4 сентября
Только что возвратились из Порадима в Раденицу, и лишь теперь могу возобновить свой дневник по сокращенным заметкам моей полевой записной книжки.
Весь день 30 августа был пасмурный, холодный и унылый. С утра моросил мелкий дождь и стоял такой густой туман, что в нескольких шагах ничего не было видно. Приехав на «холм завтраков»1 в 11-м часу утра, мы только слышали жесточайшую пальбу да по временам видели мелькающие в тумане огоньки выстрелов. В 1114 час<ов> утра прибыл наш многострадальный царственный именинник, с выражением глубокой печали на кротком челе. Ровно в 12 час<ов> дня начался молебен в заранее поставленном церковном шатре. Никогда не забуду этого торжественного богослужения при неумолкаемом грохоте пушек и трескотне ружей. На всех лицах было написано глубокое сознание трагической серьезности настоящего дня и тяжелое раздумье в ожидании штурма2. Не было столь обыкновенной болтовни шепотом в свите, как это, к сожалению, обыкновенно бывает на торжественных молебнах в царские дни; все молились безмолвно и сосредоточенно. Государь молился особенно горячо: слезы так и струились по его печальному лицу. Но особенно потрясающее впечатление произвела на меня молитва с коленопреклонением, прочитанная духовником государя. Упоминая о тяжких испытаниях, выпавших на долю венценосного вождя Русской земли, и о том, что им все еще не предвидится конца, священник молил Бога дать ему силы выпить чашу страданий до дна, с верою, надеждою и покорностью воле Божией, ибо только претерпевший до конца спасется. Никогда я еще не слышал, чтобы молитва священника до такой степени исходила из глубины взволнованной души, чтобы голос звучал такою скорбною, искреннею мольбою и верою. Думаю, что эта молитва должна была потрясти самые огрубелые сердца.
Во время этого молебна я в первый раз вполне понял всю глубину трагизма положения государя. Мне стало ясно, что он действительно не может не оставаться на театре военных действий. Ему необходимо видеть и слышать самому все, что здесь делается: иначе нет и не может быть ни минуты покоя его измученной душе. Он немощен физически и надорван душевно: он обманут в лучших своих ожиданиях, разочарован и огорчен неудачами своих благороднейших усилий на благо своего народа; он изверился в людях. И несмотря на это, какая величавая кротость и какое глубокое смирение! Вся Россия и все вокруг него ропщет и ищет козлов отпущения за все неудачи и разочарования, – один государь ни на что не жалуется, никого не упрекает и не винит, а только молится и плачет. Я наблюдал за ним весь день: видно было, что у него напряжен каждый нерв, что весь он обратился в мучительное ожидание, что в его душе смертная тоска. И несмотря на это – никому ни укоризны, ни даже недовольного взгляда. После молебна был завтрак на траве и под дождем. Государь на провозглашенный за его здоровье тост ответил тостом за нашу храбрую армию.
Ровно в 3 часа начался штурм. По всей линии трещал непрерывный ружейный огонь. Долго не было никаких известий: затем стали приходить одно за другим известия (все на словах, с ординарцами) об отбитых атаках. Некоторые известия были так сбивчивы и противоречивы, что возбуждали полное сомнение. Так продолжалось до наступления темноты. Наконец в 614 часов вечера какой-то казачий офицер приехал с донесением, что масса турецкой конницы вышла из-за укреплений и направилась по дороге на Булгарени, т. е. прямо на нас. Известие это было очевидно неправдоподобно, но великий князь [Николай Николаевич] воспользовался им как предлогом, чтобы просить государя уехать. Удрученный государь согласился и поехал со своею свитою в Раденицу. На другой день мы узнали, что ему пришлось быть четыре часа в пути: по причине непроглядного мрака ехали шагом, едва находя дорогу.
