Сегодня отправил я к вашему высочеству, между прочим, объявление, вырезанное из газеты «Голос», о потере зонтика государынею цесаревной. Это объявление здесь удивило многих, – не знаю, кем оно сделано, и с вашего ли согласия: в конторе ничего об этом не знают. В нынешнее смутное время невольно приходит на мысль, не подает ли этот зонтик повода неизвестным людям проникнуть в Александрию.

Ах! к несчастию моему, я вижу вблизи и слышу всех этих людей, которые ныне держат в руках своих судьбы государства. Не могу выразить, какую жалость и горькую печаль они возбуждают: никого не видно, кто знал бы, чего хочет, кто желал бы горячею душой, кто решился бы действовать твердою волей, кто видел бы правду, кто говорил бы правду твердым словом. Все какие-то скопцы, а не люди, – самые лучшие из них колеблются, трусят, раздвоены в своей мысли и оттого говорят только, но не действуют, и все врозь друг с другом, и нет единой решительной воли, которая связала бы их вместе и направила. Про таких-то людей в Апокалипсисе сказано: «Знаю твои дела: ты не холоден, ни горяч. Пусть бы ты был либо горяч, либо холоден, но ты только тепловат; не могу тебя терпеть, выплюну тебя из уст моих»[65].

Они все живут так, как будто величие их власти им принадлежит, а дело их идет само по себе. И горько слышать пустые и громкие их речи, когда знаешь жалкие дела их. <…>

Вот теперь заседает еженедельно комиссия, которой поручено изыскать способы к умиротворению государства и к водворению порядка. Председателем ее сам первый мастер пустозвонной фразы Валуев, поседевший в практике громких речей, из которых ничего не выходит, кроме лести и заблуждения, почерпающий из лондонского «Times» свои вдохновения и государственные взгляды. Когда видишь перед собою репейник, можно ли ждать, что на нем виноград вырастет. Не будет и тут винограда!

Вот на днях один из чинов этой комиссии шептал мне на ухо, что Валуев зачинает странные речи, задумывает какую-то конституцию своего изобретения, говорит о необходимости «призвать из общества охранительные элементы к участию в государственной деятельности».

И я уверен, что все эти члены, которые шепчут на стороне свои жалобы на такие замыслы, молчат в самом заседании и не посмеют сказать свое твердое слово или не сумеют сказать его. Итак, – чего доброго, не успеем оглянуться, как возникнет в русской земле и в русском управлении новая лесть, горше всех прежних, явится какой-нибудь бессмысленный парламент на конечную гибель России и на радость друзьям нашим англичанам, немцам, французам и особенно полякам, которые только этого и ждут, чтобы достигнуть своей цели. Что-то роковое толкает нас в эту бездну со всех сторон, и – увы! – как видно, и со стороны правительства, которое поистине не знает что делает.

О нынешних смутах, злодействах и заговорах мнение мое сначала было и есть такое, что в центре всего этого дела – польский комитет. Он все завел, и все держит, и все направляет искусною, дьявольскою интригой. Все эти социалисты, кинжальщики и пр. не что иное, как собаки, спущенные с цепи: они работают бессознательно не на себя, а для польского гнезда, которое рассчитало свой план очень ловко и может достигнуть его с помощью наших государственных людей, проповедующих, как, напр., Валуев, примирение с поляками и превосходства польской цивилизации.

Не погневайтесь, ваше высочество, за эти откровенные и невеселые письма. Говорить вам на словах редко приходится, а у меня душа болит невыразимо от всего, что вижу и слышу, и не терпится иногда сказать вам на письме слово о нынешнем положении, которое вас должно тяготить более, чем кого-нибудь. Но вы живете на высотах, и многого, что видим мы, не можете видеть.

Да сохранит вас Господь и да вразумит на лучшее!

Вашего императорского высочества вернопреданный

К. Победоносцев.

17 мая 1879.

Ваше императорское величество.

Не могу успокоиться от страшного потрясения. Думая об вас в эти минуты, на кровавом пороге, через который Богу угодно провесть вас в новую судьбу вашу, вся душа моя трепещет за вас – страхом неведомого, грядущего на вас и на Россию, страхом великого, несказанного бремени, которое на вас ложится. Любя вас как человека, хотелось бы, как человека, спасти вас от тяготы в привольную жизнь; но на это нет силы человеческой, ибо так благоволил Бог. Его была святая воля, чтобы вы для этой судьбы родились на свет и чтобы брат ваш возлюбленный, отходя к нему, указал вам на земле свое место.

