1881

13 марта <…> В мой кабинет ворвался дворецкий Гес с сообщением, что в императорскую карету бросали бомбы, император ранен. Я тотчас помчался в Зимний дворец; на площади стояло несколько сот человек; меня не пропускали, попасть во дворец мне так и не удалось. Я поехал к генералу Трепову узнать подробности, затем вернулся домой, чтобы отправить телеграммы. О смерти императора я узнал от графа Валуева. <…> Приходили многие мои коллеги, которые оставались целый вечер, были все представители посольства. В городе не было заметно никакого особенного волнения, лишь перед Аничковским дворцом стояли люди и тупо взирали на окна; просторная площадь у Зимнего дворца была почти пуста; по Большой Морской прогуливались, весело болтая, как это обычно бывает в воскресенье. Никаких прокламаций; на улицах не видно и военных. <…>

19 марта. <…> Почившему императору довелось еще при жизни увидеть, как последствия прекрасно задуманных им реформ обернулись против него же; Господь все же уберег его от разочарования, призвав к себе прежде, чем созрели наихудшие плоды милютинской военной реформы. Будем надеяться, что преемнику почившего императора удастся предотвратить ее последствия, и он сумеет возродить преданность династии в офицерском корпусе, большая часть коего воспитана в милютинских военных гимназиях, и тем самым спасет армию от окончательного превращения в народное ополчение.

Изложив свой взгляд на столь печально закончившийся период правления, я не могу не задать себе вопрос: что же должен предпринять новый император в тех обстоятельствах, что сопутствуют его восшествию на трон? Повторю, что репрессии, учитывая характер государя и отсутствие органов, годных для их проведения, кажутся мне средством неподходящим. В бытность свою престолонаследником Александр III не смог привлечь в свое окружение ни одного сколько-нибудь значительного лица; возможно, теперь все переменится, но по сию пору рядом с императором нет ни одного человека, которому он мог бы доверять и на чью поддержку мог бы рассчитывать. Пока кажется, что он желал бы сохранить графа Лорис-Меликова и г<осподи>на Абазу; это возможно, но лишь на какое-то время и ценой уступок. Мне кажется вероятным, что государь пойдет на это; я склонен думать, что программу, подготовленную и разработанную почившим императором, должно привести в исполнение. Вероятно, тут возможно, mutatis mutandum[73], нечто сходное с нашим соединенным ландтагом 1847 г.[74]

В конце своих размышлений я не могу не сослаться на очень важное заверение Гирса, подтвержденное им письменно: император совершенно тверд в намерении не менять линии внешней политики в отношении нас и Австрии, коей придерживался его почивший отец в последние годы; при этом он следует не только заветам своего отца, но и собственному убеждению. Надеюсь, что Гире останется советником государя во внешних делах продолжительное время; личность министра иностранных дел ныне станет важнее любой другой, ибо юный монарх далеко не так опытен в дипломатии, да и никогда не проявлял к ней такого интереса, как его незабвенный отец.

20 марта. Вчера, в теплый солнечный день, при сильном ветре, в три четверти одиннадцатого погребальная процессия отправилась в свой путь от Зимнего дворца. Император следовал за гробом; полный достоинства, с мужественной выправкой; за ним великие князья; на путь до крепости длиною всего в пять верст потребовалось более двух часов. Дипломатический корпус собрался у крепостной церкви. Ожидалось, что церемонию похорон будут сопровождать беспорядки, недопустимые при подобных мероприятиях, если бы речь шла и не о столь высокой персоне. Были предприняты разнообразные предохранительные меры. <…>

21 марта. <…> Вероятно, каждому, кто внимательно следил за внутренними делами России в последние годы и кто пусть не удивлен, но безусловно глубоко потрясен ужасным провалом попыток Лорис-Меликова привести общество к успокоению, приходит в голову одна и та же мысль: император теперь должен уехать в Москву! Действительно, теперь можно выбирать лишь между двумя вариантами: европейские реформы Петербурга или автократия Московского царства. Газеты Северной столицы, лишь за одним исключением, требуют либеральных реформ и с насмешкой отвергают предложение Каткова и Аксакова о переезде правительства в Москву. Я согласен, что в предложении сем есть разумное зерно, но не верю в его исполнимость; это было бы слишком неудобно. Тем не менее снова и снова задаешь себе вопрос: что для нас лучше – конституционная монархия Петербурга или автократия Кремля? <…>

