Я выдержал паузу. Не ради драматического эффекта — просто собирал мысли. То, что я собирался сказать, звучало как бред. Я это понимал. И мне нужно было найти правильные слова, чтобы этот бред хотя бы выглядел как бред с обоснованием.

— Аномальные штормы отличаются от обычных аномалий, — начал я. — Вы все это знаете. Они больше, они стабильнее, они не схлопываются сами по себе. Внутри — собственная экосистема, собственная физика, собственная фауна. И в центре каждого шторма — ядро. Орб, артефакт или существо, которое держит всю конструкцию. Убери ядро — шторм рушится. Присвой ядро — шторм тоже рушится, но ты получаешь силу.

Кивки. Ничего нового. Я продолжил.

— Стандартная тактика, которую использовали в прошлый раз — и которую, я уверен, будут использовать снова — это заходить в штормы, пробиваться к ядру и забирать его себе. Закрывать шторм, становиться сильнее, идти к следующему. Логично, эффективно, проверено.

— И? — спросил Пак. Голос ровный, лицо — камень.

— И мы не будем этого делать.

Тишина.

Не та тишина, что была после моих слов «у меня есть план». Другая. Тишина людей, которые думают, что ослышались.

— Повтори, — сказал Давид. Он сидел через три стола от меня, широкоплечий, загорелый, с короткой бородой и глазами человека, который привык решать проблемы кулаками. Израильтянин, шестой уровень, элементалист огня, один из немногих, кто мог на равных спарринговаться с Витькой. — Мне показалось, ты сказал, что мы не будем закрывать штормы.

— Не показалось.

Давид посмотрел на Пака. Пак посмотрел на Чон. Чон постукивал пальцами по столу, быстрее, чем обычно.

— Объясни, — коротко бросила Лиза.

Я кивнул. Ради этого и собрал.

— Энергетический фон Земли крайне низок. Мана в нашем мире почти отсутствует — точнее, отсутствовала до начала Века Крови. Аномалии и выплески происходят из-за разницы плотностей между нашим миром и источником маны. Представьте себе две ёмкости, соединенные трубкой. В одной — жидкость под давлением. В другой — пусто. Что произойдет?

— Жидкость хлынет, — сказал Олег.

— Именно. Резко, мощно, неконтролируемо. Это и есть аномальные штормы. Прорывы маны из мира с высокой плотностью в мир с низкой. Чем больше разница — тем мощнее прорыв.

Я обвёл взглядом зал. Пока слушали. Пока не перебивали.

— Теперь представьте, что вы позволяете жидкости течь. Не перекрываете трубку каждый раз, а позволяете давлению выравниваться. Что произойдёт со временем?

— Напор ослабнет, — ответил кто-то из дальнего угла.

— Верно. Прорывы станут слабее. Потом — ещё слабее. В конечном итоге, когда плотность маны на Земле приблизится к плотности маны в источнике, штормы почти перестанут формироваться. Не исчезнут полностью, но станут редкими и слабыми.

— «Почти перестанут», — повторил Давид. — Это ты придумал?

— Нет. Это теория, которую разработала большая группа учёных. Физики, математики, маги-теоретики. Над ней работали несколько лет.

— И когда она была разработана? — спросил Пак. Пальцы Чона замерли.

— Ближе к концу. К самому концу.

— То есть её не проверили, — констатировал Пак.

— Не успели. Но к ней склонялись очень многие. Те, кто понимал физику маны лучше других.

— «Склонялись», — повторил Давид. — «Не успели». Ты предлагаешь нам действовать на основании теории, которую даже её авторы не смогли подтвердить?

— Да.

— Подожди, — вмешался коренастый мужчина за вторым столом справа. Фёдор, русский, пятый уровень, Гемомант. Крепкий, лысый, с руками грузчика и голосом, который привык перекрикивать цеховой шум. Я знал его по серии совместных зачисток в октябре — надёжный боец, прямолинейный, как рельс. — Я правильно понимаю? Ты говоришь: не закрывать штормы. То есть оставлять их. Живыми. Растущими. С монстрами, с выбросами, со всем дерьмом, которое из них лезет.

