Летом 1882 года, когда я уже совсем собрался уезжать из Парижа в Марсель, откуда с ожидавшим меня там Н. Судзиловским мы должны были отправляться дальше в Константинополь, я вдруг получил телеграмму от Михаила Петровича Драгоманова: он звал меня в Женеву «по очень важному делу». <…>
В Женеве на квартире Драгоманова я был представлен какому-то господину, со своей стороны рекомендовавшемуся мне под польской фамилией, которую с точностью не могу теперь припомнить[81]. Так как, по его словам, у него в Петербурге имелось где-то гидротерапевтическое заведение, то я буду называть его просто «Доктором», хотя был ли он на самом деле доктор или нет, я этого утверждать не могу. То был человек на вид лет около сорока, полный, белобрысый, в золотых очках. С первых же слов он заявил, что состоит членом организации «Добровольной охраны», во главе которой стоит Шувалов 1 (при этом, помню, он подчеркнул имя Петра Шувалова в отличие от какого-то другого Шувалова), и что приехал он из Петербурга за границу с тою целью, чтобы отыскать пути к «Исполнительному комитету» для вступления с ним в соглашение. На вопрос, что за организация «Добровольная охрана» и каковы ее цели, – Доктор рассказал, что в правительственных, придворных кругах существует два течения – враждебные, борющиеся между собою, – реакционное и либеральное – и что либеральное течение, поставившее своей целью проведение конституционной реформы в России, именно и создало организацию «Добровольной охраны»; а самое название «охраны» организация присвоила потому, что ближайшей задачей своей ставит охрану царя от убийства, которым угрожают ему революционеры. При этом Доктор напирал на то обстоятельство, что не должно смешивать «Добровольной охраны» с обыкновенной полицейской охраной, окружающей царя, так как если полиция свои усилия направляет на то, чтобы переловить так называемых злоумышленников, то «охранцы» никоим образом не ставят себе подобной задачи. «В опасные моменты, – говорил Доктор, – охранцы просто-напросто окружают царя, не подпускают к нему никого постороннего и защищают его, так сказать, собою, своими собственными телами. И если заметят злоумышленника, то не будут предавать его полицейским властям, а возьмут за руку и отведут в сторону». Здесь я должен оговориться, что в безусловной подлинности приводимых мною слов и выражений, конечно, я не могу ручаться.
Так как члены «Исполнительного комитета» внутри России держались конспиративно и не было никакой возможности вступить с ними в прямые сношения, то поэтому «охранцы» наметили трех лиц за границей как посредников для предполагаемых переговоров, и с этими тремя лицами Доктор и должен был видеться и начать переговоры. Эти три лица были: Михаил Петрович Драгоманов, Петр Лаврич Лавров и я. Почему выбор пал на Драгоманова и Лаврова, само собою понятно: то были самые видные представители нашей заграничной прессы и, следовательно, «охранцы» имели основание считать их влиятельными среди революционеров; но почему намечен был я – нахожу нужным сделать некоторые разъяснения. В то время почти все наши эмигранты, проживавшие в гг. Женеве и Париже, были лица, покинувшие Россию значительно раньше народовольческого периода; я же бежал за границу уже после цареубийства; это обстоятельство, по-видимому, давало основание «охранцам» предполагать, что у меня имелись прямые связи с «Исполнительным комитетом», а это им и нужно было. <…>
Но «охранцы» ошибались относительно меня: прямых сношений с «Исполнительным комитетом» у меня не было. Поэтому вместо себя я предложил ввести в переговоры Марину Никаноровну, а для этого нужно было мне обратно ехать в Париж. Переговоривши обо всем с Драгомановым, мы так и решили сделать; в тот же день с вечерним поездом Доктор и я отправились в Париж. <…>
В Париж наш поезд прибыл ранним утром. Доктор остановился в отеле; я же, чтобы не застать Петра Лаврича еще в кровати, сначала побродил немного по улицам и бульварам и потом зашел к нему. Сообщивши в общих чертах о деле, я предложил ему пойти вместе к Марине Никаноровне, чтобы условиться, где и в котором часу должна была произойти встреча с Доктором. У Марины Никаноровны опять рассказал сущность дела и затем, договорившись собраться спустя час времени на квартире Петра Лаврича, куда я должен был привести Доктора, я отправился в отель за Доктором.
