1879 год

21 января

Политические дела всё остаются в прежнем неразрешенном виде. В Константинополе все еще не подписывают мирного договора; передача Подгорицы и Спужа черногорцам все еще не исполнена; на греческой границе съехались комиссары греческие и турецкие, но никаких еще переговоров не было¹. Между тем румыны самовольно, без всякого предварения наших властей, выдвинули свои войска на спорную еще границу Добруджи с Болгарией, опираясь на решение большинства комиссии, против которого протестовал русский комиссар Боголюбов. Вчера было по этому поводу совещание у государя; решено потребовать, чтобы румыны отвели свои войска по крайней мере из-под стен Силистрии.

28 января

Наконец сегодня утром получены по телеграфу известия как о подписании мирного договора в Константинополе, так и о передаче турками черногорцам Подгорицы, Спужа и других пунктов. Оба события совершились вчера. Известия эти быстро распространились в среде военной публики, собравшейся к разводу, по окончании которого государь подозвал к себе всех присутствовавших генералов и офицеров, объявил им радостную новость и снова выразил свою благодарность войскам за подвиги, совершенные ими в последнюю войну.

15 марта

Во вторник был опять случай покушения на убийство генерала Дрентельна. На этот раз преступление неизвестных злоумышленников отличалось особенною дерзостью: среди белого дня, когда генерал Дрентельн ехал в карете в Комитет министров вдоль Летнего сада, злоумышленник обогнал его верхом, выстрелил в карету и ускакал вдоль набережной². <..> Город сильно взволнован; безнаказанность злоумышленников и неспособность полиции возбуждают общее негодование. На другой же день появились печатные листки, в которых с цинизмом выставляется это новое покушение в виде кары за самоволие администрации и предрекается исполнение в другой раз приговора подпольного судилища.

Мы сидели в Комитете министров, когда распространилась весть о случившемся происшествии. Генерал Дрентельн, после напрасной погони за преступником, сам приехал в Комитет и рассказал нам, что и как было. По приказанию государя было сегодня же у Валуева совещание о том, какие меры принять против повторяющихся преступлений тайных злодеев. Вопрос этот уже столько раз обсуждался, что казалось бы лишним снова терять время на совещания.

2 апреля

Опять покушение на жизнь государя!³ Утром, когда я только что встал и оделся, дежурный фельдъегерь вошел сказать мне, что желает видеть меня полковник князь Трубецкой, чтобы передать что-то важное о случившемся с государем. <..> Пораженный таким известием, я немедленно поехал во дворец, где нашел уже нескольких министров, в том числе князя Горчакова, Валуева, Дрентельна; вслед за тем постепенно съехались и другие. Государь позвал к себе Валуева, Дрентельна, Макова и меня, чтобы обсудить меры, какие нужно принять по случаю настоящего ненормального положения дел. Государь приказал нам сегодня же собраться и составить предположение об учреждении в обеих столицах и других больших городах временных генерал-губернаторов, с применением военного положения. Государь казался спокойным и судил в умеренном смысле; присутствовавший при этом наследник цесаревич высказывался гораздо энергичнее и круче. К 11 часам собралась уже целая толпа в коридорах дворца и в ротонде. Пока шла обедня в Малой церкви и потом молебствие, вся Белая зала наполнилась съехавшимися «особами обоего пола», как пишется в гоф-фурьерских повестках. Государь с императрицей и всей царской семьей прошел из Малой церкви в Белую залу и на всем пути встречал восторженные изъявления преданности, а когда показался в Белой зале, то раздались громовые крики «ура». Потом его величество показался на балконе пред собравшейся на площади толпой народа. Мгновенно улицы запестрились флагами, и целый день не было другого разговора, кроме рассказов об утреннем событии.

7 апреля

Вчера государь показывал мне пальто, которое было на нем 2 апреля; оказывается, что оно было прострелено; на ноге государя заметно пятно в том месте, где, по-видимому, ударила пуля, не пробив, однако, сапога.

20 апреля

Действительно, нельзя не признать, что все наше государственное устройство требует коренной реформы, снизу доверху. Как устройство сельского самоуправления, земства, местной администрации, уездной и губернской, так и центральных и высших учреждений – все отжило свой век, все должно бы получить новые формы, согласованные с великими реформами, совершенными в <18>60-х годах. К крайнему прискорбию, такая колоссальная работа не по плечам теперешним нашим государственным деятелям, которые не в состоянии подняться выше точки зрения полицеймейстера или даже городового. Высшее правительство запугано дерзкими проявлениями социалистической пропаганды за последние годы и думает только об охранительных полицейских мерах, вместо того чтобы действовать против самого корня зла. Появилась зараза – и правительство устраивает карантинное оцепление, не предпринимая ничего для самого лечения болезни.

12 июня

Внутренние наши дела, так же как и политика, в каком-то застое. Но будущее представляется в мрачном цвете. По возвращении из Крыма я нашел в Петербурге странное настроение: даже в высших правительственных сферах толкуют о необходимости радикальных реформ, произносится даже слово «конституция»; никто не верует в прочность существующего порядка вещей. В числе нескольких правительственных лиц и я получил из-за границы экземпляр печатного анонимного письма, адресованного на имя государя, где на 60 страницах in 4°[242] на хорошем французском языке указывается опасность настоящего положения России, необходимость решительного изменения системы управления, предлагается ввести конституцию с двумя палатами, а вместе с тем советуется полное примирение с Польшей. Государь, получив этот памфлет и узнав от князя Горчакова, что прислан и мне экземпляр, спрашивал меня, читал ли я его. В то время я не успел еще прочесть, а после его величество уже не заговаривал об этом.

1 августа

Утомительный день понедельника окончательно привел меня в распадение, так что во вторник я уже не имел сил присутствовать на ученье и уехал из Красного прямо в Царское на лошадях, чтобы проститься с государыней императрицей, которая вечером того же дня уехала за границу. Она имела такой болезненный, истощенный вид, что все мы, провожавшие, смотрели на нее с стесненным сердцем, думая про себя, что, быть может, прощаемся с нею навеки.

5 октября

У нас что ни день, то какое-нибудь торжество, какая-нибудь церемония. Сегодня, кроме дня рождения герцогини Эдинбургской (великой княгини Марии Александровны) и праздника Ливадийской школы, праздновали 25-летний юбилей первого бомбардирования Севастополя!⁴ Кажется, что тут праздновать? Лучше бы позабыть эту печальную эпоху. Но у нас не пропускается никакой случай отслужить молебствие, выстроив роты пред аналоем, и прокричать «ура». Нынешний юбилей ознаменовался возведением генерала Тотлебена в графское достоинство и возложением Святого Андрея на адмирала Новосильского. Генерал Тотлебен в восторге. После молебствия государь скомандовал «на караул» новому графу и провозгласил ему «ура».