— Не совсем, — ответил я. — Мы будем заходить в штормы. Зачищать. Добираться до ядер. Тут все без изменений. Но вместо того чтобы забирать ядра себе и закрывать штормы, мы будем нейтрализовывать ядра на месте. Без разрыва аномалии, без выброса. Шторм останется, но станет стабильным. Выбросов не будет. Просто аномальная территория с повышенным магическим фоном, через которую мана будет просачиваться в наш мир. Да, из нее могут начать лезть монстры. Но мы уже приспособились к выбросам и тем тварям, что появляются после них. Приспособимся и к этому.

— Просто зона, — Фёдор хмыкнул. — Просто зона размером с район, а то и с область, в которой невозможно жить, невозможно строить, невозможно выращивать.

— Временно — да. Но нет правила, по которому в аномальных штормах невозможно жить. Просто условия там куда жестче, чем в обычном мире, плюс много монстров. Но, опять же, приспособиться можно ко всему. А во временем, когда фон выровняется, области штормов просто рассеются и сольются с остальным миром.

— И когда это произойдёт? Через год? Через десять? Через сто?

— Я не знаю точных сроков, — сказал я. Честно, прямо, без попытки замаскировать. — Но каждый нейтрализованный шторм — это шаг к выравниванию. Каждый закрытый — шаг назад.

Фёдор покачал головой.

— Ты рехнулся, Шеф, — сказал он наконец. Без злобы, скорее с сожалением. — Извини, но это звучит как бред.

Я ждал этого. Готовился. Но когда слышишь в лицо — всё равно цепляло.

— Разумеется, — продолжил я, проигнорировав реплику, — какую-то часть штормов придётся закрывать. Магам нужно расти, становиться сильнее. Без ядер это невозможно. Но закрывать штормы ради самого закрытия, ради того, чтобы территория вернулась к нормальному состоянию — по моему плану будет нельзя.

Зал загудел. Не криками — пока, — но шум пошёл. Шёпот, негромкие реплики на разных языках, скрип стульев.

Поднялась женщина за третьим столом. Высокая, худая, с короткой стрижкой и резкими чертами лица. Ирэн, француженка, пятый уровень, школа Лакуны. Я работал с ней дважды — умная, расчётливая, не терпящая пустословия.

— Сергей, — голос ровный, но с нажимом. — Ты понимаешь, что предлагаешь людям жить рядом со штормами? Не закрывать их — значит не устранять монстров, которые из них выходят. Не устранять угрозу выбросов. Не возвращать территории. Ты, по сути, предлагаешь сдать землю аномалиям.

— А вы задумывались об альтернативе? Если действовать также, как в прошлый раз, то шторма будут становиться все сильнее и сильнее, и ущерб от них будет становиться все выше. Я предлагаю затянуть пояса в начале, чтобы прийти к лучшему исходу в конце. Это не «сдать землю». Это «сделать ставку на будущее».

— А если ядро нейтрализовано, что мешает кому-то зайти и забрать его? — спросил Чон. Впервые за вечер подал голос.

Я кивнул. Хороший вопрос.

— Ничего, — ответил я. — Аномальный шторм — не закрытая дверь. Войти может любой, кто обладает достаточной силой. И если кто-то зайдёт в зачищенный, нейтрализованный шторм и просто заберёт ядро — вся работа будет уничтожена. Шторм закроется, выброс произойдёт, и мы вернёмся к тому, с чего начали.

— То есть план дырявый, — сказал Фёдор.

— Для этого есть вторая часть, — ответил я. — Ритуал привязки крови.

Некоторые из них могли помнить, что это такое. Но вряд ли все, так что надо было пояснить.

— Ритуал предполагает жертвование ядру крови конкретного человека. Кровь должна быть заранее обработана эссенцией и магией определённым образом. После проведения ритуала человек оказывается намертво связан с ядром. Буквально. Без смерти этого человека ядро невозможно ни уничтожить, ни вынести из шторма, ни присвоить.

— Намертво? — повторил Давид.

— Да. Единственный способ развязать связь — убить привязанного. Причём человек может быть даже не магом.

Зал замер. Я чувствовал, как тридцать девять пар глаз прожигали меня взглядами. Кто-то — с недоверием, кто-то — с интересом, кто-то — с откровенным ужасом.

— Ты предлагаешь привязывать людей к ядрам, — медленно проговорила Ирэн. — Делать из них… якоря. Живые замки.

— Да.