Народ верит в эту волю Божию и по его велению возлагает надежду свою на вас и на крепкую власть, Богом врученную вам. Да благословит Бог! Да ободрит вас молитва народная, а вера народная да даст вам силу и разум править крепкой рукой и твердой волей.

Простите, ваше величество, что не могу утерпеть и в эти скорбные часы подхожу к вам с своим словом: ради бога, в эти первые дни царствования, которые будут иметь для вас решительное значение, не упускайте случая заявлять свою решительную волю, прямо от вас исходящую, чтобы все слышали и знали: «„Я так хочу“ или „я не хочу и не допущу“».

Гнетет меня забота о вашей безопасности. Никакая предосторожность не лишняя в эти минуты. Не я один тревожусь: эту тревогу разделяют все простые русские люди. Сегодня было у меня несколько простых людей, которые все говорят со страхом и ужасом о Мраморном дворце h Мысль эта вкоренилась в народе.

Смею еще напомнить вашему величеству о Баранове. Это человек, преданный вам, – я знаю, – и умеющий действовать, когда нужно. Его ждут сюда из Ковно послезавтра.

Вашего императорского величества верноподданный

Константин Победоносцев.

3 марта 1881.

Ваше императорское величество.

Измучила меня тревога. Сам не смею явиться к вам, чтоб не беспокоить, ибо вы стали на великую высоту. Не знаю ничего, – кого вы видите, с кем говорите, кого слушаете и какое решение у вас на мысли. О, как бы я успокоился, когда бы знал, что решение ваше принято и воля вашего величества определилась.

И я решаюсь опять писать, потому что час страшный и время не терпит. Или теперь спасать Россию и себя, или никогда.

Если будут вам петь прежние песни сирены о том, что надо успокоиться, надо продолжать в либеральном направлении, надобно уступить так называемому общественному мнению, – о, ради бога, не верьте, ваше величество, не слушайте. Это будет гибель, гибель России и ваша: это ясно для меня, как день. Безопасность ваша этим не оградится, а еще уменьшится. Безумные злодеи, погубившие родителя вашего, не удовлетворятся никакой уступкой и только рассвирепеют. Их можно унять, злое семя можно вырвать только борьбой с ними на живот и на смерть, железом и кровью. Хотя бы погибнуть в борьбе, лишь бы победить. Победить не трудно: до сих пор все хотели избегать борьбы и обманывали покойного государя, вас, самих себя, всех и все на свете, потому что то были не люди разума, силы и сердца, а дряблые евнухи и фокусники.

Нет, ваше величество: один только и есть верный, прямой путь – встать на ноги и начать, не засыпая ни на минуту, борьбу, самую святую, какая только бывала в России. Весь народ ждет вашего властного на это решения и, как только почует державную волю, всё поднимется, всё оживится, и в воздухе посвежеет.

Народ возбужден, озлоблен; и если еще продлится неизвестность, можно ожидать бунтов и кровавой расправы.

Последняя история с подкопом приводит в ярость еще больше народное чувство. Не усмотрели, не открыли; ходили осматривать и не нашли ничего. Народ одно только и видит здесь – измену. – другого слова нет. И ни за что не поймут, чтоб можно было теперь оставить прежних людей на местах.

И нельзя их оставить, ваше величество. Простите мне мою правду. Не оставляйте графа Лорис-Меликова. Я не верю ему. Он фокусник и может еще играть в двойную игру. Если вы отдадите себя в руки ему, он приведет вас и Россию к погибели. Он умел только проводить либеральные проекты и вел игру внутренней интриги. Но в смысле государственном он сам не знает, чего хочет, – что я сам ему высказывал неоднократно. И он – не патриот русский. Берегитесь, ради бога, ваше величество, чтоб он не завладел вашей волей, и не упускайте времени.

А если не он, то кто же! Ваше величество, – я их всех вижу и знаю, каких грошей они стоят. Изо всех имен смею назвать вам разве гр<афа> Николая Павл<овича> Игнатьева. Он имеет еще здоровые инстинкты и русскую душу, и имя его пользуется доброй славой у здоровой части русского населения – между простыми людьми. Возьмите его на первый раз, но кого-нибудь верного надобно взять немедленно.