20 ноября

Выехав из Ливадии 17-го числа утром, государь и вся свита доехали уже поздно вечером до Симферополя, откуда по железной дороге благополучно прибыли в Москву вчера, около 10 часов вечера. Въезд государя в первопрестольную сопровождался обычными восторженными криками толпы, ожидающей царского проезда по иллюминованным улицам. Но едва въехали мы в Кремлевский дворец и не успели еще разобраться в своих помещениях, как узнали с удивлением, что второй поезд, шедший на полчаса сзади первого, с частью свиты, прислугой и багажом, при самом въезде в предместье Москвы потерпел крушение от взорванной мины⁵. Очевидно, злодейское это покушение было приготовлено против царского поезда; совершенно случайные обстоятельства ввели злоумышленников в заблуждение: царский поезд обыкновенно идет на полчаса позади другого, так называемого «свитского» поезда; на сей же раз он был пущен от самого Симферополя получасом ранее, чем было назначено по маршруту, впереди «свитского». Взрыв произведен был в то самое мгновение, когда к месту заложенной мины подходил второй поезд.

Государь взволнован этою новою варварскою попыткой. При парадном «выходе» он обратился с обычной речью к многочисленным представителям городских сословий и упомянул с сокрушением о вчерашнем событии.

24 ноября

Происшествие 19 ноября наложило на все наше пребывание в Москве какой-то мрачный колорит. Под этим же тяжелым впечатлением совершился и наш переезд в Петербург. Принимались все возможные меры для предохранения царского поезда от какой-нибудь новой опасности; в этих видах даже не было дано знать в Петербург о часе прибытия туда, отчего войска петербургского гарнизона, все офицерство, начальство и даже императорская фамилия ожидали несколько часов на улицах и на вокзале, при морозе в 16°.

26 ноября

С Александром Агеевичем Абазой также имел я продолжительный разговор о настоящем внутреннем положении России; он высказывал мысль о совершенной необходимости новых существенных реформ в государстве; я возражал, что не имею никакой надежды на осуществление такого желания в близком будущем, так как необходима для того полная перемена и в личном составе, и в настроении высшей правительственной власти.

3 декабря

Прием в канцелярии Военного министерства представляющихся и просителей был сегодня особенно многочисленный.

Потом в заседании Государственного совета. Обменялся несколькими словами с Валуевым опять по поводу любимой его мысли о преобразовании Государственного совета. После же заседания и Особого присутствия по делам воинской повинности остался я наедине с великим князем Константином Николаевичем. Тот же вопрос: что нам делать, чтобы выйти из настоящего невыносимого положения? Я высказал великому князю мнение, что при настоящем общем неудовольствии в России нельзя ограничиться какою-либо одною мерой, и притом такою фиктивною, как предлагаемое, например, привлечение в состав Государственного совета некоторого числа временных делегатов от земств. Что будут делать эти представители земства в составе Государственного совета, когда все заботы высшего правительства направлены к усилению мер строгости, когда предоставлен администрации, на всех ее ступенях, полный произвол, когда вся Россия, можно сказать, объявлена в осадном положении? При настоящем настроении государя было бы совершенно несвоевременно возбуждать вопрос о какой бы то ни было реформе, имеющей характер либеральный. Великий князь не противоречил мне и, по-видимому, соглашался с моим взглядом.

В субботу, во время моего доклада, государь рассказал новый анекдот о принце Петре Георгиевиче Ольденбургском. Он просил у государя аудиенции по особо важному делу; государь подумал, что действительно могло встретиться какое-нибудь дело по Комитету министров, в котором принц временно председательствует за болезнью генерала Игнатьева. Принц начал свой доклад с того, что в настоящих трудных обстоятельствах каждый верноподданный должен помогать правительству и со всею откровенностью высказывать свои мысли о средствах к спасению царя и государства; что он, принц Ольденбургский, нашел это средство. Оно состоит в том, чтобы государь объявил торжественно манифестом, что отныне, вместе с императорской короной и скипетром, будет храниться под общим колпаком (sic!) экземпляр Свода законов!!! Каково было удивление государя, когда он выслушал такой мудрый совет!

31 декабря

Конец 1879 года я провел тихо с семьей. Истекший год был для всех преисполнен забот и волнений всякого рода. Что-то принесет нам наступающий год?

1880 год

22 января

На днях, при ночном обыске в одном доме, в Петербурге, случайно напали на типографию, во время самой работы; печатались листки революционного издания «Народная воля»⁶. В квартире находились пятеро, в том числе две женщины; все они пробовали обороняться револьверами, но все-таки были взяты, кроме одного, успевшего застрелиться. Случай этот составляет предмет общих толков в городе уже несколько дней. Предполагают, что лишивший сам себя жизни был одним из главных деятелей подпольной работы. Однако ж до сих пор еженощные обыски и беспрестанные аресты не привели ни к какому положительному результату и только увеличивают общее неудовольствие и ропот. Никогда еще не было предоставлено столько безграничного произвола администрации и полиции. Но одними этими полицейскими мерами, террором и насилием едва ли можно прекратить революционную подпольную работу, принявшую уже такие значительные размеры. Трудно искоренить зло, когда ни в одном слое общества правительство не находит ни сочувствия к себе, ни искренней поддержки. Грустно видеть, какими мерами считается необходимым охранять особу государя, который ездит не иначе, как окруженный конвоем; шеф жандармов, генерал-губернатор, градоначальник и даже министр внутренних дел также ездят по городу с казаками.

23 января

Императрица прибыла благополучно в Петербург в 4 часа; государь с сыновьями и невестками встретил больную в Гатчине. Строго было запрещено кому-либо находиться на вокзале или во дворце, чтобы не обеспокоить императрицу. Однако ж граф Э. Т. Баранов, исправлявший в отсутствие графа Адлерберга обязанности министра двора, видел больную в то время, когда ее вынесли из кареты и внесли во дворец. Приехав ко мне прямо из дворца, он говорил, что был поражен ее худобою и истощенным видом. С императрицей приехали великий князь Сергей Александрович и герцогиня Эдинбургская Мария Александровна.

24 января

После доклада ездил я в Аничковский дворец. К обеду был приглашен в Зимний дворец, вместе с Гирсом и князем Сергеем Николаевичем Урусовым. Императрица, конечно, не выходила из своей комнаты; она слишком слаба и никого еще не видит. За столом же были герцогиня Эдинбургская Мария Александровна и три брата ее: Алексей, Сергей и Павел Александровичи. Государь опять чувствует лихорадочное состояние.