Но вот мы и собрались уже у Петра Лаврича на его бессменной квартире в улице St. Jacques. Петр Лаврич поместился в кресле за своим длинным рабочим столом; Марина Никаноровна стояла сзади его; Доктор с низко остриженной, белобрысой головой сел на стуле и, поворотившись лицом к Петру Лавричу и блестя золотыми очками, принялся излагать все по порядку. Он начал с заявления о том, что он член организации, называющейся «Добровольная охрана», разъяснил, какого рода была эта организация, каковы были ее цели, состав. <…> Одним словом, повторил то, что я уже передал выше. Но теперь из его слов для меня яснее очертился характер борьбы, ведшейся партиями при дворе царя. Обе партии, преследуя различные цели, одна – реакционные, другая – либеральные, для достижения этих своих целей шли одним и тем же путем, держались одного и того же средства, [а] именно стать к царю ближе своих противников. Так что все дело сводилось к тому, которой из двух партий удастся заручиться большим доверием у царя Александра III. «Под страхом угрозы „Исполнительного комитета66, – говорил далее Доктор, – царь легко может склониться в сторону реакционеров. Чтобы уменьшить их шансы на успех, „охранцы“ решили войти в переговоры с „Исполнительным комитетом46, убедить „Исполнительный комитет66, так сказать, кассировать свой смертный приговор над царем Александром III». «Охранцы» надеялись, что когда Александр III не будет ощущать занесенной над собой руки революционеров, то им возможно будет удержать свое влияние при дворе и провести известные политические реформы. При этом Доктор высказал уверенность, что конституцию желают все в России и, вероятно, точно так же и социалисты. Но Петр Лаврич на это стал возражать. «Без всякого сомнения, социалисты ставят в свою программу завоевание свободы, – говорил он, – но свобода, к которой стремятся социалисты-революционеры, ничего общего не имеет с конституцией, которая нужна буржуазии, так как истинная свобода не может быть достигнута до тех пор, пока не будет уничтожена экономическая эксплуатация». Потом Петр Лаврич стал укорять русских либералов за то, что они малодеятельны, не энергичны, не предпринимают решительных мер для осуществления своей программы. <…>
Таким образом, предложение «Добровольной охраны», как это выяснилось для меня на этом собрании, состояло в том, чтобы «Исполнительный комитет» снял с царя свой приговор (объявленный в одной из прокламаций, не помню когда и по поводу чего выпущенной «Исполнительным комитетом»), о чем и должен был опубликовать [заявление]; «охрана» же со своей стороны надеялась провести конституционную реформу в России.
Но, разговаривая с нами от лица «Добровольной охраны», Доктор не мог, конечно, не понимать того обстоятельства, что для нас, не посвященных в придворные тайны, эта представляемая им «охрана» могла казаться просто-таки мифом, вымыслом;… не знаю, заметил ли Доктор у кого-либо из присутствовавших сомнение, или же все это раньше было им обдумано, но вот как он пошел навстречу этому щекотливому положению вещей. «Мое положение, господа, выгоднее вашего, – заметил он, – я знаю, кто вы все. Но я для вас неизвестная величина, и, следовательно, ко всему тому, что я здесь говорю и предлагаю, вы имеете основание относиться с недоверием. Чтобы вы могли увериться в том, что наша организация представляет действительную силу, я предлагаю следующее доказательство: кого хотите из эмигрантов „Добровольная охрана“ возьмется легализировать и даст возможность воротиться в Россию». Исключению подлежали только двое: П. Кропоткин, легализация которого невозможна была, насколько припоминаю, по словам Доктора, по той причине, что о нем в самых высших сферах составилось мнение как о весьма опасном человеке, и еще кто-то, но я забыл, кто именно.
Вот более или менее все, что тогда говорилось на этом собрании.
Сколько раз после того еще собирались и беседовали с Доктором, введен ли был еще кто-нибудь из эмигрантов в эти переговоры и до чего в конце концов договорились, рассказать не могу, так как своим отъездом из Франции я совершенно устранил себя от дальнейшего участия в переговорах. Я в тот же день уехал из Парижа.
Прошло после того четыре года. Мне случилось жить в Женеве. В этот свой приезд я близко сошелся и полюбил Михаила Петровича Драгоманова. <…> Между прочим он рассказал мне, что после Доктора приезжал еще какой-то господин от «Добровольной охраны» и вел переговоры с Тихомировым, но что все эти переговоры ни к каким важным последствиям не привели, так как в придворных интригах «охранцы» потерпели неудачу, попали в немилость и потеряли влияние на дела. Реакционеры взяли верх. Далее Драгоманов рассказал, что спустя некоторое время ему пришлось встретиться с одним из главарей этого придворного течения, высокопоставленным лицом (не помню, чтобы он называл имя этого человека), приезжавшим за границу. Из беседы с ним Драгоманов узнал, что освобождение Чернышевского из Сибири 2 было устроено ими уже после того, как они потеряли влияние при дворе; что с этим им пришлось обратиться к кому-то из великих князей, который будто ответил, что в факте освобождения Чернышевского он не усматривает ничего политического, а лишь простой гуманный поступок, и дал свое согласие ходатайствовать; после чего и был освобожден Чернышевский. Кроме того, Драгоманов передавал, что тогда же делались попытки вступить в соглашение с «Исполнительным комитетом» и другими правительственными лицами, так сказать, «правым» крылом его; переговоры эти велись в тюрьме с некоторыми из подсудимых по так называемому процессу семнадцати[82]. Господа «правые» (реакционеры) сулили какие-то экономические реформы для народа.
Не помню, от Драгоманова или от кого-то другого я слышал, будто бы «Исполнительным комитетом» тогда же (1882–1883 гг.) была сделана публикация в желательном для «охранцев» смысле в одном из польских революционных изданий, в газете, что ли, печатавшейся, кажется, в Варшаве.
Но об этом лучше пусть расскажет кто-нибудь другой, ближе знакомый с этим делом.