8 апреля. Формой, соблюдение коей очень важно и в частной жизни, а уж в дипломатическом общении совершенно необходимо, полностью пренебрегают в России; традиции хорошего тона до основания забыты. Три или четыре дня спустя после ужасного события я как дуайен[75] дипломатического корпуса обратился к государственному секретарю Тирсу с просьбой разрешить нам, представителям европейских держав, лично выразить их величествам наши соболезнования и добрые пожелания. Прием был в конце концов назначен на сегодняшний день, то есть на последний день перед уже решенным переездом императорской семьи в Гатчину. Их величества держались очень достойно и одновременно просто, и, окружив их, мы забыли о некотором недостатке подобающей случаю галантности, замеченном нами ранее. У двери, через которую вошли их величества, стояли камердинер в галстуке весьма сомнительной чистоты и лакей в гамашах и заношенной ливрее без малейшего намека на траур; за нею слышались крики играющих детей, оттуда выглядывали любопытные физиономии; в зал, где проходил прием, на несколько секунд явились также мопс и шпиц умного вида. В приемной императора я встретил графа Игнатьева и поздравил его с назначением министром государственных имуществ; оказывается, царь желал видеть его министром народного просвещения, но Игнатьев решительно отклонил сие, и тогда император вынудил его встать во главе названного министерства. Каким же рисуется мир человеку, коему могла прийти в голову мысль препоручить графу Игнатьеву воспитание молодого поколения?

12 апреля. Граф Кальноки был у меня вечером и рассказал некоторые подробности первого дня, проведенного их величествами в Гатчине. Grand Marechai[76] все приготовил наилучшим образом для приема высоких особ – ужин, свиту, но император ничего и слышать об этом не пожелал; надел австрийскую блузу, ужинал только со своей семьей, после лег в шезлонг, курил сигареты, никого не принимая и не читая. Впрочем, в его окружении никого и нет, с кем можно было бы говорить о чем-либо серьезном.

22 апреля. Император по-прежнему в Гатчине; оттуда мало что слышно, лишь от принца Альтенбургского, который меня иногда навещает, я узнаю кое-какие курьезные мелочи. Наиболее важная новость следующая: 20 марта в Аничковском дворце состоялось совещание под председательством императора ²; обсуждалось решение, принятое почившим императором прямо перед смертью, о созыве делегаций от земств. Министр внутренних дел настаивал на исполнении этого решения, но не смог найти достаточной мотивировки и защититься от нападок восьмидесятилетнего графа Строганова и что-либо противопоставить страстной речи обер-прокурора Священного синода. Граф Валуев говорил мне, что проект этого решения исходил вовсе не от Лорис-Меликова, а от Абазы. Последний тоже пытался сказать свое слово, но, кажется, не произвел большого впечатления. Г<осподи>н Сольский, устав наталкиваться на полнейший отпор графа Строганова и г<осподи>на Победоносцева даже при всех сделанных им уступках, потребовал наконец от них предложить со своей стороны нечто позитивное. Этого сделать они не смогли, и совещание закончилось, таким образом, без какого-либо результата.

27 апреля. <…> Их величества уже 17 дней в Гатчине; император ни разу за эти дни не появлялся в столице. Генерал Трепов был у вел<икого> кн<язя> Владимира и просил его убедить брата появиться перед войсками; это уж во всяком случае необходимо. Вчера обнародован факт весьма сомнительного характера: князь Ливен получил некогда в дар от покойного императора лес; нынешний император сместил его с поста главы Министерства лесных угодий и вынудил его вернуть дар в казну. Первое верно, второе – нет. Взяв в качестве примера сей прецедент, кто-либо впоследствии может вознамериться провести ревизию всех императорских земельных даров, и это приведет к великому судилищу над классом, кой вот уже двадцать лет роскошествует, не обременяя себя властью, и богатеет, не трудясь; нельзя сказать, чтоб суд сей был им не заслужен, но и не следовало бы императору нынешнему подвергать сомнению верность прежних высочайших решений, если он сам не хочет лишиться власти. <…>

14 мая. <…> Время, прошедшее с того дня, как я в последний раз писал в этой тетради, было весьма оживленным в политическом отношении. 5-го имел беседу с Валуевым; спрашивал его, слышал ли он что-либо о совещании 3-го; он ответил отрицательно; на совещание это он не был приглашен, из чего сделал вывод, что предвидятся перемены, в коих ему не найдется места. «Я слишком европеец, – сказал он, – посему никак не могу согласиться с идеей насильственной русификации».