— И когда те, кто хочет забрать ядро, узнают про привязку — они просто начнут убивать этих людей.

— Да. Поэтому отбор должен быть крайне тщательным. Привязанных нужно защищать. Скрывать их личности. Обеспечивать безопасность.

— Обеспечивать безопасность, — Фёдор встал. Стул за ним скрипнул по полу. — Ты слышишь себя? Ты предлагаешь не закрывать штормы, чтобы мана «выравнивалась». Предлагаешь нейтрализовывать ядра, а не забирать их, не позволяя самим себе расти в силе. Предлагаешь привязывать к этим ядрам людей кровью, фактически превращая их в мишени. И всё это — на основании непроверенной теории, которую ты нам даже доказать не можешь.

Он обвёл взглядом зал. Ища поддержки. И находил — я видел, как кивали несколько голов.

— Если это не игра на стороне аномалий, — продолжил Фёдор, — то это как минимум самоубийство. Коллективное.

Я открыл рот, но меня опередили.

— Федь, — позвал Витька. — Сядь.

Фёдор повернулся. Витька сидел, откинувшись на стуле, руки скрещены на груди. Не угрожал, не поднимался. Просто смотрел. Этого хватило.

— Я не собираюсь…

— Ты сказал, что думаешь. Мы услышали. Теперь сядь и дай человеку договорить.

Фёдор сжал челюсть. Пару секунд они смотрели друг на друга. Потом он сел. Медленно, с демонстративной неохотой, но сел.

— Спасибо, — сказал я. — Фёдор, я понимаю, как это звучит. Поверь, я прокручивал этот план в голове сотни раз и каждый раз приходил к одному и тому же выводу. Если медлить и тянуть, и позволять штормам набирать силу, то последствия в долгосрочной перспективе будут куда более разрушительными.

Я помолчал.

— А если теория неверна? — спросила Ирэн. — Если фон не выровняется?

— Тогда мы потеряем время. Но не жизни. Нейтрализованные штормы не убивают. Выбросы — убивают.

Олег поднялся. Спокойно, без суеты. Поправил очки.

— Я хочу кое-что добавить, — сказал он. Голос негромкий, но в тишине зала слышался чётко. — Я помню не всё, далеко не всё из прошлого-будущего. Но помню достаточно, чтобы сказать: Сергей ни разу — ни разу за эти полгода — не дал информацию, которая оказалась ложной. Ни одна его наводка не привела к провалу. Ни один его совет не стоил кому-либо из присутствующих жизни. Наоборот.

Он обвёл взглядом зал.

— Многие из вас сидят здесь только потому, что вовремя получили от него предупреждение. Лиза. Давид. Пак. Вы знаете, о чём я говорю.

Никто не возразил. Давид отвёл взгляд. Пак чуть наклонил голову, соглашаясь.

Надя шагнула вперёд. Стояла она за барной стойкой, полотенце перекинуто через плечо, фартук в пятнах от десерта.

— Я не воин, — сказала она тихо. — Я не стратег и не учёный. Но я знаю Сергея Сергеевича больше года. Он не стал бы предлагать что-то, что навредит людям. Просто не стал бы. Это не в его характере.

Фёдор хмыкнул, но промолчал. Надя посмотрела на него — прямо, без робости, с той спокойной уверенностью, которая появилась у неё после пятого уровня менталистики.

— Ваше право — не верить, — продолжила она. — Но тогда подумайте, почему вы здесь. Почему пришли на этот ужин. Почему ели его еду и слушали его слова. Потому что вы ему доверяете. Иначе вас бы тут не было.

Тишина. Надя отступила обратно за стойку, как будто ничего не произошло.

Следующей встала Лиза. Она делала это редко — предпочитала говорить сидя, вполголоса, заставляя людей наклоняться к ней. Но сейчас поднялась, и в зале это заметили.

— На седьмой год от выброса в Питере погибло полмиллиона. На девятый, от выброса под Марселем — миллион и сто тысяч. На одиннадцатый — и это одно из последних моих четких воспоминаний, когда разорвался шторм в пригороде Осаки, несмотря ни на какие эвакуации, погибло больше трех миллионов, — она помолчала. — Если есть хоть один шанс, что план Сергея предотвратит это — я готова рискнуть.