28 ноября
Великий князь решил сперва ехать на скобелевскую позицию. Но, получив телеграмму государя, что он едет на тученицкий редут, объявил, что надо отправиться туда же и там ожидать государя. С тем мы и выехали около 9/2 час<ов> утра. <..> Наконец увидали у себя под ногами заколдованную Плевну. Там было тихо и, казалось, совершенно пусто. <..> К нам прибежали из Плевны несколько человек болгар и с низкими поклонами, наперерыв стали рассказывать, что турки еще вчера вечером собрались в путь, запрягли всю артиллерию и обоз и всю ночь проходили сквозь Плевну, к мосту через Вид3. <..>
Благодаря тому, что в Плевне не оказалось ни одного незараженного дома4, – намерение ночевать там было оставлено. Уже смеркалось, когда мы оттуда выехали и, направившись по Ловчинскому шоссе, вернулись в 9 час<ов> вечера домой, пробыв почти 12 часов верхом без пищи и питья. Только что я сошел с лошади, как великий князь приказал мне составить и дать к подписи две телеграммы: государю и циркулярную – во всеобщее сведение.
По отправке этих телеграмм сели ужинать. Весь вечер повсеместно гремело «Боже, царя храни» и перекатывалось неумолкаемое восторженное «ура». Долго я не мог заснуть в эту ночь от массы пережитых за день впечатлений и от радостного волнения. Государя с его свитою мы сегодня так и не видали. Приехав на тученицкий редут и никого там не найдя, он довольно скоро, впрочем, получил радостное известие. Великий князь послал к государю с докладом о победе своего любимого ординарца и крестника, лейб-гвардии Уланского полка поручика Дерфельдена. Но еще до его прибытия государь узнал о пленении Османа-паши со всею армией от помощника коменданта Главной квартиры, скромного кавалерийского полковника Моравского. Он ехал обратно в Богот с каким-то поручением и, повстречавшись государю случайно, в восторге замахал фуражкою, крича прерывающимся голосом: «Ваше императорское величество! Плевна взята, вся армия и сам Осман в плену!» Государь воскликнул: «Не может быть! Почем ты знаешь?» Моравский перекрестился: «Ей-богу, правда. Сам видел!»
В порыве радости государь тут же поздравил его [назначением] флигель-адъютантом. Бедный Моравский совершенно ошалел от неожиданного счастья.
29 ноября
Сегодня состоялся торжественный молебен на Гривицком шоссе, на турецком редуте № 5, где была ставка Османа-паши, в присутствии государя и великого князя со свитами и всех вблизи расположенных войск.
Государь сиял радостью и осыпал всех своими милостями. Из своих рук пожаловал: великому князю Георгия 1-й степени, Непокойчицкому и Тотлебену – 2-й степени, Ганецкому и князю Имеретинскому – 3-й степени, Левицкому – 4-й степени. Последний скромно стоял в стороне; ему и в голову не приходило, что он может удостоиться какой-либо награды, тем более что стоустая молва давно избрала его козлом отпущения за все бывшие неудачи[232]. Вдруг государь обвел свиту и позвал: «Левицкий!» Тот растерянно подошел. Государь подал ему Георгиевский крест. Левицкий, окончательно растерявшись, не решался даже принять крест, а только сказал взволнованным голосом: «Ваше величество, за что? Я недостоин!» Государь улыбнулся. «А ты забыл наше совещание в сентябре, на котором ты первый подал голос, чтоб нам оставаться здесь?» Левицкий отвечал: «Забыл, ваше величество!» Государь ответил: «А я этого не забыл и никогда не забуду». Левицкий был так потрясен этою неожиданною милостью, что весь день в себя прийти не мог.
Только в 514 час<ов> пополудни мы вернулись в Богот, усталые, голодные, но счастливые.
Государь с великим князем, высшими чинами и со своею свитою завтракал в Плевне и затем милостиво принял Османа-пашу, долго беседовал с ним и, в знак уважения к его храбрости, возвратил ему саблю.
1 декабря
Государь со своею Главною квартирою уедет на днях в Петербург: это решено. Наследника и великого князя Владимира хочет взять с собою.
4 декабря
Сегодня узнал, что цесаревич отказался ехать в Россию до окончания войны. Высокодоблестный поступок! Сколь многие простые смертные, не исключая и весьма высокопоставленных, спят и видят, как бы поскорее уехать в Петербург под благовидным предлогом. А наследник престола, проникнутый высоким сознанием долга, предпочитает остаться на своем тяжелом, скучном и неблагодарном посту. Красноречивый урок, но едва ли он устыдит желающих отсюда вырваться: самое большое, если наиболее осторожные из них будут сдерживать свои вожделения.