5 февраля

10 часов вечера. Сейчас возвратился из Зимнего дворца, где нашел страшный переполох по случаю взрыва в самом дворце, произведенного, как надо полагать, миною, подложенною под помещением главного караула⁷. Караульное это помещение приходится как раз под теми двумя залами, где, в отсутствие императрицы и во время ее болезни, накрывается обеденный стол для царской семьи. Сегодня назначен был общий фамильный обед по случаю приезда принца Александра Гессенского – брата императрицы и отца князя болгарского. Взрыв произведен в 6 час<ов> 20 минут, т. е. в такое время, когда обыкновенно сидят за обедом; взрывом этим пробит свод караульного помещения, приподнят пол той залы, где обыкновенно сидят после обеда, а в самой столовой треснула стена; вместе с тем разбиты окна во всех трех этажах; перебита посуда на обеденном столе, но, что прискорбнее всего, убито 9 солдат караула (лейб-гвардии Финляндского полка) и ранено более 40 человек. По счастливой случайности, обед был сегодня назначен несколько позже обыкновенного, в ожидании прибытия принца Гессенского с 6-часовым поездом, так что взрыв произошел именно в то мгновение, когда государь встретил и обнял принца в Фельдмаршальском зале. Взрыв был так силен, что его слышали не только в окрестных зданиях, но и живущие на Мойке. Вместе со взрывом погасло в залах и коридоре газовое освещение. Другое счастливое обстоятельство: императрица почивала так крепко, что даже не слышала взрыва и до сих пор не знает об этом страшном происшествии; ей сказали, что случился взрыв газа.

Фельдъегерь прискакал ко мне из дворца с известием о случившемся происшествии. Немедленно же я поехал во дворец; на площади и на дворцовом дворе находились пожарные части; во дворце, по лестнице и в коридоре – суета, грязь, запах газа. В коридоре я нашел большую часть царской семьи; тут же встретился с принцем Гессенским и обоими его сыновьями: князем болгарским и младшим его братом, служащим в английском флоте. Государь позвал меня в кабинет. Как и в других прежде бывавших подобных случаях, он сохранил полное присутствие духа, видя в настоящем случае новое проявление перста Божьего, спасающего его в пятый уже раз от злодейских покушений. Настоящий случай как-то особенно поразителен. Всякому приходит на мысль – где же можно искать спокойствия и безопасности, если в самом дворце царском злоумышленники могут подкладывать мины.

8 февраля

В 1-м часу, когда я был в Юнкерском училище на Петербургской стороне, прискакал дежурный при мне фельдъегерь с известием, что государь требует меня к себе к 12 часам. Назначенный час уже прошел; я поспешил прямо во дворец как был, в сюртуке. Приехав туда, узнал, что государь назначил совещание о мерах, какие нужно принять вследствие последнего злодейского покушения. В совещании участвовали, кроме наследника цесаревича, Валуев, Дрентельн, Маков, граф Адлерберг и я. Государь, объяснив цель совещания и невозможность терпеть долее такое ненормальное положение в самой столице, предложил на обсуждение некоторыми лицами (кто эти лица – не знаю; догадываюсь, что должен быть Трепов, а может быть, и граф Адлерберг), а именно: 1) нужно ли сохранить в Петербурге должность временного генерал-губернатора, учрежденную в прошлом году в видах усиления местной власти, но, к сожалению, не оправдавшей ожиданий, и 2) не следует ли учредить особую следственную комиссию или принять другие чрезвычайные («экстралегальные» – как выразился государь) меры по случаю последнего злодейства. На эти вопросы высказались различно. <..> Наследник, с своей стороны, настаивал на учреждении следственной комиссии, ссылаясь на пример бывшей [комиссии] под председательством графа Муравьева[243], и явно высказывал недоверие свое к III Отделению. <..> Государь заключил совещание, приказав нам опять собраться и потолковать между собой, а пока пригласил в кабинет генералов Гурко и Зурова, чтобы прочесть при них формальный акт произведенного дознания о происшествии 5 февраля с показанием экспертов относительно взрыва.

9 февраля

Я уехал из дворца около полудня, когда съезжались туда Валуев, Маков, Гурко, Набоков и, сверх того, находился в качестве дежурного генерал-адъютанта граф Лорис-Меликов. Так как мне не было приказано оставаться, то я и удалился, а к 1 часу, как было вчера условлено, приехал в помещение Комитета министров, куда вскоре после меня приехали Валуев, Дрентельн и Маков, а несколько позже и граф Адлерберг. С удивлением узнал я от них, что они собраны во дворец для того, чтобы выслушать решение государя, совершенно противоположное тем мнениям, которые были им высказаны во вчерашнем совещании, а именно: генерал-губернаторство в Петербурге упраздняется; но учреждается новая «верховная» распорядительная комиссия под председательством графа Лорис-Меликова, на место которого назначается в Харьков князь Дондуков-Корсаков. Такое неожиданное решение изумило не одного меня. Очевидно, был вчера сильным напор на государя; мнение, внушенное наследнику цесаревичу, взяло верх. «О чем же теперь остается нам рассуждать?» – спросил я у моих коллег.

10 февраля

Утром, после развода, было у меня совещание с Гирсом и Сабуровым относительно условий предполагаемого соглашения с Германией и Австрией. Придумывали, каким порядком может быть ведено это дело без участия государственного канцлера князя Горчакова.

Прежде чем кончилось наше совещание, приехал ко мне граф Лорис-Меликов. Когда мы остались с ним вдвоем, он сообщил мне о вчерашнем неожиданном для него решении государя. <..> Граф Лорис-Меликов понял свою новую роль не в значении только председателя следственной комиссии, а в смысле диктатора, которому как бы подчиняются все власти, все министры. Оказывается, что в таком именно смысле проповедовали «Московские ведомости» несколько дней тому назад; а известно, что «Московские ведомости» имеют влияние в Аничковском дворце и что многие из передовых статей московской газеты доставляются Победоносцевым – нимфой Эгерией⁸ Аничковского дворца. Вот и ключ загадки.

Лорис-Меликов, как человек умный и гибкий, знающий, в каком смысле с кем говорить, выражался с негодованием о разных крутых драконовских мерах, которые уже навязывают ему с разных сторон. Думаю, что он и в самом деле не будет прибегать к подобным мерам, обличающим только тех, которые испугались и потеряли голову. Но достигнет ли он того, чего от него ожидают, – не знаю.