8-го был парадный прием у нас и 10-го – у графа Кальноки; все, с кем я встречался, считают утверждение программы Лорис-Меликова за дело решенное. <…>

11-го их величества прибыли из Гатчины в столицу; парад прошел благополучно и быстро; после него император отправился к завтраку во дворец тяжелобольного герцога Ольденбургского, оттуда в Зимний дворец, где вручал депутациям полков, командиром коих является, части униформы своего отца. Из Зимнего дворца их величества поехали в часовню на Екатерининском канале. В этот момент стали распространяться слухи о странном манифесте, в коем император объявляет, что не поступится своими правами самодержца. Всех очень удивило это известие, ибо слухи, ходившие о состоявшемся 3-го числа в Гатчине совещании ³, говорили совсем о другом. Манифест написан в поповском эпистолярном стиле Победоносцева; непонятно, что это: либо только проповедь, либо программа к действиям, – тогда все прекрасно. Таковыми (действиями) должны быть в первую очередь учреждение Особой комиссии по безопасности и образование отдельного министерства, которое возглавил бы человек консервативных взглядов, например граф Шувалов.

18 мая. <…> Создание «империи правды», возвещенное Александром III в Манифесте, инаугурировано назначением министром внутренних дел известного лжеца. Граф Игнатьев, однако ж, является личностью выдающейся не только в области псевдогосударственности, он полон идей, ловок, деятелен, умеет с любым найти общий язык и привлечь к делу людей лучших, чем сам. Для меня же наиболее важным предметом в моих размышлениях является вот что: в делах внутренних император во всем следует советам Победоносцева и московских политиков Каткова и Аксакова; как только позволят обстоятельства, их мнение будет решающим и в вопросах политики внешней. Гире совершенно со мной в этом согласен.

26 мая. <…> Переговоры с Берлином и Веной идут медленно, но (мнение Гирса) все же подвигаются к цели. Не могу скрыть, что этим важным вопросом и в Вене и здесь занимаются вяло… Ни там, ни здесь не стремятся к истинному согласию. <…> Император Александр пока придерживается линии своего отца; но недавно им были произнесены такие слова: «Не значит ли все это, что соглашение с Австрией вовсе невозможно?» <…>

12 июня. У князя Горчакова; старик старался всячески подчеркнуть свое восхищение императором: «Он русский, – восклицал князь в разговоре со мной, – до кончиков ногтей; он пьет только квас!» Пока не последовало никаких определенных распоряжений императора о том, остается ли Горчаков канцлером, и о том, что он продлевает срок его полномочий, как это принято; то есть все остается по-старому; князь получает 40 000 рублей годового содержания, имеет сотню комнат, путешествует за границей и читает романы, а Гире продолжает трудиться по-прежнему, то есть без [определенного] чина, прибавки к годовому содержанию и годной для житья квартиры ⁴. <…>

10 июля. Александр III уже четыре месяца на троне, и я пока не смог сделать никаких выводов о характере его правления ни по тому, что он совершил за это время или, наоборот, чем пренебрег, ни по тому, кого он предпочел или, наоборот, послал в отставку; до сих пор мне не ясен ни личный характер «самодержца», ни система его взглядов, но так же мало ощущается и влияние кого-либо, советующего ему; в общем, можно предположить, что вовсе нет ни характера, ни системы, ни руководящей воли. При общем честном стремлении способствовать добру и не допустить зла, насколько это возможно без особого напряжения физических и душевных сил, император как отличный семьянин может уже служить добрым примером для своего народа; но это то воздействие, которое требует продолжительного времени; нынешняя же ситуация требует быстрого и мощного вмешательства самодержавных принципов, к тому же так помпезно заявленных; [поскольку этого нет], то всеобщее недовольство растет день ото дня. Здесь теперь много говорят о простосердечии нового правителя, но пусть даже к достоинствам хорошего семьянина прибавятся достоинства бесхитростного человека, все это, однако ж, еще не дает нам никаких гарантий; при недостаточном знании людей и неопытности в делах император в какой-либо критический момент может быть побужден к действиям, последствий которых не предвидит, о которых потом, возможно, пожалеет, но ничего уже не сможет изменить.

