1877 год

8 апреля

Сегодня утром в 5 час<ов> государь уехал с огромною свитою в Кишинев, где, как говорят, будет объявлен манифест о войне. По-видимому, все кончено, и одна только сила разрешит распрю народных самолюбий, возбужденных правительственными ошибками.

Обедавший у меня на днях Грейг рассказывал мне, что четыре недели тому назад он пришел к государю испросить соизволения на отправку в армию контрольных чиновников для контролирования военных издержек. «Pourquoi faites vous cela, mon cher?[233] – сказал ему государь, – ты знаешь, что на днях войска будут распущены, что мне удалось отвратить войну, которой я никогда не желал». – «Моя мысль, – отвечал Грейг, – заключается в том, чтобы сделать хотя бы маленький опыт, который мог бы впоследствии послужить прецедентом». – «C'est bien, – продолжал государь, – mais alors faites la chose tres en petit»[234].

10 мая

Гуляя по Морской, встречаю Тимашева. Вот его оценка современного положения. Государь не хочет слышать никого, кроме подлых угодников вроде князя Суворова, которого и берет поэтому на Дунай; война – величайшее для России несчастие не только по своей разорительности, но потому, что, начав ее, правительство подчинилось псевдообщественному мнению нескольких москвичей, которые и захотят остаться распорядителями судеб государственных. Путешествие государя осуждается всеми; присутствие его в армии послужит источником интриг, не говоря о расходах, на которые смета составлена в 114 млн, и это в то время, когда последняя нищая несет последнюю тряпку в склад Общества попечения о раненых¹. Императрица, возбудившая это движение, продолжает пользоваться большим и далеко не благодетельным влиянием; подзадориваемая несколькими женщинами, желающими ей нравиться, она поддерживает воинственное настроение. О речах министра финансов никто не хочет слышать; он говорит, что эта война разорит Россию, а государь отвечает, что финансовый вопрос – не его дело. Царь-освободитель – вот удочка, на которую ловят Александра II и журналисты, и всякие либералы. Уезжая, государь назначает под председательством своего единодушно презираемого брата Константина негласный правительственный совет² из Тимашева, Урусова, Валуева, но какие его предметы ведомства и пределы власти, это неизвестно самому совету. Все это какая-то крайне опасная и крупная игра в жмурки.

10 августа

<..> В царскосельском одиночестве видаю часто Ребиндера, назначенного недавно главноуправляющим Царским Селом; он человек весьма простой, очень честный, тип времен прошлого царствования, когда сам лишенный образования государь пренебрегал познаниями, а выбирал исключительно людей, которых считал безукоризненно честными. <..> Государь, привыкший видеть Ребиндера с ранней своей молодости, всегда выражал ему особенное благорасположение. В начале своего царствования он сказал ему: «Твое место всегда будет при мне». Ребиндер в тот же день передал эти слова бывшему тогда в силе Ростовцеву, который сказал ему: «Любезный друг, при покойном государе я сказал бы тебе, что твоя карьера обеспечена, а при нынешнем скажу: забудь эти слова, как будто их никогда произнесено не было, и не только никому не говори про них, а и не вспоминай о них». Как бы то ни было, после нескольких лет, проведенных за границею вследствие болезни жены своей, рожденной Кочубей, Ребиндер попал управляющим в Царское Село. Принимая его после назначения, государь сказал ему: «Я знаю, что теперь не те средства, что прежде, и не претендую на то, чтобы все Царское Село содержалось, как прежде, но прошу тебя, чтобы мои любимые места, по крайней мере, были содержимы хорошо».

Ребиндер, полагаясь на общие отзывы, думал спокойно жить на новом своем месте, но вместо того с первых же пор подвергся докучливым посягательствам. Главная приманка для надоеданий – цветы и фрукты из императорских теплиц. Не только всё, обшитое каким-нибудь придворным галуном, стало заявлять требования, но переехавшая на дачу отставная танцовщица Числова, любовница великого князя Николая Николаевича, потребовала от Ребиндера не только фруктов, но сообщения ей всякого рода военных и придворных новостей, и это в форме письма к человеку, которого никогда не видала. Ребиндер отвечал на подобную дерзость молчанием, но вслед за тем получил письмо от великого князя Николая Николаевича, рекомендовавшее ему г<оспо>–жу Числову, окрещенную в Николаеву, с детьми ее, объявляя, что в этом семействе сосредоточивается все, что он любит, и прося пересылать ему, великому князю, письма Числовой и наоборот. Ребиндер отвечал на это письмо весьма достойно, говоря о преданности своей императорскому семейству и отклоняя от себя посредничество в любовной переписке.