19 февраля

25-летний юбилей настоящего царствования отпразднован с особенною торжественностью. В 10-м часу утра я уже был в приемной государя, и около 10 часов его величество со всею своей семьей вышел на балкон дворца, обращенный к разводной площадке и к Адмиралтейству. На этой площадке были выстроены музыканты и певчие всех частей петербургского гарнизона, а за ними команды от тех же частей. Генералы и офицеры стояли ближе к балкону. Хор исполнил несколько торжественных гимнов; в промежутках между пьесами раздавались крики «ура», сливавшиеся с гулом выстрелов артиллерии, поставленной на набережной Васильевского острова. В исходе 11-го часа представлялась государю вся многочисленная свита его, наполнившая приемную и соседнюю с нею бильярдную комнату. Государь сказал несколько задушевных слов, обратив особенное внимание на немногих стариков, носящих еще вензель императора Николая[244]. Они стояли особняком: граф Сергей Григорьевич Строганов, граф Коцебу, Клюпфель, князь Суворов, адмирал граф Гейден, князь Меншиков, граф Ржевуский, барон Притвиц. Затем в Белом зале собраны были офицеры всех гвардейских полков, шефом которых сделался государь 25 лет тому назад. В числе их стал и я с офицерами лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады. Государь опять высказал несколько слов и благодарил за службу, а потом прошел чрез всю залу к депутатам, прибывшим в Петербург от армейских полков, которых государь также считается шефом. Нужно ли говорить, что при всех представлениях ответом на приветственные слова государя были восторженные «ура».

В 11¹/₂часов собрались опять в приемной комнате члены Государственного совета. Председатель наш, великий князь Константин Николаевич, прочел приготовленный адрес, на который государь отвечал выражением благодарности совету за его законодательные труды.

Ровно в полдень большой выход в церковь к молебствию. Редко бывало такое многолюдное собрание, особенно дам. По возвращении из церкви был завтрак собственно для царской фамилии и, наконец, привезены были во дворец представительницы от всех женских институтов.

День прошел благополучно, без всяких страшных злодеяний, о которых ровно две недели слышалось столько нелепых толков и предсказаний. Полицейские меры были приняты с избытком; даже, кажется, пересолили.

Ожидали на нынешний день великих милостей: манифеста, наград и проч.; но не слышно ничего замечательного, кроме возведения Валуева в графское достоинство. Зато он выступал сегодня еще с большею, чем обыкновенно, важностью и торжественностью.

25 февраля

Государь крайне раздражен на французское правительство, решившее не выдавать негодяя Гартмана, главного виновника московской катастрофы 19-го [числа] прошлого ноября⁹. Французы мотивируют свой отказ тем, что будто бы не представлено нами достаточных улик против преступника. Настоящею же причиною считают, с одной стороны, слабость нынешнего французского правительства пред угрозами радикалов, а с другой – подстрекательство Биконсфилда, у которого, как говорят, Фрейсине спрашивал совета.

10 марта

Вчера на разводе государь обошелся очень сухо с послами: никому из них не подал руки, а генералу Шанзи даже высказал строго свое неудовольствие по случаю освобождения Гартмана. По газетным сведениям, последний открыто объявил себя в Англии главным виновником московского преступления, а вследствие того английское правительство щедро наделяет его деньгами, чтобы дать ему возможность удрать за океан.

27 апреля

Утром ездил я расписаться в Аничковском дворце по случаю дня рождения одного из детей наследника. Развод и осмотр новобранцев были отменены по ненастной погоде; но в половине второго я был приглашен во дворец вместе с графом Валуевым, графом Лорис-Меликовым и Маковым. Предметом совещания было замещение графа Коцебу; сегодня государь уже не так положительно, как вчера, выражал намерение свое назначить графа Тотлебена в Варшаву, а допускал возможность назначения его в Вильну; но приказал вызвать сюда Тотлебена, чтобы лично переговорить с ним. <..> По поводу всех этих соображений граф Валуев вздумал высказать свое мнение о том, что, в случае назначения Тотлебена в Варшаву, было бы весьма нежелательно, чтобы он взял с собою туда тайного советника Панютина, оставившего по себе нехорошую память как в Варшаве, так и в Вильне. С этим мнением вполне согласны были и Лорис-Меликов, и Маков. Но государь, переменив мгновенно тон, строго спросил: «Почему это?» Когда же граф Валуев заметил, что Панютин слишком крутого нрава, то государь с большею еще строгостью сказал: «Это-то и нужно с поляками». Затем начал объяснять свой взгляд на систему действий относительно Польши. После исторического вступления, начиная со времен Александра I и до последней польской смуты, государь резюмировал так свою систему: «Я знаю вполне, что поляков нельзя никогда сделать русскими; я этого и не добиваюсь; но надобно, чтобы управление в Польше было русское, и, пока я жив, не переменю своей политики». Государь напомнил, что было сделано в его царствование для Польши, миссию моего брата Николая и, в заключение, сказал: «Я желаю, сколько возможно, улучшить быт народа в Царстве Польском, но не допущу ни малейшего послабления в правительственной системе». Тем кончилось совещание.

13 мая

В прошедшую субботу государь переехал в Царское Село, несмотря на холодную и дождливую погоду. Императрица, все в том же безнадежном положении, остается с младшими сыновьями в Зимнем дворце. Сегодня первая моя поездка в Царское. Дворец царскосельский показался мне еще более угрюмым, чем в прежнее время: все подъезды, кроме одного церковного, заперты; ворота в сад заперты; везде кишат городовые, полицейские, переодетые мушары¹⁰. Государь удерживал меня к обеду, но я отпросился, по случаю предстоящей завтра свадьбы моей дочери.

14 мая

В прошедшую ночь окончен суд над 11 обвиненными в государственном преступлении: двое из них (Михайлов и неизвестный, называющий себя Сабуровым) приговорены к смертной казни, прочие все, в том числе и доктор Веймар и несколько женщин, – к каторжным работам¹¹.

15 мая

Утром ездил в Царское Село: доклад свой докончил в вагоне на обратном пути в Петербург. Государь приезжал в город часа на два, чтобы посетить больную императрицу.

22 мая

Печальный день: императрица кончила свою мученическую жизнь.

Обыкновенным порядком я отправился утром в Царское Село; но, прибыв туда, на станции узнал, что государь только что отъехал на экстренном поезде по случаю полученного известия о кончине императрицы. Немедленно же я возвратился в город, где получил приказание приехать в Зимний дворец. Был уже 12-й час, когда я вошел с докладом к государю. Он был печален, в нервном состоянии, но имел терпение выслушать мой обычный доклад, хотя с несколькими перерывами. Присутствовал при докладе и наследник цесаревич. Государь передал мне то, что ему рассказали о кончине императрицы: никто не был при ней в самый момент смерти; неотлучная ее камер-фрау Макушина, войдя в спальню в девятом часу утра, нашла уже бездыханный труп. Можно полагать, что больная кончила жизнь спокойно, без агонии, как бы заснула. При мне Макушина принесла показать государю разные перстни и ожерелья, которые государыня обыкновенно носила на себе; государь сам разобрал эти вещи и распорядился, которые надеть на покойницу и которые пожелал сохранить у себя на память. Доклад мой протянулся до исхода первого часа, когда уже съезжались во дворец все члены царской семьи на первую панихиду.