12 июля. Сегодня в Петергофе имел беседу с Гирсом, длившуюся несколько часов; он намекал, что есть намерение – правда, пока весьма неопределенное – встречи императора Александра с нашим императором, в случае если последний во время осенних маневров остановится невдалеке от русской границы. <…>

5 декабря. Граф Кальноки сегодня покидает Санкт-Петербург, увозя с собой, если я не ошибаюсь, впечатление, что внутренние дела России безнадежны, армия вследствие дурной дисциплины и неумелого командования деградирует, а руководство внешней политикой находится пусть и в благородных, но слабых руках. В последнее время он имел возможность убедиться в доверии и уважении, питаемым их величествами к государственному секретарю Гирсу, но не может заблуждаться относительно того, что граф Игнатьев и московская партия, как и прежде, всячески противодействуют его политике, а методы их противодействия будут наносить менее вреда лишь в том случае, если при прежнем Министерстве иностранных дел дела внутренние перейдут в другие руки, причем в скором времени. В моих последних беседах с графом Кальноки я старался всячески подчеркивать, что те печальные впечатления, кои получает сейчас в Петербурге иностранец, не должны привести к недооценке русской мощи; она, на мой взгляд, в целом или, если можно так сказать, в смысле грубой силы все та же; лишь престиж ее слегка пострадал по вине неумелых дипломатов и военных; и людей, и вооружений, да и денег все еще достанет на то, чтобы пойти на глупые и преступные авантюры, стоит лишь сломить добрую волю нынешнего властителя. Для начала денег хватит, хоть, возможно, затем возникнут затруднения; хватит их пока и для того, чтобы поддержать неспокойные слои в славянских странах. На мой взгляд, до тех пор, пока внутренняя политика здесь находится в столь диаметральном противоречии с внешней, наша задача заключается в том, чтоб сохранять в вопросах последней нашу превентивную доверительность, но ни в коей мере не забывать о кознях, чинимых через первую. <…>

1882

4 января. Десять месяцев, прошедшие со дня убийства императора Александра, кажутся десятью годами, когда видишь, как много потерял престиж монархии за это время. Пугающее равнодушие к смерти прошлого монарха, обидное безучастие к судьбе нынешнего доказывает, что такие понятия, как отношение вассала к суверену, чувство пиетета в отношении династии суть в России неизвестны. Единственный существующий здесь импульс к действию – это желание что-либо приобрести и страх что-либо потерять; но теперь уже не ждут, как бывало, благ от короны; добродетели нынешнего царя, его экономность, его нежелание выдвигать недостойных вредят ему так же много, как и ошибка, совершаемая им, когда он не спешит приблизить достойных.

Оба министра, кои пользуются здесь особым влиянием, натуры прямо противоположные; один не имеет никаких принципов, никаких убеждений, алчен и стремится лишь к увеличению власти, популярности, при этом умен и находчив, неистощим в изобретении новых приемов в своих действиях, искушен в знании человеческой природы; другой бескорыстен, цель его борьбы – благо, и благо божественное он ставит выше ценностей земных; но при этом он человек весьма ограниченный, образован, но не обладает ни малейшим пониманием как физических, так и духовных нужд народа. Между ними двумя, Игнатьевым и Победоносцевым, – «самодержец», изолировавший себя от мира; за ними стоят, используя их как свои безответные орудия, московские журналисты, поносящие все существующие государственные институты, органы правления, чиновничество, методично уничтожающие авторитет государства, – короче, как они это называют, жаждущие убрать все преграды меж царем и народом.

Император, похоже, охотно внимает всем этим крикам. Обреченный ежечасно опасаться за свою жизнь, зная о существовании многочисленных врагов, которые хотят выместить на нем свою ненависть за грехи его бюрократии, монарх может найти утешение лишь в любви простого народа. Сей действительно привязан к своему царю, видит в нем своего защитника от угнетения и ждет, чтобы он отнял землю у помещиков и передал ее крестьянам. Не следует переоценивать пользу этой любви крестьянской массы, и корыстной и инертной, в деле восстановления государственного порядка, практической политики, общественной безопасности и финансов. Дворянство совершенно бессильно, бюрократия дискредитирована, так что необходимо было бы иметь какое-то среднее звено, уважаемое высшими и способное оказать влияние на низших, но возможности к созданию этого среднего звена отсутствуют, как, впрочем, и воля.