Грачёв сидел молча. Лицо непроницаемое, руки сложены перед собой. Он не вмешивался — мудро. Его присутствие здесь и так говорило достаточно.

Зал разделился. Одна половина — те, кто смотрел на меня с интересом, с осторожным доверием, с готовностью хотя бы выслушать до конца. Другая — те, у кого в глазах застыл скепсис, густой и непрозрачный, как мутный бульон.

— Допустим, — заговорил мужчина за дальним столом. Тихий, худощавый, с залысинами и внимательными глазами за тонкими очками. Юрий, русский, шестой уровень, некромант. Один из немногих некромантов, которые использовали свою школу для чего-то кроме войны. Мы с ним обменивались методиками ферментации через Олега. — Допустим, теория верна. Допустим, фон выровняется. Но ты же понимаешь, что мы — не единственные маги в мире? Китай, Америка, Индия — у каждой страны свои маги, свои интересы. Даже если мы перестанем закрывать штормы, остальные продолжат. И наш вклад в «выравнивание» окажется каплей в море.

— Это правда, — кивнул я. — Поэтому план не ограничивается Россией. Я прошу каждого из вас донести эту информацию до ваших контактов. До организаций, с которыми вы работаете. До правительств, с которыми сотрудничаете.

— Ты хочешь, чтобы мы убедили весь мир не закрывать штормы, — Ирэн покачала головой. — На основании слов одного повара из Москвы.

— На основании теории, подкреплённой шестью месяцами точных предсказаний, — поправил я. — Каждый из вас может проверить мою репутацию. Я не прошу слепой веры. Я прошу разумного доверия.

— А если мы откажемся? — спросил Фёдор.

— Ваше право. Я не буду держать никого. Но тогда вам придётся жить с последствиями.

Он хмыкнул.

— Угрожаешь?

— Констатирую. Точно так же, как констатировал шесть месяцев назад, что первого июня начнётся Век Крови. И три месяца назад — что аномалия в Бирюлёво уничтожит всё в радиусе километра. И два месяца назад — что выплеск в Химках произойдёт в четыре утра, а не в шесть, как считали ваши аналитики.

Фёдор замолчал. Крыть было нечем.

Следующие полчаса я отвечал на вопросы. Десятки. Одни — конкретные, деловые: как именно проводить ритуал привязки, сколько крови нужно, как долго длится процедура. Другие — скептические, провокационные: а что если ядро нельзя нейтрализовать, а что если привязка не сработает, а что если всё это — ловушка.

Я отвечал. Терпеливо, методично, как объяснял бы стажёру разницу между фламбированием и обычным поджиганием. Не потому что мне нравилось повторять одно и то же, а потому что от этих людей зависело, сработает план или нет.

В какой-то момент поднялся Арсений — тихий, незаметный мужчина лет тридцати пяти, пятого уровня, элементалист земли. Я знал его плохо — он пришёл через Грачёва, работал в одной из правительственных групп реагирования.

— Я услышал, — сказал он. — Спасибо за ужин. Но я не готов подписываться под планом, который основан на теории, которую невозможно проверить, и который ставит под удар обычных людей через этот ваш ритуал привязки. Извините.

Он направился к выходу. За ним — ещё двое, которых я знал только в лицо. Потом Фёдор, не сказав ни слова, только кивнув мне — без злобы, скорее с «ну, как хочешь». За ним — ещё трое.

Потом — группа из четырёх человек за третьим столом, которые переговаривались между собой на немецком и, видимо, пришли к общему выводу. Один из них, высокий блондин по имени Хайнц, остановился у двери и повернулся.

— Мы не против тебя, Шеф, — сказал он по-русски, с акцентом, но внятно. — Мы просто не уверены. Когда будут результаты — поговорим снова.

— Справедливо, — ответил я.

Они ушли.

Ещё несколько. По одному, по двое. Кто-то уходил молча, кто-то жал руку на прощание, кто-то обещал «подумать», что в данном контексте означало «нет».

Итого: из тридцати девяти гостей ушли семнадцать. Больше, чем я надеялся. Меньше, чем боялся.