23 мая

Утром ездил я во дворец поклониться праху усопшей императрицы. Тело еще покоится на постели в спальной; публика пока не допускается; приходят только немногие из людей близких. С чувством сердечной скорби приложился я к холодной руке покойницы, лицо ее необыкновенно благообразно, выражение совершенно спокойное. Вид ее тем более поразил меня, что я не видел покойную императрицу с августа прошлого года; и тогда она имела вид печально-болезненный, крайне истомленный; а с тех пор, конечно, она еще много выстрадала. Я был глубоко растроган, увидев пред собою бездыханный труп женщины, которая в последние годы внушила мне чувство благоговейного почтения. Она имела благотворное влияние на всю семью, для которой кончина ее будет очень чувствительной утратой. И мы все, близко знавшие обстановку двора, будем нередко вспоминать и скорбеть об отсутствии усопшей.

25 мая

С утра погода дождливая, сильный ветер, на воде почти буря. Несмотря на то, процессия перенесения тела покойной императрицы в Петропавловскую крепость совершилась вполне удачно; к полудню дождь прекратился, на несколько минут даже выглянуло солнце. За колесницей с гробом ехал государь верхом, в мундире лейб-кирасирского Ее Величества полка; за ним, также верхом, наследный принц германский – эрцгерцог Вильгельм, принц Александр Гессенский и затем свита государева; вся же царская семья (мужского пола) шла пешком. При самом входе процессии в крепость государь и мы все сошли с коней, и тут мне удалось обменяться приветствиями с приезжими иностранными принцами.

Вечером я был наряжен в число дежурных при гробе с 8 до 10 часов; простояв час до панихиды, потом всю панихиду и после, я был сменен только в 11 ч<асов> князем Воронцовым, который не получил своевременно повестки о дежурстве. И не он один был в том же положении; общая жалоба [была] на беспорядок и нераспорядительность в церемониальной комиссии. Когда в 12-м часу ночи я возвращался домой, у входа в крепость уже собралась толпа народа; в крепость впускали только небольшими группами.

29 мая

Вчера совершился обряд погребения императрицы с обычною торжественностью, в присутствии многочисленных иностранных принцев и депутаций. Вскоре после печальной церемонии государь уехал в Царское Село.

4 июня

В последние дни ничего замечательного. Город пустеет; все приезжие по случаю погребения императрицы разъехались; завтра уезжает великий князь Михаил Николаевич, с которым я сегодня имел продолжительный разговор о разных делах по Кавказу. Наступает летний застой в делах; всякий старается, под каким-нибудь предлогом, вырваться из столицы. Доклады мои государю я должен почти каждый раз сокращать, откладывая все, что не слишком спешно. Иногда доклад назначается на переезде из Царского Села в Петербург, как, например, вчера. У государя заметно утомление, скука; он мало интересуется делами.

1 июля

Вчера в Петропавловском соборе была панихида по случаю 40 дня после кончины императрицы, а сегодня в Красном Селе праздновалось 50-летие со времени зачисления государя в кавалергардский полк. Наличные и прежние кавалергарды поднесли государю серебряную статуэтку императрицы Александры Федоровны. Блестящий праздник будет стоить немало и, вероятно, для многих из офицеров будет не по карману. Я не мог воздержаться от выражения пред великим князем Николаем Николаевичем сожаления о том, что в гвардии так пренебрегают не раз повторенными приказами по военному ведомству о воспрещении всяких подписок и складчин между офицерами. Но замечания эти ни к чему не ведут; мне всегда отвечают одно: да, это правда, но ведь государь любит это.

29 июля

План предстоящих больших маневров значительно сокращен: начнутся только 4 августа, а кончатся все 8-го.

9 августа

Сегодня ездил обычным порядком в Царское Село. <..> Перед отъездом из Царского Села в Петербург зашел я к графу Лорис-Меликову, чтобы наведаться о состоянии его ноги, вследствие случившегося с ним ровно неделю тому назад падения при спуске с лестницы. Он встретил меня уже на ногах, и между нами завязался разговор о предстоящей поездке нашей с государем в Ливадию. Как-то случайно мы напали на предмет крайне щекотливый – на семейные отношения государя. Лорис-Меликов под большим секретом объявил мне, что давно уже ходившие в городе слухи о браке государя с княжной Долгорукой – осуществились. Брак этот совершился 6 июля; свидетелями были генерал-адъютанты граф Адлерберг, граф Баранов и Рылеев. Лорис-Меликов начал было рассказывать мне, как государь объявил ему об этом тайном браке и как познакомил его с новою своею супругой, наименованной княгиней Юрьевской. Но, к сожалению, я должен был прервать этот рассказ в самом начале, чтобы не опоздать на поезд. Теперь важно знать, на какую ногу будет поставлена новая государева семья и в отношении к императорской семье, и в отношении к окружающим государя, и к публике. Вопрос этот будет иметь большое влияние на положение нашего общества в Ливадии, и, признаюсь, я с своей стороны начинаю страшиться ожидающей меня там обстановки, особенно же если окончательно решено будет, что моя семья не поедет в Крым из-за болезни дочери Ольги, которая уже давно страдает болью в коленке.

12 августа

Любопытное сведение сообщено мне сегодня государем о собственноручном письме, полученном его величеством от императора германского, который, вследствие дошедших до его сведения слухов о мнимом намерении императора Александра II даровать России конституцию, счел нужным, во имя родственных и дружеских чувств к своему племяннику, предостеречь его от важнейших затруднений представительного образа правления и для того преподать ему несколько добрых советов, основанных на долголетнем опыте. Сущность этих советов, изложенных по пунктам в приложенной к письму собственноручной же записке, заключается в том, чтобы сферу действий представительных собраний строго ограничить обсуждением вопросов чисто законодательных и утверждением трехлетнего бюджета с полным устранением всякого вмешательства в администрацию и политику. Государь поручил Гирсу снять копию с неразборчивой записки императора Вильгельма и приложить русский перевод, а затем прочел нам приготовленное уже ответное письмо, в котором прямо высказывает, что не только не имеет намерения дать России конституцию, но и впредь, пока жив, не сделает этой ошибки.

