сказал Олег. Глаза полуприкрыты — считывал информацию от зверей. — Впереди чисто. Пока.

Мы двинулись.

###

Через каменные джунгли — гранитные стволы, известняковые ветви, эбонитовые лианы, мы шли уже полчаса. Ландшафт не менялся, но масштаб нарастал: деревья становились выше — сорок метров, пятьдесят, шестьдесят.

Кроны смыкались плотнее, свет тускнел. Гравий под ногами уступал место сплошным плитам песчаника с прожилками чего-то зеленоватого — может, малахит, может, нечто, чему в нормальной геологии и названия не было.

Олег почувствовал их первым. Замер, поднял кулак — стоп.

— На деревьях, — прошептал он. — Наверху. Штук пятнадцать. Нет… ближе к двадцати.

Я посмотрел вверх. Ничего. Каменные ветви, тёмные пятна листвы из сланца, тусклый свет. Потом одно из пятен шевельнулось.

Они сидели на ветвях — неподвижные, сливающиеся с камнем. Серые тела из гранита, длинные руки, мощные челюсти. Лица — отдалённо напоминающие мандрилов, только без красок: серые, с выступающими надбровными дугами из кварца. Зубы — я увидел, когда один из них раскрыл пасть — из чистого горного хрусталя. Прозрачные, острые, длиной с палец.

Каждый — размером с крупного медведя. Не такого крупного, как древесный мишка Олега, но все-таки очень немаленькие.

Координированная атака началась без предупреждения. Три обезьяны прыгнули одновременно — с разных деревьев, с разных углов. Ветви скрипнули под их весом и каменные тела пронеслись вниз.

— Надя!

Она уже работала. Воздух перед стаей сгустился, и из ничего возникла фигура — огромная, раза в три больше любого из мандрилов. Чёрная, с горящими глазами, с пастью, полной огня.

Но не просто иллюзия — Надя явно наложила Страх, скорее всего подкрепив еще одной скрытой магией. Так работала синергия: фантом, который не только выглядел ужасающе, но и давил на разум, на инстинкты, на древнюю, досознательную часть мозга, которая командовала «беги».

Половина стаи сорвалась с ветвей и ринулась прочь. Раздался грохот каменных тел по стволам, треск ломающихся веток. Десяток обезьян исчез за секунды — растворился в каменных джунглях, унося с собой панику.

Остались восемь. Самые крупные, самые тяжёлые. Не было понятно, если ли у этих каменных монстров разделение по полам, но по инерции представлялось, что это — доминантные самцы стаи с буграми мышц из базальта и гребнями из обсидиана вдоль хребтов. Фантом их не пронял — они смотрели на него красными глазами из гранатовых кристаллов и скалили хрустальные зубы.

Витька шагнул вперёд. Кровавая Броня, скорее всего плюс Усиление, вероятно, плюс Кровавая Ярость. Кожа потемнела до цвета старой меди, мышцы вздулись, каждое движение стало тяжёлым, мощным. Перчатки Антея полыхнули бурым — костяные пластины налились цветом, будто впитывая кровь из воздуха.

Первый самец прыгнул. Витька перехватил его в полёте — руки вошли в каменную грудь, как в глину. Хруст, треск — и самец рассыпался кусками, разлетелся обломками гранита, а Витька остался стоять посреди каменного крошева, стряхивая с Перчаток пыль.

Двое следующих атаковали одновременно. Он развернулся, присел, и ударные волны Взрыва Крови вырвались из его кулаков, сначала в одного, потом во второго. Обезьяны отлетели на пять метров, врезались в стволы. Один рассыпался. Второй — треснул, но встал, поковылял обратно.

Олеговы тигры ударили с фланга. Зелёные тела на сером камне — контраст, от которого резало глаза. Живые лианы впивались в каменных зверей, оплетали, стягивали.

Тигр прыгнул на спину мандрила — шипы вошли в щели между каменными пластинами, лозы тут же проросли из его тела, вгрызлись в структуру камня. Мандрил закрутился, пытаясь сбросить противника, но тигр держался. Второй тигр атаковал другого — рванул к горлу, разорвал каменную шею лианами, как удавкой.

Живое против каменного. Зелень против гранита. Мне бы остановиться и полюбоваться, но двое оставшихся мандрилов неслись прямо на меня.

Пламя. Кровь вышла из ладони по моей воле, сформировалась в две сферы размером с детский кулачок. Резонанс в ней наслаивался десятками повторений за секунду.

Первая сфера создала стену пламени между мной и ближайшим зверем. Температура была далеко не та, чтобы расплавить гранит, но каменный мандрил отшатнулся, замедлился.