Петербург надобно было с первого же дня объявить на военном положении: в Берлине после покушения[66] тотчас сделали это и умели распорядиться немедленно.

Это – проклятое место. Вашему величеству следует тотчас после погребения выехать отсюда в чистое место, – хотя бы в Москву, – и то лучше, а это место бросить покуда, пока его еще очистят решительно. Пусть здесь остается новое ваше правительство, которое тоже надобно чистить сверху донизу. – Здесь, в Петербурге, люди найдутся авось. Завтра приедет сюда Баранов; еще раз смею сказать, что этот человек может оказать вашему величеству великую службу, и я имею над ним нравственную власть.

Новую политику надобно заявить немедленно и решительно. Надобно покончить разом, именно теперь, все разговоры о свободе печати, о своеволии сходок, о представительном собрании. Все это ложь пустых и дряблых людей, и ее надобно отбросить ради правды народной и блага народного.

Сабуров не может быть долее терпим на месте: это совсем тупой человек, и тупость его наделала много бед, и с каждым днем больше делает. В приискании ему преемника было бы не так много затруднений. Из называемых кандидатов всех серьезнее барон Николаи: но в ожидании прочного назначения есть возможность немедленно поручить управление Делянову, которого знает все ведомство очень близко и [который] человек здравого духа.

Ваше величество. Простите меня за откровенную речь. Но я не могу молчать, – долг мой говорить вам; если не ошибаюсь, вам никогда не было неудобно слушать меня. Вы, конечно, чувствовали, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал себе, и всякое слово мое было искреннее. Бог меня так поставил, что я мог говорить вам близко, но верьте, счастлив бы я был, когда бы не выезжал никогда из Москвы и из своего маленького домика в узком переулке.

Страх берет меня, когда думаю, что вы одиноки и не на кого вам опереться. Ради Бога, если бы вы пожелали ближе поговорить о том, что я пишу, прикажите мне явиться, – я каждый час и каждую минуту на службе вашей. Сам собою я теперь не вправе явиться к вам. Позовите к себе старика С. Гр. Строгонова', он человек правды, старый слуга ваших предков, свидетель и деятель великих исторических событий. Он на краю гроба, но голова его свежа, и сердце его русское. Нет другого человека в России, с кем было бы благоприятнее вам иметь совет в эту страшную минуту. Сегодня он приезжал ко мне, взволнованный, расстроенный, исполненный тревожной заботы об вас и об России.

Боже, Боже! Спаси нас!

Но мы люди Божии и должны действовать. Судьбы России на земле – в руках вашего величества. Благослови Боже вам сказать слово правды и воли, и вокруг вас соберется полк истинно русских, здоровых людей вести борьбу на жизнь и на смерть за благо, за всю будущность России.

Вашего императорского величества верноподданный

Константин Победоносцев.

6 марта 1881.

Ваше императорское величество.

С каждым днем больше убеждаюсь в основательности того, что писал вам 6 марта, и вновь горячо прошу вникнуть в тогдашние слова мои.

Именно в эти дни нет предосторожности излишней для вас. Ради бога, примите во внимание нижеследующее:

1. Когда сбираетесь ко сну, извольте запирать за собою двери – не только в спальне, но и во всех следующих комнатах, вплоть до выходной. Доверенный человек должен внимательно смотреть за замками и наблюдать, чтобы внутренние задвижки у створчатых дверей были задвинуты.

2. Непременно наблюдать каждый вечер, перед сном, целы ли проводники звонков. Их легко можно подрезать.

3. Наблюдать каждый вечер, осматривая под мебелью, все ли в порядке.

4. Один из ваших адъютантов должен бы был ночевать вблизи от вас, в этих же комнатах.

5. Все ли надежны люди, состоящие при вашем величестве? Если бы кто-нибудь был хоть немного сомнителен, можно найти предлог удалить его.

Дней через десять, через пятнадцать многое может разъясниться; но до тех пор, ради бога, будьте осторожны на каждую минуту.

Бог да хранит вас со всем вашим домом. Много простых душ за вас молятся.

Вашего императорского величества верноподданный

К. Победоносцев.

11 марта 1881.

Ваше императорское величество.

Простите ради Бога, что так часто тревожу вас и беспокою.