22 августа

В прошлое воскресенье вечером выехал я в царском поезде из Петербурга. В Колпине сел на поезд государь и с ним новое тайное семейство его. Узнав об этом, мы все, сопровождавшие его величество, были крайне удивлены и несколько смущены, опасаясь быть поставленными в неловкое положение. Однако ж обошлось без особенных неудобств, кроме того только, что рассадили нас по вагонам несколько иначе, чем в прежние поездки, так что в столовую поезда мы не могли проходить чрез царский вагон, а должны были каждый раз ловить мгновенные остановки на станциях. Только граф Адлерберг, граф Лорис-Меликов и Рылеев, посвященные уже в тайну брака, были помещены особо, со стороны женского вагона и столовой. Новая супруга царя, княгиня Юрьевская, с двумя детьми, ни разу не выходила из своего вагона, и во все продолжение пути мы не видели ее ни разу.

Путешествие княгини Юрьевской в царском поезде было решено только накануне отъезда, несмотря на попытку графа Лорис-Меликова отклонить такое решение. По словам его, поводом к такому внезапному решению были бесчисленные предостережения, полученные с разных сторон о приготовленных будто бы новых покушениях на жизнь государя во время пути. Женщина, конечно, не упустит такого случая, чтобы выказать свое самоотвержение и приверженность: как ей оставить хоть на один день любимого человека, когда ему угрожает опасность! И вот удобный случай, чтобы вступить во все права законной супруги и занять те самые отделения царского поезда, в которых с небольшим за год пред тем езжала покойная императрица.

26 августа

Сегодня, перед началом доклада моего, государь посвятил и меня в тайну своего брака, высказав при этом, как бы в оправдание своего решения, что признавал вступление в этот брак долгом совести и чести; затем он встал и отворил дверь в соседнюю комнату; тогда вошла в кабинет сама княгиня Юрьевская, которой и был я представлен совершенно просто, без лишних фраз. Сказав мне несколько вежливых слов, она сейчас же удалилась, а я приступил к своему докладу.

4 октября

Сегодня день полкового праздника гвардейских казаков и собственного его величества конвоя; по обыкновению, был в Ливадии молебен, церковный парад конвою и затем обед казакам под навесами у оранжерей. При этом случае в первый раз государь показался в публике и пред частью войск вместе со своею новою супругою и детьми. Из детей мальчик был даже одет в казачью форму собственного конвоя. Официальное появление «княгини Юрьевской» произвело на всех нас тяжелое впечатление. Позже, возвращаясь по почтовой дороге в Симеиз, я встретил коляску, в которой государь катался со своей новою семьей под охраной многочисленного конвоя. Грустно и жаль его.

21 ноября

Выехав из Ливадии 18-го числа утром на Симферополь, где провел часа три у сына (командира Крымского дивизиона), прибыл сегодня утром в Петербург, в императорском поезде. Меры, принятые для охранения пути от всяких злодейских покушений, доведены до крайности. <..> Во втором часу назначено было молебствие во дворце: присутствовали исключительно только лица, бывшие в царском поезде, в дорожных костюмах. Молебствие совершалось не в Малой церкви (как бывало обыкновенно), а в приемной комнате пред государевым кабинетом, в котором стоял сам государь с новою своею семьей. Из императорской же семьи не было никого.

31 декабря

Вот и последний день года, оставляющего во многих отношениях тяжелые воспоминания. <..>

В продолжение этих двух недель я выезжал из дому только к докладам во дворец и никуда более, по причине боли в ноге. Однако же сегодня должен был сделать исключение и присутствовал в экстренном Общем собрании Государственного совета по случаю утверждения финансовой росписи на будущий 1881 год. Несмотря на все усилия сократить расходы, оказалось невозможным свести баланс: официально заявлен дефицит в 50 миллионов руб. По этому поводу сегодня в Государственном совете произнесены были длинные речи: сперва А. В. Головниным, который поставил себе специальною обязанностью каждый год высказываться по делу смет; потом министром финансов Абазой и, наконец, государственным контролером. Во всех речах звучала главная нота – финансы наши расстраиваются только благодаря Военному министерству; единственный способ поправить их – сократить армию и военные требования. Повторение этого мотива вызвало и меня на сцену; я должен был сказать несколько слов, чтобы объяснить почтенному собранию, что размеры наших военных сил зависят не от нашей доброй воли, а от политического положения Европы; что плохую услугу отечеству окажет тот, кто предложит ослабить наши вооруженные силы, ввиду все продолжающегося возрастания сил и средств соседних с нами держав.

1881 год

10 февраля

С тех пор как начались мои боли в ноге, в первый раз сегодня мог я воспользоваться приглашением к обеду во дворце. Кроме меня были приглашены граф Лорис-Меликов, Гире, Андрей Ал<ександрович> Сабуров, Черевин и князь Имеретинский. В последнее время обеды в Зимнем дворце уже не те, что были в прежнее время, при покойной императрице; чувствуется какая-то натянутость, неловкость, фальшь. С грустью вспоминаешь прошлое.

1 марта.

Беру перо под тяжелым впечатлением постигшего Россию сегодня утром великого несчастья – страшной, мученической кончины нашего царя-освободителя. Картина, которую представлял кабинет императора Александра II в последние минуты его жизни, оставит навсегда потрясающее воспоминание. Я был в числе свидетелей агонии его: он лежал с раздробленными ногами на походной кровати в бессознательном состоянии, окруженный врачами и многочисленным семейством. Он едва дышал; для поддержания дыхания ему вдували кислород, пока хирурги бинтовали раздробленные члены; княгиня Юрьевская и наследник цесаревич (теперь уже император) держали голову страдальца. Несмотря на все усилия продлить его жизнь, дыхание совсем прекратилось в 3 ч<аса> 35 мин<ут>. Протоиерей Бажанов, едва успев причастить умирающего, прочел отходную. Мы все присутствовавшие стали на колени вокруг смертного одра и затем перенесли тело в другую комнату – в парадный кабинет. Новый император, глубоко растроганный, отдал некоторые приказания собравшимся около него министрам, и сейчас же были разосланы во все стороны телеграммы о постигшем Россию несчастье.