Здесь всегда ищут средства, кои могли бы помочь сразу; но таких не существует; два года назад энергичные, последовательно проводимые репрессии все же обеспечивали спокойствие и порядок и вдобавок создавали запас времени, необходимый для проведения консервативных реформ. <…>

12 января. Два раза охотился на Охте с Шуваловым, имел с ним очень интересные беседы; недавно его посетили две гатчинские «gros bonnets»[77]; разговор наш зашел о том, что граф вообще думает о переезде императорской семьи в Гатчину, где два-три человека завладели привилегией развлекать и защищать монарха. Шувалов прямо объявил этим господам, что считает это неестественным; тогда его спросили, возьмет ли он на себя ответственность сказать императору, как недавно Игнатьев, что тот может возвращаться в Петербург. На это Шувалов ответил: «Я сказал бы императору не „Vous pouvez retourner“, но „Vous devez retourner“[78]. Правитель России не имеет права уединяться в сельской глуши, словно английская королева». Я думаю, что люди, ответственные за охрану императора, боятся грозящей ему опасности и стремятся защитить от нее и его, и, прежде всего, себя; по-человечески их поведение понятно, но, конечно, оно далеко от героического. Вероятно, они рассчитывают на то, что в России ничто не продолжается долго, периоды пожаров и заговоров сменяются затишьем, и точно так же будет и с нигилистами; наверное, в этом есть доля истины, и моя единственная надежда на прекращение эпидемии убийств покоится на том, что русские в зле так же непоследовательны, как и в добре. <…>

16 января. У меня был Гире; вели продолжительную конфиденциальную беседу. Я сообщил ему о постановлении Берлина, где имеются выдержки из сообщений наших полицейских агентов в Лондоне и Париже. Они утверждают, что нигилисты готовят покушение на императора Александра и всю его семью; причина подготовки нового злодеяния в том, что нигилисты опасаются краха своего дела (которое и возможным-то стало лишь из-за попустительства образованных классов), в случае если царь решится принять конституцию. <…>

12 февраля. В последние дни несколько раз беседовал с Победоносцевым; давно уж я не встречал в России человека, отличающегося столь непоколебимыми убеждениями, как этот господин. Хорошо образованный, красноречивый, признанный в юриспруденции авторитет, он тем не менее производит впечатление анахорета, для коего, лишь речь заходит о ритуальных вопросах, перестает существовать и государственное и народное право. Пытаясь понять, как отзываются во мне самом слова этого человека, я вынужден признать, что они, видимо, не могут не производить впечатления на императора, когда тот, ежечасно подвергаемый опасности смерти, не видит рядом с собой бескорыстного и справедливого советчика. Любая сильная убежденность, пусть даже односторонняя и ошибочная, не может не накладывать отпечатка на медиума, у коего отсутствуют в данный момент ясные представления и воля. Но эта убежденность г<осподи>на Победоносцева носит характер критики нимало не созидательной; таким образом, много разумного из-за его вмешательства не находит себе дороги. «Он может иметь дело лишь с херувимами» – так отозвался недавно в разговоре со мной граф Игнатьев об этом странном святом. <…>

19 и 20 марта. <…> Накануне дня рождения императора великая княгиня Constantin ⁵ давала парадный обед, на который кроме нас, генерала Вердера и секретарей были приглашены Гире и некоторые другие. Не скрою, требовалось некоторое мужество, чтобы пойти на демонстративный шаг [организовать обед], не дожидаясь решения императора о традиционном парадном приеме в честь своего дня рождения, и решение это [несмотря ни на что организовать прием], по всей вероятности, далось императору нелегко; лишь в последний момент, когда у гофмаршала едва достало времени сделать необходимые приготовления, последовало высочайшее распоряжение; г<оспо>жа Нарышкина рассказывала, что ее супруг разбудил ее в 2 часа пополуночи и усадил надписывать пригласительные билеты, а некоторые компоненты блюд прибыли из Парижа всего за два часа до начала обеда. Празднество у великой княгини было устроено со всей возможной тщательностью и потому оставило очень приятное впечатление; в проникновенных выражениях, исполненных чувства преданности и почтения, великая княгиня пожелала здоровья императору.