Сегодня пущена в ход мысль, которая приводит меня в ужас. Люди так развратились в мыслях, что иные считают возможным избавление осужденных преступников от смертной казни. Уже распространяется между русскими людьми страх, что могут представить вашему величеству извращенные мысли и убедить вас к помилованию преступников. Слух этот дошел до старика гр<афа> Строгонова, который приехал ко мне сегодня в волнении.

Может ли это случиться? Нет, нет, и тысячу раз нет – этого быть не может, чтобы вы перед лицом всего народа русского, в такую минуту простили убийц отца вашего, русского государя, за кровь которого вся земля (кроме немногих, ослабевших умом и сердцем) требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется.

Если бы это могло случиться, верьте мне, государь, это будет принято за грех великий, и поколеблет сердца всех ваших подданных. Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует. В эту минуту все жаждут возмездия. Тот из этих злодеев, кто избежит смерти, будет тотчас же строить новые ковы[67]. Ради Бога, ваше величество, – да не проникнет в сердце вам голос лести и мечтательности.

Вашего императорского величества верноподданный

Константин Победоносцев.

30 марта 1881 г.

Петербург.

Будьте покойны, с подобными предложениями ко мне не посмеют прийти никто, и что все шестеро будут повешены, за это я ручаюсь. – Ваше императорское величество А.[68]

По случаю нынешних ужасных событий Святейший синод положил издать ко всему народу пастырское послание. Это будет соответствовать действительной потребности, отовсюду заявленной. Подобные примеры бывали в случаях гораздо менее важных, например после истории Петрашевского в 1848 году[69].

Определение Синода пропущено мною сегодня и на днях подлежит исполнению.

Копию с предполагаемого послания имею честь представить при сем вашему императорскому величеству.

Перед Пасхою представляют обыкновенно на высочайшее воззрение предположения о наградах по духовному ведомству. Если вашему императорскому величеству благоугодно сохранить тот же порядок, то буду ожидать приказания, когда явиться с сим докладом в Гатчину.

Константин Победоносцев.

2 апреля 1881 года.

Петербург.

Совершенно одобряю эту мысль. Если желаете меня видеть, то приезжайте в Гатчину в понедельник в 12 часов.[70]

Ваше императорское величество.

Вчера вечером Набоков принес в заседание министров манифест, который был прочитан по отъезде в<еликого> к<нязя> Владимира Александровича. Смущение было общее, но, кроме смущения, у некоторых явно выказывалась досада. Лорис-Меликов и Абаза прямо сочли себя обиженными, – они с Милютиным удивлялись, можно ли было после того заседания 21 марта², где государь «выразил доверие к ним» и, так сказать, вступил с ними в «соглашение», издать такой акт без совещания с ними. И Лорис и Абаза заявили свое намерение просить об увольнении.

Спрашивали, кто писал манифест. Разумеется, я сказал, что писал я по приказанию вашего величества. Затем я молчал, пока они говорили, – не потому, что я не имел что сказать, но для того, чтоб они не подумали, что я говорю от вашего имени.

Но теперь хочу доложить вашему величеству, что нравственное ваше отношение к этому делу и к министрам совершенно незыблемо, и напрасно они хотели бы, может быть, выставить, что вы как будто нарушили какой-то мнимый завет ваш с ними. Никакого завета в этом смысле, сколько я знаю, не было: он существует в их воображении.

Я сказал бы им: если вы столь легкомысленны, что обижаетесь, то вам же хуже. Вы не конституционные министры. Какое право имели бы вы требовать, чтобы государь обращался в важных случаях к народу не иначе, как через вас или по совещании с вами. Он считает себя самодержавным государем и хочет иметь к народу прямую волю и прямое слово. Если б еще слово его противоречило ходу вашего управления и мешало вам делать ваше дело, – вы были бы в затруднении. Но что вы находите в этом обращении государя к народу, кроме того, что в народе само собою разумеется, что составляет связь его с государем и что в последнее время смущало всех русских людей под каким-то тяжким сомнением. Это слово государя не может мешать вам, и вы можете только ему радоваться. Изъявлять претензию на то, что государь предоставляет в важных случаях самому себе держать слово к народу, – по меньшей мере странно.

Вот что сказал бы я им и что теперь хочу выразить вашему императорскому величеству. Только что встало утро 29 числа, – многие за вас молятся, да сохранит вас господь и да благословит!

Верноподданный

Константин Победоносцев.

29 апр. 1881.

Ваше императорское величество.