Трагическая кончина императора Александра II производит тем сильное впечатление, что совершилась совсем неожиданно, в такое время, когда преступная крамола казалась подавленною, когда начали изглаживаться из памяти прежние злодейские покушения на цареубийство. Два дня тому назад были арестованы два человека из числа главных злодеев, которых давно уже разыскивали¹². Еще вчера государь говорил мне об этом с довольным видом и сегодня утром был особенно в хорошем расположении духа. Я видел его на разводе: он подозвал меня к себе для передачи какого-то приказания и в последний раз подал мне руку; любезно разговаривал с послами, не исключая на сей раз и турецкого. С развода он уехал в карете вместе с великим князем Михаилом Николаевичем к великой княгине Екатерине Михайловне, а от нее поехал уже один в Зимний дворец. Было около 214 часов, когда карета, окруженная конвойными казаками, быстро проезжала вдоль Екатерининского канала от Михайловской улицы к Тройному мосту и когда раздался первый взрыв подброшенного под карету снаряда. Карета, поврежденная не очень сильно этим взрывом, остановилась; государь вышел из нее и пошел пешком к тому месту, где лежал раненый казак, которого поднимали сбежавшиеся люди. В то время, как государь подходил к этой кучке, под его ноги подброшен был второй снаряд. Государь был страшно изувечен; его подняли, положили на сани и тихо повезли ко дворцу. Сначала он сохранял еще сознание и произнес: «Скорее домой»; но когда внесли его во дворец, он уже был без чувств. В одно время с государем убит казак, другой ранен, и еще ранены несколько человек в толпе. Одного из злодеев схватили; при первом допросе он прямо назвал себя Рысаковым, слушателем Горного института, и с цинизмом признавал свое преступление; другой, сам изувеченный и принесенный в больницу Конюшенного двора, не открыл своего имени и вскоре умер¹³. Впрочем, о подробностях происшествия и виновниках его пока знаем только по слухам, во многом разноречивым.

3 марта

По окончании панихиды, когда царская семья уже разъехалась, вошел я в комнату, где лежало на кровати тело покойного императора, то есть в тот же большой кабинет, куда перенесено было тело вслед за кончиною. Я был глубоко растроган, увидев этот труп, уже значительно обезображенный. Тяжело было смотреть на его изменившееся лицо с полураскрытым ртом и впалыми щеками. Я не мог удержаться от слез.

4 марта

Страшная, мученическая кончина замечательного государя, царя-освободителя, царствование которого было так обильно благими делами, произвела, конечно, глубокое впечатление не только в среде русского народа, но и за границей. Кроме немногих непримиримых органов крайних революционных партий, во всех журналах, даже английских и французских, высказывается громкое негодование против извергов и скорбь о царственном мученике. В Париже, по случаю полученного известия о кончине русского императора, Сенат и Законодательное собрание единогласным решением закрыли заседание. В Берлине и Лондоне также было выказано много сочувствия не только при дворе, но и в населении и палатах. Только в австрийском Рейхсрате не признали уместным какое-нибудь заявление по настоящему случаю.

7 марта

Крайне утомительный день. По случаю назначенного выноса тела покойного императора из Зимнего дворца в крепость я приехал во дворец к 914 часам, присутствовал при приеме государем депутаций от полков, шефом которых был усопший император, затем при перенесении царских регалий в церковь, и, не имея силы выстоять всю обедню, выжидал окончания ее в Александровском зале. Вынос тела вместо 11 часов, как было назначено, начался в исходе 12-го. Государь шел за гробом пешком на всем длинном пути чрез Николаевский и Тучков мосты и кругом крепости чрез весь Александровкий парк в Иоанновские ворота. Разумеется, за ним шли также пешком и все великие князья, иностранные принцы и свита. Погода была не холодная (градуса 2 выше нуля), но при сильном морском ветре, так что мы шли по лужам или по рыхлому снегу и устали порядком. По крайней мере, для меня, после недавних болей ноги, это пешеходное передвижение было крайне тяжело, так что во время панихиды в Петропавловском соборе я уже не в силах был стоять; удалился в темный угол церкви, присел на кучу сложенных тут шуб и шинелей и потом едва мог встать на ноги. Вся церемония совершилась благополучно и в порядке, вопреки ходившим в публике разным зловещим предсказаниям о готовившихся новых покушениях.

13 мая

<..> Граф Адлерберг рассказал мне некоторые весьма любопытные подробности о последних годах или, лучше сказать, последнем годе жизни покойного императора и отношениях своих с княгиней Юрьевской. Граф Александр Владимирович убежден, что официальное положение его при дворе, несмотря на дружеские, почти братские отношения к императору Александру Николаевичу, сделалось невозможным. «Если б не было даже катастрофы 1 марта, то я все-таки не был бы теперь министром двора», – сказал граф Адлерберг. Покойный государь был совершенно в руках княгини Юрьевской, которая довела бы государя до самых крайних безрассудств, до позора, а княгиня ненавидела графа Адлерберга и была озлоблена на него. Тут он рассказал мне первую свою странную встречу с этой женщиной и некоторые эпизоды, предшествовавшие браку покойного государя. Вот приблизительно его рассказ:

«Покойный государь до самой кончины императрицы постоянно избегал всяких разговоров со мной относительно связи своей с княжной Долгорукой, и я вовсе не был с нею знаком. Конечно, мне было все известно, но по какому-то чувству приличия, по какой-то утонченной деликатности при наших, могу сказать, дружеских отношениях с самого детства государь ничего мне не говорил об этом щекотливом предмете, а я показывал вид, что ничего не знаю. Доходило до того, что когда государь решился переместить княжну Долгорукую в Зимний дворец, он призвал к себе заведывающего двором генерал-майора Дельсаля и дал ему непосредственно все приказания, прибавив, чтобы мне ничего об этом не говорил. Само собою разумеется, что приказание это не могло быть исполнено в точности: Дельсаль не мог сделать без моего ведома никакого распоряжения. Тем не менее я был признателен государю за его деликатность в отношении ко мне. Так продолжалось до того времени, когда, с приближением 40 дня после кончины императрицы, государь в первый раз решился заговорить со мной о княжне Долгорукой и вдруг, к великому моему изумлению, объявил о своем намерении вступить с нею в брак. Я был крайне возмущен таким намерением, доказывал ему все вредные последствия его, отговаривал всеми возможными аргументами. Государь, с своей стороны, доказывал необходимость предположенного брака, считая себя обязанным к этому чувством чести, совести и религии. Он горячился, волновался, и горячий наш спор продолжался более часа. Казалось, что мне удалось поколебать его. Но чрез несколько дней, когда минул 40 день, государь при одном из моих докладов снова поразил меня, объявив свое решение не отлагать долее исполнение намерения и совершить обряд немедленно, секретным образом. Я снова пытался отклонить его, представив все неприличие такого поступка до истечения годичного срока после кончины императрицы. Во все время, что я говорил, государь сидел молча, бледный, смущенный, руки дрожали; вдруг он встает и, не сказав ни слова, выходит в другую комнату. Я в полном недоумении соображаю, что остается мне делать, и намеревался также уйти, как вдруг отворяется снова дверь, и входит женщина; за нею вижу фигуру государя, который, впустив княжну в кабинет, затворяет за нею дверь. Странное было мое положение – очутился лицом к лицу с женщиной, с которою приходилось мне говорить в первый раз и которая напустилась на меня с резкими упреками за то, что я отговариваю государя от исполнения долга чести. Я вынужден был возражать ей, так что между нами произошла бурная сцена, продолжавшаяся довольно долго. Среди горячего нашего спора дверь в кабинет полураскрылась, и показалась голова государя, который кротко спросил, пора ли ему войти. На это княжна с горячностью ответила: «Нет, оставь нас докончить разговор». Государь захлопнул снова дверь и только несколько времени спустя вошел в кабинет, когда сама княжна, излив всю свою злобу на меня, вышла из кабинета. Вскоре после этой сцены совершился брак, и затем вы знаете, что было: поездка в Крым, тягостное для всех нас пребывание в Ливадии, затем с каждым днем все усиливалось влияние княгини Юрьевской, злоба ее против меня и невыносимое мое положение. Трудно сказать, до чего могла бы довести государя эта женщина, нахальная и вместе с тем глупая и неразвитая! Вот почему я и сказал, что мученическая кончина государя, быть может, предотвратила новые безрассудные поступки и спасла блестящее царствование от бесславного и унизительного финала».