Вслед за Числовой напала на Ребиндера княжна Долгорукая, прислав ему анонимное письмо с приказанием высылать в квартиру генерал-адъютанта Рылеева ту долю фруктов, которая назначается самому государю в его здесь пребывание. Ребиндер продолжал отсылать лучшие фрукты императрице, – тогда из квартиры генерал-адъютанта Рылеева были возвращены посланные туда фрукты с дерзкою запискою, угрожавшею принести на это жалобу кому следует. Ребиндер, старинный товарищ по полку с Рылеевым, написал ему письмо, прося прекратить подобные записки; в ответ на это письмо он получил от Рылеева телеграмму с высочайшим повелением посылать в его квартиру фрукты, предназначаемые для самого государя. Телеграмма эта с берегов Дуная прошла через руки мельчайших телеграфистов, – вероятно, для ознакомления их с тем, что заботит Александра II после плевненского поражения.

Эти презренные выходки не заслуживали бы никакого внимания, если бы не обличали целого строя нравственных уродств, красующихся на первом плане царской власти. Тут и бесхарактерность, и бестактность, и тупоумие, всё – вещи весьма опасные в представителях власти.

Еще пример бестактности. Княжна Долгорукая имеет трех живых детей, один умер и погребен на царскосельском кладбище; желающие могут встречать императора, молящегося на этой могиле, над которою воздвигают великолепный памятник.

10 декабря

В 10 часов приехал по Варшавской железной дороге государь. Государственному совету, Сенату разрешено было приехать на станцию для встречи. Тут же была вся императорская фамилия, кроме императрицы, а также свита государева, да еще депутация от дворянства и от города Петербурга. Все это было вбито в одну комнату, в которую государь вошел и, выслушав оглушительное и, по моему мнению, не совсем уместное «ура», сказал: «Я радуюсь, что вернулся к вам; в последнее время я имел утешение и в Плевне, и у детей моих, но нам предстоит еще преодолеть с Божиею помощью много трудностей для окончания предпринятого дела». Затем государь сел в сани и уехал.

По улицам были расставлены войска, учебные заведения; дома украшены флагами, народ толпился по дороге. Я нашел, что государь постарел и, в особенности, похудел. Приехавшие с ним, как, например, Мезенцов, Салтыков, радешеньки, что выбрались оттуда. Жизнь в Болгарии была не только полная лишений, но и не всегда безопасная: постоянно получались тревожные известия, и между вторым и третьим плевненскими приступами было основание опасаться нападения турок в самой Главной квартире, так что раз ночью вследствие уведомления казачьих разъездов Главная квартира снялась с места стоянки. Великого князя Николая Николаевича все поголовно и беспощадно ругают.

1878 год

1 января

Целый день на охоте в Фёдоровском с Швейницем. Тщетно гоняемся за рысью, но убиваем лишь время. Вечером у Абазы. Сетования о том, что человек столь ограниченного ума, как Николай Николаевич, распоряжается нашим отличным войском.

В яхт-клубе³ говорят, что государь сегодня очень озабочен известиями, полученными относительно Австрии, что цесаревич требует присылки к нему в качестве начальника штаба Обручева, а Николай Николаевич не хочет об этом слышать. Инструкции о заключении перемирия посланы Николаю Николаевичу два дня тому назад.

Разговаривая с Швейницем о печальном главнокомандовании великого князя Николая Николаевича, я ему сказал: «Вы должны бы написать своему императору, чтобы он посоветовал нашему сменить своего брата». – «Я уже сделал это», – был ответ Швейница.

8 января

Являюсь государю благодарить за полученную Владимирскую звезду⁴. Что за скопище подобострастных глупцов представляет Зимний дворец! По обыкновению, пред окончанием обедни представляющихся ранжируют в так называемой арабской комнате. Обер-камергер граф Хребтович читает список, покуда государь обходит представляющихся. В прежнее время я слыхал при подобных случаях любезности, как, например: «Надеюсь, что буду еще иметь случаи тебя награждать», или расспросы о жене, детях и т. п., но теперь дело кончается сухим поклоном; все за то, что осмелился не звать княжну Долгорукую на свои балы.

11 января

Крестины Бориса Владимировича. Государь в драгунском мундире, которого[235] великий князь Владимир Александрович шеф; полк отличился притом в эту войну. Все эти важные соображения по поводу надетого им мундира государь объясняет сделанному им при этом флигель-адъютантом офицеру этого полка.