Опять берусь за перо, чтобы беспокоить вас, потому что всякую минуту об вас думаю.

После вчерашнего совещания не знаю, о чем будут совещаться Лорис-Меликов с Абазою, но они, несомненно, совещаются, что им делать. Вчера они совещались уходить, сегодня, может быть, придут к иному решению. Но я убежден, что своей политики они не переменят, и отношение их к вашему величеству не станет искреннее. А теперь для вас, по крайнему моему разумению, всего важнее и всего дороже, чтоб у власти были люди, которым вы верите. Насильственное, натянутое продолжение тех же отношений поведет только к усиленному раздражению. Они чувствуют, что вы им не доверяете, и раздражены, а раздражение – плохой советник. Итак, если они заговорят о желании отойти от дел, ради бога, ваше величество, не удерживайте их: удерживая их, вы им сделаете уступку и тем ослабите нравственное свое положение. Если не будет на ту минуту готовых людей на их место, – это не беда: можно подождать и удовольствоваться на первый раз временным состоянием. Важнее всего, чтобы поле было расчищено, чтоб не было людей с раздраженным и раздразненным самолюбием и властолюбием, преследующих свои цели; важно, чтобы прекратилась, наконец, эта глухая борьба ваша с министрами и восстановилось, сколько можно, правильное и спокойное течение дел. Нельзя забывать, что в этой игре остается еще до сих пор еще человек с раздраженным властолюбием, – вел<икий> кн<язь> Константин Николаевич. А Лорис чувствует себя глубоко оскорбленным и раздражен сильно, – это видно по всему. Время, в которое мы живем, – смутное время. Опасно оставлять у кормила правления людей, потерявших голову. Они вообразили себе теперь, что в заседании 21 марта вы связали себя с ними взаимным обязательством и что вы нарушаете его. Ссылка на самодержавие в манифесте представляется им обидою.

Остаюсь навсегда вашего императорского величества верноподданным и вернопреданным.

Константин Победоносцев.

Петербург. 29 апреля 1881.

<…> Заседание 21 марта у в<ашего> в<еличества> имело результатом покуда лишь сближение между лицами, на первый раз и это хорошо; я радуюсь, что со мною говорят без принуждения те, которые до сих пор избегали меня. С того дня я еще не видел никого из министров. Жду с нетерпением, когда мы соберемся для общего совещания. Вел<икий> кн<язь> Владимир Александрович заметил, что всё бывшее доныне разногласие происходит лишь от недоразумений, но я боюсь, что эти недоразумения глубже, чем кажется, и должны обнаружиться всякий раз, когда придется не говорить только речи, а приступать к действиям и к распоряжениям. Нетрудно рассуждать, причем для избежания разногласий сглаживаются фразы, резкие оттенки взглядов и мнений; но когда надобно приступать к действию решительному, тут обнаруживается рознь, и сила действия парализуется.

В публике ходили на прошлой неделе и продолжаются до сих пор самые странные слухи и ожидания по случаю этого совещания. Многие были уверены, что 15-го, потом 17-го, 18-го числа произойдет и объявится нечто необычное. Поднялись опять толки о представительстве – авось-либо теперь они затихнут. Но смущение не упокоится, я убежден в том, покуда правительство не заявит себя такими действиями, которые ни в ком не оставляли бы сомнения или раздвоенной мысли.

Смею думать, ваше императорское величество, что для успокоения умов в настоящую минуту необходимо было бы от имени вашего обратиться к народу с заявлением твердым, не допускающим никакого двоемыслия. Это ободрило бы всех благонамеренных прямых людей. Первый манифест был слишком краток и неопределенен. Я попробую, если угодно будет, придумать соответственную редакцию и представить на ваше усмотрение.

Вместе с тем продолжаю думать, что вашему величеству необходимо появиться в Петербурге. Постоянное, безвыездное пребывание ваше в Гатчине возбуждает в народе множество слухов самых невероятных, но тем не менее принимаемых на веру. Нынче из народа уже спрашивали, правда ли, что государя нет уже на свете и что это скрывают. Распространение, усиление таких слухов может быть очень опасно в России, и люди злонамеренные, их ныне так много, пользуются ими, чтобы смущать народ. Много таких в России – все они ждут в волнении и страхе, в чем выскажется, куда направится настоящее правительство.[71]

[Без даты]

[Без подписи]

Ваше императорское величество.

Позвольте мне еще раз обеспокоить вас по тому же делу.