Оставшиеся двадцать два смотрели на меня. Я пересчитал в голове. Моя команда — Витька, Олег, Надя, Лиза — четверо, которым объяснять ничего не нужно. Грачёв — стоял особняком, он не маг и не боец, но за ним — ресурсы государства, а это стоило десятков магов. Пак и Чон — молчали, но не ушли, а у корейцев молчание после предложения означает согласие. Давид — остался, хотя по лицу видно было, что внутри он всё ещё спорит сам с собой. Юрий — кивнул мне, коротко, по-деловому. Ирэн — тоже осталась, хотя сидела со скрещенными руками и поджатыми губами. Линь с самого начала так и не произнесла ни слова, но я видел, как они переглядываются с Лизой. С учетом их дружбы, длившейся еще с прошлого-будущего, скорее всего китаянка останется за нас.

Остальные — десяток человек, которых я знал в разной степени. Кто-то верил мне. Кто-то — не до конца, но решил дать шанс.

— Спасибо, — сказал я. Просто и без пафоса. — Тем, кто остался, — спасибо. Тем, кто ушёл — я их понимаю и не виню.

— Давай к делу, — сказал Давид. — Что конкретно мы делаем? Хотя нет, это очевидно. Кого привязывать предлагаешь?

— Добровольцев, — вздохнул я. — Не обязательно магов. Главное — люди, которым можно доверять и которых можно защитить. Контролировать Отбор — под ответственность каждого из вас для вашей зоны влияния. Но я прошу отнестись к этому максимально серьёзно. Напоминаю еще раз на всякий случай: ритуал привязки позволяет в некоторой степени контролировать пространство внутри шторма. Но для этого нужно находиться внутри, а значит местоположение привязанного будет заранее известно. Так что вам придется решать, что выгоднее: спрятать привязанного где-то в схроне в сотнях километров от шторма, либо оставить его внутри, позволив защищать себя самому с помощью самого шторма.

Я помолчал.

— В любом случае на привязанных неизбежно начнут охоту. К сожалению, это так, и на это мы никак не сможем повлиять. Убей привязанного — и ядро освободится, и шторм можно будет закрыть, забрав силу. Поэтому — никакой информации о личностях привязанных за пределами ближайшего круга. Никаких списков, никаких баз данных. Только устно, только лично, только тем, кому доверяете жизнью.

— Паранойя, — хмыкнул Давид.

— Осторожность, — поправил я. — Разница — в результате.

Он не стал спорить.

Ещё полчаса ушло на детали. Координация, связь, зоны ответственности. Грачёв пообещал обеспечить логистику и прикрытие на территории России — насколько это возможно в условиях, когда государственная машина, несмотря на все старания, в том числе и мои, постепенно трещала по швам.

Я распределил информацию, которую мог дать, — примерные координаты первых штормов, предполагаемую мощность, типы ядер. Не всё. Часть я держал при себе, не потому что не доверял, а потому что некоторые вещи лучше выдавать порционно.

К одиннадцати вечера зал опустел. Пак уходил последним из внешних — задержался у двери, повернулся ко мне. Впервые за вечер на его лице мелькнуло что-то, похожее на выражение. Не улыбка — скорее признание.

— Хороший ужин, Шеф, — сказал он.

— Спасибо.

Он кивнул и вышел.

Грачёв задержался. Стоял у барной стойки, застёгивал пальто, медленно, пуговицу за пуговицей. Лиза рядом — ждала.

— Сергей, — сказал он негромко. — Я не буду делать вид, что понимаю всё, что ты сегодня рассказал. Магия, ядра, ритуалы крови — для меня это до сих пор звучит как научная фантастика, даже несмотря на то, что я сам стал магом. Но я видел достаточно за эти полгода, чтобы перестать сомневаться в тебе лично. Правительство сделает всё, что в его силах, чтобы поддержать ваш план. В рамках возможного.

— Спасибо, Сергей Александрович.

Он кивнул. Посмотрел на Лизу. Та подошла, подтянулась на цыпочках, чмокнула отца в щеку. Он улыбнулся, вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Надя собирала тарелки. Звон посуды — мерный, привычный, успокаивающий. Олег складывал стулья, составляя их к стене. Витька стоял у окна, вглядываясь в темноту.

Я сел за ближайший стол. Спина коснулась спинки стула, и тело вдруг напомнило о себе — каждая мышца, каждый сустав, каждый позвонок. Усталость навалилась разом, как бетонная плита.

Сделал всё что мог. Дальше — будет видно.