Рассказ этот показался мне так любопытен, что я решился занести его в свой дневник. Быть может, чрез многие годы будущий историк воспользуется им как драгоценным материалом для изображения переживаемой нами эпохи.

4 июля

Прочел я в «Revue des deux mondes» (1 avril)[245] статью знакомого нам, русским, французского писателя Anatole Leroy-Beaulieu, под заглавием: «L'empereur Alexandre II et la mission du nouveau Tsar»[246]. Статья заслуживает внимания. Автор, очевидно, пользовался хорошими источниками, чтобы так обрисовать личность покойного императора и объяснить многие явления его царствования личными свойствами его. Мне даже сдается, что пером французского автора водила рука человека русского, близко знакомого с петербургским обществом. <..>

Однако ж в одном расхожусь я с автором французской статьи, именно в том, что он относит все, рассказываемое им о покойном императоре, исключительно к его заботе об удержании власти в своих руках. Хотя он действительно не чужд был ревности к своей власти, однако ж едва ли можно приписывать именно этой черте все, что говорится об образе действий императора в отношении министров и других влиятельных лиц. Мне кажется, что гораздо ближе объясняется образ действий Александра II другою чертою его: недостатком твердости характера и убеждений. Вот где корень и колебаний, замечаемых в ходе важнейших дел государственных, и непостоянства в отношениях личных, и, в особенности, недоверчивости ко всем, даже к самому себе. Недоверчивость эта должна была иногда порождать неискренность, даже двуличность, фальшивость. В этом отношении замечается в императоре Александре II много сходного с императором Александром I: как дядя, так и племянник имели в характере много женственного: они легко поддавались случайным увлечениям, а следовательно, подвергались и частым разочарованиям. Ошибившись в нескольких лицах, они потеряли доверие ко всем людям вообще, сделались подозрительными. Не имея собственного твердого убеждения, ни проницательности в оценке людей, они пользовались антагонизмом между лицами разных партий как средством проверки одних другими… Впрочем, на этом сходстве и останавливается сравнение племянника с дядей; далее видим между ними существенное различие: Александр I после благодушных и гуманных увлечений молодых лет впоследствии круто поворачивается вспять и кончает аракчеевщиной; Александр II, несмотря на невзгоды, испугавшие его и остановившие его на полпути, остается до конца верен блаим и гуманным внушениям своего мягкого сердца. Лицо, которое решается он в трудную пору облечь чрезвычайными полномочиями[247], призвано не к аракчеевскому терроризму, а к возобновлению прерванной деятельности на благо народа. <..>

Перечитывая приведенные строки, нахожу совершенно неверным мнение автора, будто реформы, начатые в первую половину царствования императора Александра II, остановились потому, что было уже сделано все возможное при самодержавном образе правления. Начатые реформы остались недоконченными, они даже были парализованы, искажены последующими правительственными мерами, и вот что произвело то расстройство, тот хаос, в котором очутилась Россия в последние годы жизни царя-освободителя. Если б каракозовский выстрел не испугал государя, не послужил бы окружающим его оружьем для внушения ему всяких страхов, если б граф Петр Шувалов и его партия не воспользовались случаем, чтобы поворотить вспять все дело, начатое под влиянием других личностей, то, без сомнения, можно было бы сделать еще многое в том же направлении, в каком было начато, вовсе не касаясь прерогатив самодержавия. Но государь поддался влиянию таких личностей, которые с самого начала реформ смотрели на них враждебно, точно так же, как старые бояре XVII века смотрели на реформы Петра. Император Александр II не обладал твердостью убеждений и железною силою воли своего предка, и потому запугать его было нетрудно. Царь-освободитель остановился в своих благих начинаниях, даже усомнился в пользе и своевременности того, что было уже совершено. Я склонен думать, что в этом отношении интриге графа Шувалова и компании помогли и негласные советы из Берлина. При всем том надобно отдать справедливость императору Александру II в том, что он в известных делах оставался верным избранному направлению, выдерживая долго напор противодействующих влияний; так, например, в крестьянском деле он не поддался многим попыткам крепостников переделать совершившееся великое дело; так же стойко держался в делах польских на пути, разработанном моим братом Николаем Милютиным.

После 15 лет реакции покойный император должен был убедиться в том, что одни строгости полицейские при полном произволе административном не ведут к добру: внутреннее положение России не только не улучшилось, но еще более расстроилось; крамола не угомонилась, а разрослась и ожесточилась; во всех слоях населения замечалось недовольство. Общий голос указывал на необходимость согласования и объединения действий правительства с целью водворения благоустройства и успокоения умов. Для этого необходимо было прежде всего найти личность, способную к выполнению нелегкой задачи; выбор пал на графа Лорис-Меликова, человека умного, выказавшего в разных случаях свою энергию. В лице его соединены были звания министра внутренних дел и начальника высшей полиции; ему предоставлено было разработать программу предстоявшей деятельности. Лорис-Меликов приступил к делу с полным сознанием, что первою заботою должно быть восстановление законного порядка, и предложил целый ряд законодательных работ для удовлетворения насущных нужд разных классов населения. Представленная им программа подверглась обсуждению целого комитета под председательством самого наследника престола, теперешнего императора, и утверждена покойным императором за несколько часов до его кончины. Можно было надеяться, что возобновление законодательных работ, составляющих продолжение и довершение прерванных реформ, притом при содействии представителей местных интересов, способствует как успокоению умов, так и подъему правительственного авторитета. Выставлять предположения Лорис-Меликова первым шагом к конституции могли только те, которые запугивали и прежде императора Александра II и продолжают запугивать преемника его. Ни Лорис-Меликов, ни все разделявшие его либеральный взгляд не имели никаких конституционных замыслов, в которых заподозрили их. <..>