От появления высочайшего манифеста доныне продолжается недоумение. На другой день мне стало известно, что ваше величество приняли просьбу Лорис-Меликова об увольнении и в том же смысле отвечали на просьбу Абазы. И слава богу. Слух об этом распространился в городе, но указы до сих пор еще не появились, чем поддерживается общее недоумение. Жаль, что они не появились тотчас же.

Сегодня, к удивлению моему, я видел Абазу в Государственном совете, а потом узнал, что ваше величество, по просьбе Бунге, изволили согласиться, чтоб Абаза продолжал исполнять свои обязанности до закрытия сессии в Государственном совете.

Простите, ваше величество, если я скажу, что это известие привело меня в крайнее смущение. Бунге мог не знать все предшествовавшие обстоятельства, но вашему величеству они были известны. По крайнему моему убеждению, необходимо было немедленное увольнение Абазы.

Ваше величество, не извольте обманываться. С 29 апреля эти люди – враги ваши. Они хотят доказать во что бы то ни стало, что они были правы, а вы не правы, и средства для этого не следовало никак оставлять еще на две недели в руках у Абазы. У него в руках биржа, и он стал с первого же дня действовать на падение курсов. Он поддерживает слухи, что партия, желавшая свободы и блага, проиграла, и что настает, хотя и временно, период реакции. А теперь он стоит в таком положении, как будто его просили из одолжения остаться.

Что касается до Милютина, то он, конечно, не покажет на лице своем знаков раздражения. Но он раздражен до крайности и озлоблен: я так и думал, но все, что слышу об нем от гр<афа> Игнатьева, подтверждает мое предположение. Верьте, ваше величество, эти люди могут быть только опасны для вас в настоящую минуту.

В среде здешнего чиновничества манифест встречен унынием и каким-то раздражением: не мог и я ожидать такого безумного ослепления. Зато все здравые и простые люди несказанно радуются. В Москве ликование, – вчера там читали его в соборах и было благодарственное молебствие с торжеством. Из городов приходят известия о всеобщей радости от появления манифеста. Слышно, что из Москвы готовится благодарственный адрес вашему величеству.

Лишь бы только не замедлили теперь явственные знаки той политики, которая возвещена в манифесте. Теперь подступили люди новые, во всяком случае с прямою и честною мыслью, которые не будут говорить одно, а думать другое. Гр<афа> Игнатьева вы изволите знать, а Островский подлинно честный человек и с сердцем. <…>

Время тяжкое. Я не успокоюсь, покуда здесь еще остаются и граф Лорис-Меликов, и Абаза, и великий князь Константин Николаевич. Дай бог, чтобы все они ушли и разъехались как можно скорее. Толки в обществе улягутся, как скоро сделано будет решительное действие, не допускающее возврата. Но сегодня уже распространился слух в городе, что все вновь переделалось, что Л<орис>–Меликов и Абаза остаются на своих местах. Надобно спешить, чтобы положить конец этой смуте.

Боюсь еще, как бы граф Игнатьев не разошелся с Барановым, если они не поймут друг друга. Это будет бедствие, и Игнатьев останется без рук в деле первой важности. Баранов в эту минуту необходим; к счастью, он, кажется, сошелся и с новым директором полиции, Плеве. Трудно представить себе, чтобы кто-нибудь мог теперь заменить его.

Простите, ваше величество, за все мои писания. Они вызваны одной заботой об вас, не дающею мне покоя.

Вашего императорского величества верноподданный

Константин Победоносцев.

Петербург. 4 мая 1881.

[Заметка для памяти]

Рассуждали много, и все вертелось около учреждения quasi-конституционного. В<еликий> к<нязь> Владимир в конце выразился, что надо отложить дело.

Когда вышли, Набоков заявил новость о манифесте и прочел. Взрыв негодования. Абаза, выходя из себя, кричал: надо остановить, надо требовать, чтобы государь взял назад это нарушение контракта, в который он вошел с нами…

Тут Лорис-Меликов остановил его.

Тут Абаза с азартом сказал: «Кто это писал этот манифест?»

Я выступил и сказал: «я».

Минута драматическая. Я поспешил уехать.

Любопытно, что после этого многие отворачивались от меня и не подавали руки. Негодовал сильно Набоков.

Все это происходило на Фонтанке, в кабинете Лорис-Меликова.[72]

[Без даты]