Стоя во время крестин в церкви, слышу от Мезенцова, что государь сказал ему в этот день: «Je reçu de meilleurs nouvelles d'Autriche»[236]. Я говорю Мезенцову: «Самая лучшая новость была бы смена главнокомандующего». Об этом уже многие пробовали говорить, но ответ всегда один: «Я его назначил, и я ему верю». Ответ – достойный государя, ставящего свое самолюбие выше блага отечественного, ответ, повторяемый каждым министром о подвластном ему чиновнике.

13 января

<..> Пред обедом захожу к Валуеву, которого речь приблизительно такова: положение наше в настоящую минуту крайне серьезно и даже опасно, опасно в особенности потому, каким порядком дела обсуждаются. Государь совещается только с Горчаковым и Милютиным. Еще в прошлом году приглашались к совещаниям кроме меня министры финансов и внутренних дел, но теперь и они в стороне, так что при одряхлевшем Горчакове всем распоряжается один военный министр. Таким образом уничтожен всякий обмен мыслей, и все, что случится, ляжет исключительно на ответственность государя в глазах народа.

Жаль только, что Валуев говорит это лишь с того дня, как его перестали приглашать.

16 марта

В 2 часа открытие китайской выставки. Совершенно неожиданно приезжает государь, которого занимают сначала китайский костюм, который он надевал в 1833 г. на костюмированном бале, а потом эмалевый, отделанный в парижскую бронзу столовый сервиз, принадлежащий великой княгине Екатерине Михайловне. Из этого сервиза он приказывает достать часы и рассматривает их, как детскую игрушку; художественная сторона всех этих предметов вполне от него ускользает. Совсем не так смотрит императрица; она внимательно вникает в каждую вещь и, слушая Влангали, а немножко и меня, схватывает вскоре и красоту вещей, и смысл, роскошь восточного искусства. Осмотр длится более часу, после чего императрица осматривает технический музей.

Государь по обыкновению меня игнорирует, а я доставляю себе удовольствие с усиленною вежливостью провожать его на мороз до коляски, тогда как те, с кем он любезно разговаривал, остаются в стенах здания.

20 марта

Завтрак у великого князя Владимира Александровича с цесаревичем и цесаревною. Владимир Александрович, по чисто великокняжескому обыкновению, говорит о прошедшем, о своем детстве, которое оставило в нем самое неприятное воспоминание, представляет в комическом виде и распоряжения своих воспитателей, и равнодушие своих родителей, жалуется в особенности на то, что их дурно кормили («On nous donnait des beefsteak tailles dans le chaires de la reine Victoria»[237]), что их кормили мало и что они радехоньки были, когда по праздникам их приглашали к родительскому столу. «J'ai remarque, – заключил он, – que mes freres cadets ont en la vie beaucoup plus facile et que c'etait toujours le cas pour les enfants a mesure que les pareints vieillissant»[238]. Слушавший все это цесаревич от времени до времени прибавлял: «Un degoutant souvenir»[239], а цесаревна сказала: «Mais aussi drole d'idee d'avoir pris Gogel pour instituteur»[240].

29 марта

Из Аничковского дворца возвращаюсь домой пешком с Жомини, который не перестает говорить, что нельзя вести дела так, как они ведутся. Канцлер совсем выжил из ума. Пред посылкою своей ответной ноты на имя Салисбюри он читал ее государю в присутствии императрицы, которая не одобряла мысли настаивать на конгрессе. Горчаков отстаивал необходимость конгресса, а на другой день утром сказал Жомини, что передумал и что в самом деле конгресса не нужно. Жомини, с своей стороны, настаивает на конгрессе; по его мнению, легче уступить собранию дипломатических представителей европейских держав, чем отдельным требованиям того или другого. Сожалеет об упрямстве государя по бессарабскому вопросу, – возвращение этой ничтожной территории Александр II считает делом личной своей чести и упорно отказывается слушать противоположные этому мнения.