В голове, как на стоп-кадре, стояла картинка из «Крови и Стали», которую я нарисовал себе настолько живо, насколько только возможно. Финал. Стальнов на коленях, кровь на губах, разбитая броня.

Стравинский над ним — тёмная фигура на фоне бушующего Ока Бури. Человек, который потерял семью и решил, что если мир не может быть таким, каким он хочет — значит, мира не будет вовсе.

Этого не было озвучено, но я знал, что произошло после проигрыша Стальнова. Стравинский использовал ядро Ока Бури, чтобы через резонанс запустить цепную реакцию самоуничтожения маны. Все маги погибли. Все до единого. Мана Земли исчезла. Планета начала умирать.

Я не рассказал об этом гостям. Не сегодня. Может быть — никогда. Потому что если они узнают, что весь мой план, в конечном счёте, сводится к тому, чтобы Око Бури просто не сформировалось — что всё это «выравнивание фона» нужно для того, чтобы один конкретный человек, Стравинский, потерял возможность уничтожить магию Земли — они решат, что я спятил и воюю не за людей, а против одного безумца.

И будут правы. Отчасти.

Но Стравинский — не просто безумец. Он — сильнейший маг в истории, и он искренне ненавидит магию. Всю. Включая свою собственную. Даже если в этой жизни он успел спасти семью, даже если его мотивация изменилась — его принципы не изменятся. Он будет закрывать штормы. Активно, агрессивно, не для того чтобы Око Бури родилось, а потому что каждый существующий шторм для него — это рана на теле мира, в который не должен был прийти Век Крови.

Он будет мне мешать. Это я знал так же твёрдо, как знал рецепт отцовского рагу.

Ладно. Одна проблема за раз.

Часы на стене над барной стойкой показывали без четверти двенадцать.

— Серёж, — Надя подошла, поставила передо мной кружку чая. — Выпей.

— Спасибо.

Чай был горячий, крепкий, с мёдом. Как я любил. Я сделал глоток, закрыл глаза. Тепло разлилось по пищеводу, по рёбрам, по рукам.

Витька сел напротив. Тяжело, со вздохом. Олег — рядом.

— Нормально прошло, — сказал Витька.

— Ушла почти половина, — возразил Олег.

— Осталась другая половина. — Витька пожал плечами. — Могло быть хуже.

— Могло, — согласился я, не открывая глаз.

— Что дальше? — спросил Олег.

— Спать. Завтра будет тяжёлый день.

— Ты так говоришь каждый вечер.

— Потому что каждый следующий день тяжелее предыдущего. Как будто ты не привык.

Олег хмыкнул. Витька допил свою воду, встал, вышел из ресторана, чтобы подняться в квартиру. Олег последовал за ним. Надя домыла последние тарелки, вытерла руки.

— Спокойной ночи, Сереж.

— Спокойной, Надь.

Она ушла.

Я остался один в зале. Свечи догорали. «Полуночники» в вазах закрывали лепестки. Тикали часы. Ровно, размеренно, как метроном.

Я думал о Стравинском. О человеке, которого никогда не видел, но которого знал лучше, чем многих из тех, кто сегодня сидел в этом зале. Я столько читал о нём. О его боли, о его ярости, о его решимости.

Стальнов попытался его остановить. И не смог. Мне предстояло сделать так, чтобы останавливать было нечего.

Часы пробили полночь. Двенадцать ударов — тяжёлых, гулких, отдающихся в пустом зале. Последний удар повис в воздухе и медленно растаял.

Первое декабря.

Я допил чай, поставил кружку на стол, начал подниматься. И замер.

Это пришло не сразу. Сначала — лёгкое покалывание в кончиках пальцев, которое я списал на усталость. Потом — давление в висках, слабое, едва заметное, как перед сменой погоды. Потом — ощущение в груди, там, где ихор течёт по венам вместо крови, ощущение, которое я научился распознавать за эти полгода безошибочно.

Фон маны рос.

Не постепенно. Стремительно. Как температура на сковороде, когда забываешь убавить газ. Ещё секунду назад — ноль. Теперь — ощутимое давление, нарастающее с каждой секундой, наполняющее воздух невидимым электричеством.

Где-то рядом формировался аномальный шторм. Я встал.

Первый день. Фактически, первые минуты. И он приходил сюда — к моему ресторану.