Вторая сфера обратилась в сигилл «хрупкость», — четыре линии, расходящиеся звездой, — который лёг на каменную грудь зверя. Второй удар пламени, уже без особой силы, но мандрил все равно разлетелся на куски.

Последнего добил Витька. Перехватил за шею, сжал Перчатками. Хруст. Тишина.

Бой занял меньше минуты. Вокруг нас — каменные обломки, щебень, пыль. Тигры Олега отряхивались от гранитной крошки. Медведь стоял в стороне, рядом с Олегом. Он был ему нужен скорее для обороны.

Лиза так и не включилась. Впрочем, винить ее никто не собирался. Лакуна была самой энергозатратной школой из всех, так что Лизе, несмотря на шестой уровень, приходило тщательно следить за расходом сил и присоединяться только тогда, когда это было необходимо.

Я посмотрел на останки мандрилов. Каменная плоть, расколотая, рассыпавшаяся. Кварцевые зубы, разбросанные по гравию. В грудной клетке ближайшего — тёмная жидкость, густая, маслянистая. Какой-то минеральный раствор, насыщенный магией, пахнущий медью и мокрым гранитом.

Я присел, провёл пальцем по разлому. Трансмутация откликнулась — значит, можно было попробовать. Но, разумеется, задерживать группу я не собирался. К готовке приступил прямо на ходу.

Рупный кусок «мяса» мандрила Витька закинул в мою «кладовую» — хранилище проглотило трёхсоткилограммовый булыжник без видимых усилий. Но готовить его всего я не собирался, мы все-таки не были варварами, жарящими целого быка над огнем. Сначала — обработка и разделка.

Я открыл «кладовую», запустил руку по локоть. Трансмутация — потоком, через ладонь, прямо внутри хранилища. Каменная плоть мандрила начала меняться.

Гранитные мышечные волокна, скреплённые минеральным «коллагеном» из кальцита. Сухожилия из плотного кварцита. «Кости» — чистый базальт, твёрдый, как сталь.

В конце августа мне пришлось заказать правительственный самолет у Грачева, чтобы слетать в окрестности Байконура, где появился столь интересовавший меня Орб Трансмутации несъедобного в съедобное.

Но, в отличие от полноценных Мутаторов, я почти не мог выбирать, во что превратить тот или иной материал. Только немного «подстраивать» результат, чтобы он лучше подходил к готовке.

Так что я никак не мог гарантировать, что кусок тела каменной обезьяны трансмутирует в кусок мяса живой обезьяны. Но за многие часы и дни тренировок, проб и ошибок, я почти наверняка мог гарантировать, что это будет вкусно.

Процесс занял минут десять. Руки работали внутри хранилища на ощупь, как работают в тесте, — знаешь, что делаешь, не потому что видишь, а потому что чувствуешь. Там же в хранилище ножом отрезал подходящий кусок.

Когда вытащил результат, в ладони лежал кусок чего-то, чему не существовало названия. Размером с кулак, серо-розовый, с неровной поверхностью. Плотный, но податливый. Пах камнем — но уже не гранитом, а чем-то между мокрой глиной и сырым грибом.

Вторая фаза — кровавое разложение, магия Некромантии. Я направил поток маны в кровь, распыленную на кусок. Контроль грибков, имитация ферментации.

Магия запустила процесс, который в обычных условиях занял бы недели: микроорганизмы — не настоящие, а магически сформированные — проникали в структуру, разлагали сложные минеральные соединения на простые, преобразовывали. Белок складывался из неорганических цепочек. Жиры синтезировались из оксидов. Аминокислоты — из силикатов.

Убрал кусок в «тушильню» — восемьдесят градусов пониженное давление, ускоренное время. Двадцать минут реальных — несколько часов внутри. Ферментация завершится к тому моменту, когда мы дойдём до следующей просеки.

— Ты серьёзно? — спросил Олег, поравнявшись со мной. — Готовишь из каменной обезьяны?

— А что ещё с ней делать?

— Не знаю. Не готовить?

— Как будто не ты до сих пор кайфуешь от моих тортеллини с речной галькой.

Он покачал головой, но я прекрасно видел привычное смирение человека, который давно перестал удивляться тому, что я делаю на кухне. Или вне кухни. Граница для меня стёрлась где-то в сентябре.

Через двадцать минут я достал результат. В походе утруждать себя эстетикой и ресторанной подачей было глупо, так что никаких тарелок.

Серо-розовый… серо-розовое… бао, да, больше всего текстуре и весу трансмутированая обезьянятина походила на китайскую паровую булочку, с тёмной, чуть блестящей поверхностью — будто обжаренное. Ферментация плюс разложение плюс температура «тушильни» сделали своё. Текстура — плотная, волокнистая, с характерным сопротивлением на разрыв, но при этом с зернистостью — мелкой, минеральной, как если бы в каждом волокне остался призрак камня.