22-го [марта] в посольстве для поздравлений явилось людей более, чем когда-либо в прежние годы; были почти все великие князья, граф Игнатьев и генерал Обручев. В 4:15 мы отбыли в Гатчину к парадному обеду; едва войдя в здание дворца, я сразу заметил, как сильно в лучшую сторону изменился порядок там с тех пор, как должность гофмейстера принял Emanuel Нарышкин. Во время обеда я сидел справа от императрицы; она с признательностью отзывалась о деятельности Гирса; я подчеркнул в разговоре с императрицей, как важно было бы, чтоб верный и бескорыстный слуга их величеств обрел наконец и внешние атрибуты своей многотрудной должности, блестяще исполняемой им вот уже скоро шесть лет, и как благотворно это отразилось бы на уважении, питаемом к нему и нами, дипломатами, и его коллегами. <…> Император обратился ко мне с тостом: «Je bois a la sante de s<a> m<ajeste> l'empereur d'Allemagne, mon meilleur ami et allie; que Dieu le preserve encore de longues annees pour le bohneur de son propre pays et pour la tranquillite de 1'Europe![79]

Когда все уже встали из-за стола, я поблагодарил императора за эти прекрасные слова, и он сказал мне, что они исходили из самого сердца, и, кроме того, выразил надежду, что эти мысли и настроения разделяют и у нас. <…>

5 апреля. Для глумливых и отчасти даже противозаконных нападок Игнатьева на евреев я не нахожу другого объяснения, кроме как стремления любым способом скандализировать общество и направить его дурные страсти на чужаков. Впрочем, когда пытаешься дать оценку происходящему здесь, следует заранее отказаться от надежды понять действия, предпринимаемые правительством, и мотивы поведения различных общественных слоев. <…> Здесь лишь один девиз: «Будем пить и жрать, потому что завтра умирать». К «пить и жрать» надо было бы добавить еще «и в карты играть!». Кому бы из знакомых мне помещиков, чиновников, генералов, в столице и в провинции, я ни задавал вопрос, почему бы людям благородным, достойным, влиятельным не попытаться каким-либо образом объединиться и что-либо предпринять, устно ли, письменно, чтобы как-то обезопасить свое положение, в ответ всякий раз я слышал «Нет!», а когда затем спрашивал: «Но чем же они, в таком случае, занимаются?» – мне отвечали одно и то же: «Играют!». О чудовищной серьезности положения здесь никто не имеет ясного представления, к сожалению, как и в Гатчине; Победоносцев печется о небесах, Катков – о народе, Игнатьев направляет воды Ахерона, остальные, ни о чем не помышляя, живут без всяких забот. <…>

6 мая. <…> Иногда устаешь писать о России, а еще более читать различные статьи о ней, где нет и следа поиска той объединительной героической силы, могущей противопоставить себя процессу разложения, происходящему в крупнейшем государственном организме мира. Над восьмидесятимиллионным народом глумится несколько сот тысяч бюрократов; преувеличением было бы говорить о прямом насилии или грабеже, да и слишком много чести для «чиновников»; это не жестокость, но хитрость и отличное умение использовать все выгоды своей должности для корысти, путем ли незаконных трат, созданием ли таких обстоятельств, при коих им вынужденно дают взятку для того, чтобы они выполнили свой служебный долг или же, наоборот, им пренебрегли. Чернь терпеливо сносит такое положение, да и общество не торопится выразить свое презрение. <…>

4 июня. Лигово [на даче]. <…> Ни одно из многочисленных начинаний графа Игнатьева на посту министра не привело к какому-либо результату; даже травля евреев не принесла успеха. Теперь он вынужден искать что-то новое. «Новое время» заговорило с его слов о Земском соборе. Катков тотчас же ответил в самых резких выражениях. Сейчас вступил Победоносцев; я думаю, он нашел бы способ внушить императору, что принципы, провозглашенные апрельским (1881) манифестом, видимо, вполне соединимы с идеей Земского собора, созывавшегося при прежних царях, даже при Иване Грозном; но пока кажется, что Победоносцев жаждет объединиться с Катковым против Игнатьева и Аксакова. Граф Шувалов уверен, что император не согласится на этот шаг. На мой взгляд, не стоило бы так легко отказываться от идеи, осуществление коей в той или иной форме многим видится единственным мирным способом выхода из нынешней смуты. <…>