15 апреля

На днях граф Шувалов, адъютант великого князя Владимира Александровича, рассказал мне следующее: несколько лет тому назад, проходя по Эмсу, он увидел в окне фотографа группу, изображавшую императора Александра II, окруженного княжною Долгорукою и ее приятельницами, графиней Гендриковой и г<оспо>жою Шебеко. Шувалов зашел в магазин, спросил все имевшиеся там экземпляры этой группы, купил как их, так и клише, которое и разбил тут же. Приехав вскоре вслед за тем в Югенгейм, он заметил, что государь к нему постоянно как бы придирался, чтобы сказать что-нибудь неприятное. Он не обращал на это никакого внимания. Рылеев, отозвав его в сторону, сказал ему: «Государь очень недоволен тем, что вы купили известную группу и уничтожили клише; об этом узнали по тому случаю, что государь хотел заказать еще три экземпляра этой группы». – «Я думаю, – отвечал Шувалов, – что я поступил очень хорошо». – «А государь приказал мне передать вам, что вы не имели права этого делать». – «А я вас прошу ему передать, – возражал Шувалов, – что он, как русский государь, не имел права делать подобный портрет». С тех пор, конечно, отношения Шувалова к государю почти прекратились.

25 мая

Лондонские переговоры приводят к конгрессу, но до сих пор не решено, кто поедет на конгресс из Петербурга. Князь Горчаков за последнее время окончательно впал в детство и не помнит того, что говорил за полчаса [до того]. Его физическое расслабление дало основательный повод надеяться, что он не поедет. В намерении окончательно убедить его в этом государь поехал к нему из Царского Села в Петербург, но дряхлый канцлер объявил, что он чувствует себя совершенно бодрым и намерен ехать в Берлин. Государь не решился достигнуть цели своего визита и, приехав оттуда к фельдмаршалу князю Барятинскому, сказал ему на вопрос о том, кто едет на конгресс: кажется, что Горчаков. Фельдмаршал Барятинский за последнее время занимается, как говорят, изучением состояния в настоящую минуту наших боевых сил. Как говорят, по ближайшем рассмотрении дела Барятинский объявит государю, что, по его мнению, Россия решительно не в состоянии вести войну. Достоверно вполне то, что князь Барятинский, пригласив помогать ему Обручева, составил план военных действий на случай войны с Австрией и надеялся быть назначенным главнокомандующим, но при обсуждении всего этого Барятинский особенно настаивал на том, что положение главнокомандующего должно быть изменено и он должен быть поставлен в независимость от военного министра. По внушению Милютина или по чему другому, но государь, приехав к Барятинскому, настоятельно заявил, что считает здоровье Барятинского препятствием к тому, чтобы командовать армиею. Раздосадованный Барятинский завтра уезжает к себе в Скерневицы.

Указ об увольнении графа Палена окончательно подписан. В последний доклад свой у государя, когда, порешив вопрос о своей отставке, граф Пален стал говорить об обязанности своей указать на преемника, настаивал на том, что никто не соединяет требуемых условий в той степени, как Ковалевский, то государь, по свойственной ему привычке, все время молчал и ни слова не возразил.

Затем сказал, что не решил своего выбора между двумя кандидатами, князем Ливеном и Набоковым, а когда Пален стал прощаться, то государь сказал ему, что увидит его еще вместе с его преемником.

Прочитал я секретный отчет Грейга, где в особенности много говорится о злоупотреблениях во время войны. Грейг с крайней откровенностью и смелостью говорит о воровстве при поставке провианта, фуража, вообще интендантства, а также лазаретной части. Все это написано очень ловко, потому что, разбивая в прах все управление, он не находит довольно комплиментов[241] для самого государя. При всей этой ловкости отчет среди петербургских административных нравов есть положительно блестящее исключение.

30 октября

Возвращаемся целым семейством в Петербург. В самый вечер приезда отправляюсь к Вяземским и Шереметевым сообщить о грустном состоянии здоровья старика князя П. А. Вяземского, виденного мною в Баден-Бадене.

Петербург в каком-то чрезвычайно грустном настроении. По городу рассылаются печатные прокламации и угрозы. Все жалуются, все недовольны; в Турции до сих пор умиротворение не завершено, новый министр финансов Грейг вносит проекты новых налогов, проекты необдуманные и лишенные общего основания финансового взгляда; каждый министр жалуется на других и все вместе на государя, который в настоящее время находится всецело под влиянием Милютина, человека бесспорно умного, но сделавшегося, в свою очередь, самодержавным, раздражительным, не терпящим противоречия и игнорирующего экономическую, материальную сторону народной жизни. Общественный, умственный, художественный уровень псевдостоличной петербургской жизни, под влиянием разных сил, и прежде всего зимнедворцовской посредственности, постоянно понижается. Грустные истории слышатся со всех сторон, прибавьте к этому серое небо, густо-сырой воздух, грязь повсюду, и сделается понятным впечатление человека, приезжающего с международного торжества Парижской выставки.