Я разломил кусок пополам. Внутри — тёмное, влажное, пористое, как губка. Запах — неожиданный: не мясной, не каменный. Что-то среднее. Ореховый, с нотами жареных грибов и тёплого металла. Дымный, землистый.

Попробовал небольшой кусочек. Покатал во рту. В целом уже было вполне съедобно, но все-таки никакой полуфабрикат не заиграет без специй. Их набор у меня был, разумеется, с собой. Так что вторая партия с подкорректированными параметрами тушения и заранее натертая и посыпанная бывшими опилками, керамическими чашками и медными кабелями, подоспела уже полностью готовой к употреблению.

Первый укус — и язык уже не знает, что с этим сделать. Текстура плотного теста, но вкус — чего-то, чего никогда не существовало. Минеральная глубина, какую не даст ни одна соль и ни один маринад. Сладковатый, с горчинкой, с долгим послевкусием, в котором камень и плоть нашли компромисс, о котором ни один из них не просил.

Я замер на секунду. Закрыл глаза. Открыл. Минеральная основа давала совершенно новую текстуру. Как если бы к палитре вкусов добавили новый базовый цвет.

— Ну, как? — осторожно спросил Олег.

— Держи, — вторую партию я приготовил уже на всех.

Олег взял, понюхал, откусил. Брови поползли вверх.

— Серьёзно? Так вкусно⁈

— Ты спрашиваешь каждый раз, и каждый раз ответ — да.

— Потому что каждый раз это всё безумнее. — Он откусил ещё. — Галька хотя бы была не магическая и не пыталась нас убить полчаса назад.

— Вкусно. Но как будто гриб и стейк решили пожениться и пригласили на свадьбу наждачку, — выдал свой вердикт Витька.

— Поэтичнее не мог?

— Мог. Но не хочу тебя баловать.

Надя взяла молча. Попробовала. Ничего не сказала. Но через минуту протянула руку за добавкой.

Лиза откусила, кивнула — сдержанно, без комментариев. Для нее это означало высшую похвалу.

Я убрал остатки в «кладовую». Витька потянулся за ещё одним куском, но «кладовая» уже закрылась.

— Эй.

— Вечером. Поймай что-нибудь еще лучше.

— Жмот, — буркнул Витька.

###

К третьему часу пути деревья стали минимум метров по семьдесят. Кроны сомкнулись так плотно, что свет почти не проникал — только редкие лучи, преломлённые кристаллами в ветвях, отбрасывали на землю пятна зеленоватого и фиолетового цвета.

Шаги звучали глуше, гравий окончательно исчез — под ногами лежал сплошной пласт обсидиана, чёрный, блестящий, с острыми выступами. Между корнями деревьев вились прожилки яшмы: кроваво-красной, жёлтой, зелёной. Лианы здесь были толще, с характерными полосами тёмного и светлого.

Мы шли молча. Лиза — замыкающей, Витька — впереди, Надя — в центре, я — рядом с Олегом. Он держал глаза полуприкрытыми, считывая информацию от зверей.

— Пока все в порядке, — говорил он тихо, как будто самому себе. — Впереди — ровная площадка. Что-то вроде поляны. Деревья расступаются. Камень другой, светлее. Медведь обходит справа…

Пауза.

Я повернулся на него. Олег замер. Глаза закрылись полностью. Лицо — как маска. Губы сжаты.

— Связь оборвалась, — сказал он. Голос изменился — стал ровнее, суше. Рабочий голос, тот, которым он говорил в аномалиях, когда ситуация переставала быть штатной. — Медведь уничтожен.

Витька остановился. Рука легла на рукоять ножа на поясе привычка, хотя нож ему сейчас был нужен примерно как рыбе зонтик.

— Что-то большое? — спросил я.

— Не знаю. Просто — обрыв связи.

Мы подобрались, замерли, дожидаясь его вердикта. Он не говорил, но я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать, что сейчас Олег скорее всего посылал тигров к тому месту, где пропал мишка.

Прошла примерно минута. Олег наконец открыл глаза и почти тут же из-за дерева к нам вышел его тигр. Один.

— Там, впереди, — сказал он. — Что-то очень большое. Он разорвало тигра и скрылось в направлении эпицентра. — Помолчал. — И оно не каменное.

Я замер.

В каменном биоме. Где вся флора — из минералов. Где вся фауна — из гранита, кварца, базальта. Что-то живое, органическое. Что-то, чего здесь быть не должно.

Витька посмотрел на меня. Я посмотрел на Олега.

— Идём дальше, — сказал я.