14 декабря
Великий князь, как только встал, сейчас же прошел сам к Непокойчицкому и потребовал туда же и меня. До самого обеда я просидел там, составляя и шифруя депеши. При этом случае узнал секрет, который давно чувствовал по разным намекам и недомолвкам в некоторых прежних депешах государю и наследнику, но только не знал, в чем секрет заключается. Теперь все выяснилось, но мне приказано молчать, ибо никто в Главной квартире, кроме великого князя и Непокойчицкого, об этом не подозревает. Оказывается, что между государем и великим князем, перед отъездом его величества в Петербург, условлено: если Гурко удастся перевалить через Балканы, то цесаревич сдает начальство над восточным отрядом Тотлебену и едет принимать начальство над западным отрядом, а Гурко делается его начальником штаба. Великий князь Владимир Александрович сдает 12-й корпус его настоящему командиру Ванновскому, едет вместе с цесаревичем в западный отряд и вступает в командование гвардейским корпусом. Князь Имеретинский делается начальником штаба восточного отряда Тотлебена. Вот, следовательно, истинная причина, почему оба они сидят в штабе цесаревича без всякого дела. Гурко об этом ничего не знает. Едва ли эта комбинация будет приятным для него сюрпризом. <..> В случае – чего Боже сохрани – [если] переход через Балканы не удастся, наследник и великий князь Владимир Александрович возвратятся в Петербург.
28 декабря
Ура! Нет больше Шипки!
9 апреля
Великий князь, вернувшись в Сан-Стефано, потребовал меня к себе и лично объявил, что оставляет пост главнокомандующего на этих же днях, а меня посылает вперед для того, чтобы дать мне возможность поскорее вернуться к жене. «Завтра поезжай с Богом, а явишься государю – запомни все, что он тебе скажет, и потом расскажи мне».
15 апреля
В Пскове, в 121/2 ч<асов> дня в Страстную субботу, 15 апреля, меня встретила жена, и мы вместе прибыли в Петербург в 81/2 ч<асов> вечера. Прямо с вокзала я поехал к государю, отправив жену домой.
Как только я прибыл в Зимний дворец, меня тотчас же провели на государеву половину, и камердинер, доложив ему о моем приезде, немедленно провел меня в его кабинет.
Государь встал из-за письменного стола, милостиво поздоровался, подал мне руку, принял письмо великого князя, сел и, указав мне на стул, стоявший сбоку у письменного стола, сказал: «Садись. Как ты доехал?» Я рассказал о претерпенной буре. Государь отвечал: «Да, я знаю, буря была жестокая, много судов погибло на Черном море. А каково было здоровье брата, когда ты уезжал?» Я ответил, что в день моего отъезда великий князь чувствовал себя хорошо, но вообще его здоровье сильно надорвано: всякое переутомление, а в особенности душевное волнение – вызывают сильные болезненные ощущения: кишиневский тимпанит5 оставил неизгладимые следы. Помолчав немного, государь спросил: «А как здоровье и настроение войск?» – «Ваше императорское величество, – ответил я, – войска истомились бездействием и неопределенностью положения; это отзывается на состоянии здоровья, и в особенности на состоянии духа. Все ожесточены против Англии, от генерала до рядового. Все говорят, что если нельзя домой, так уж лучше новая война, чем напряженное ожидание. Конечно, войны никто не желает, но если придется – войска будут драться против англичан с гораздо большим ожесточением, чем против турок». Государь вздохнул и сказал: «Да, я понимаю это. Но придется пойти на некоторые уступки, чтоб избежать новой войны. Ежели же они затронут честь и достоинство России, чего не дай Бог, то…»
В эту минуту отворилась дверь и вошел, без доклада, великий князь Михаил Николаевич в парадной форме. Беседа прервалась на самом интересном месте. Великий князь явился благодарить государя за пожалование званием генерал-фельдмаршала и был уже в фельдмаршальских эполетах.
Государь обнял и расцеловал брата и, указав на меня, сказал: «Вот, он только что приехал от брата Николая». Затем подал руку со словами: «Спасибо тебе за службу. Прощай». Я откланялся и отправился домой. Служба моя в действующей армии кончилась.