13 июня. По возвращении с верховой прогулки с Вильгельмом мне был передан егерем прибывший из города портфель; в нем содержалось официальное письмо, извещавшее, что Игнатьев по причине нездоровья подал в отставку и министром внутренних дел назначен граф Дмитрий Толстой. Бывший министр народного просвещения – орудие в руках Каткова и при этом является фигурой не только не популярной, но просто-таки ненавидимой. «Отцу лжи»⁶ не изменили ни его искусство, ни счастье; искусство в том, что после всех своих фокусов он сумел достойно отступить, развернув при этом знамя либерализма со словами «Земский собор»; счастье же его в том, что на его место заступает личность крайне непопулярная и оттого контраст будет особенно выгоден для ушедшего.

14 июля. Граф Игнатьев пожертвовал своим постом не какому-либо принципу; он просил об отставке или потому, что понял невозможность для себя и далее исполнять эту должность, или потому, что момент для ухода нашел крайне для себя выгодным. То, что император тотчас согласился на его просьбу об отставке, объясняется тем, что чаша переполнилась, и, кроме того, монарх, имеющий крайне ограниченный круг приближенных лиц, сумел наконец понять, что он остался единственным, кого могли провести интриги Игнатьева. Месяц назад министр внутренних дел предложил на рассмотрение императора свой проект созыва в Москве, по старомосковскому обычаю, Земского собора, в ознаменование коронации. Сам по себе проект сей не вызывает возражений; возможно, это единственный выход из лабиринта. Все зависит лишь от того, из кого будет составлено это собрание и какими оно будет облечено полномочиями; вероятно, проект Игнатьева, опубликованный Катковым, был слишком фантастичен; император, получив его, прочел и обсудил с несколькими своими советниками – Победоносцевым, Островским и Деляновым; все трое высказались решительно против, и, таким образом, вопрос был закрыт; судьба отвергнутого проекта графа Игнатьева беспокоила мало. Тут в аксаковской газете («Русь») появляется статья о Земском соборе, игнатьевское «Новое время» выступает с критикой, а Катков обрушивается на статью с уничтожающими грубостями. Из-за сей полемики дело получило совершенно новую окраску. Отклонение императором какого-либо предложения своего министра – дело совершенно обыкновенное, касающееся лишь их двоих. Когда же министр открыто оповещает публику о попытке осуществить ее страстную, питаемую всеми мечту, но [при этом заявляет о] невозможности преодолеть сопротивление трона, – это уже нечто совсем другое, и именно на сию сторону дела было обращено высочайшее внимание. Характерная деталь происшедшего: Победоносцев упрекал графа Игнатьева в том, что такое важное мероприятие, как созыв Земского собора, он пытался устроить за спиной своих коллег; граф в ответ на этот упрек напомнил обер-прокурору Священного синода некрасивую историю с апрельским манифестом, когда тот поступил точно таким же образом.

Два года назад граф Лорис-Меликов в разговоре со мной назвал самым значительным своим достижением смещение графа Толстого, «аше damnee de Katkow»[80]; узнав о его отставке, люди обнимались на улицах; подобно пасхальному «Христос воскресе!» люди, встречаясь, говорили друг другу: «Толстой смещен!» О том же и в еще более сильных выражениях писали в те дни газеты. Именно этому человеку телеграфировал император 11-го вечером, велев прибыть на следующее утро в Петергоф. Граф был поражен предложением императора, напомнил ему о своей непопулярности и открыто объявил, что и впредь не намерен ее искать. Ответ императора был: ему это известно, – ив качестве подтверждения того, как мало значения он придает пресловутой популярности, его величество привел свой отказ от очевидного шага, какой предлагался ему для ее обретения. Граф Толстой изложил императору свою программу; она – полная противоположность всему, что свершалось здесь в последние десять лет. Граф прямо заявил, что не мыслит себе императора вне связи с дворянством и не приемлет лозунга «Царь и народ». Царь со всем согласился. Никто не поручится нам, что через год, много два, он не одобрит и предложения Черняева! <…>