Апреля 1-го родился в Тифлисе великий князь Александр Михайлович. Я был назначен для возвещения государю императору об этом событии и 3-го числа утром отправился в С.-Петербург. Проезжая 5-го числа около 2 часов пополудни через г. Ставрополь, я узнал от генерал-майора Тергукасова, что в соборе в этот день было совершено благодарственное молебствие по случаю счастливого избавления государя императора от руки неизвестного злодея, выстрелившего в его величество из пистолета накануне в 4 часа у решетки Летнего сада. Как громом поразило меня это известие, и я пустился в дальнейший путь озабоченный и тревожимый мыслью о том, какими словами и какими выражениями изъявить его величеству мои верноподданнические чувства по случаю этого грустного происшествия. По дороге о покушении было уже всем известно, и везде чудесное избавление праздновалось шумно и восторженно: помню, что, например, в Ельце, через который я проезжал ночью, было выставлено несколько транспарантов, перед которыми народ пел «Боже, царя храни». Я прибыл в Петербург 14-го числа в 8 часов вечера и со станции железной дороги прямо отправился в Зимний дворец.

Желая свято сохранить малейшие подробности столь многозначительной минуты в моей жизни, я изложу здесь рассказ о моем представлении его величеству и слова, сказанные мне государем. Слова эти неизгладимы из моей памяти.

Я подъехал к Зимнему дворцу с так называемого Салтыковского подъезда. Один из дежурных рейткнехтов[218], предварительно расспросив, кто я и откуда приехал, ввел меня в бильярдную комнату и торжественно объявил, что «государь император изволили отправиться к королеве Вюртембергской, но скоро вернутся».

Несколько минут прошло в томительном ожидании: я вынул из сумки письмо великого князя к его величеству и приготовил шапку, которая подносилась государю Нижегородским драгунским полком. Наконец двери с шумом растворились, и вошел государь, одетый, как обыкновенно, в конногвардейский сюртук. Его величество милостиво протянул мне руку, сказав:

– А, здравствуй.

Я поцеловал государя в плечо и, собравшись с силами, начал было: «Позвольте и мне, ваше величество, выразить вам мои…», но государь не дал договорить и, сказав: «Благодарю», – повел меня в кабинет, расспрашивая дорогой о здоровье великого князя, и объявил мне, что его высочество страдает карбункулом на шее, но что из полученной сегодня телеграммы видно, что ему лучше наконец, что курьером едет для поздравления его величества полковник Бюнтинг.

Я невольно оторопел, узнав о таком назначении Бюнтинга, что заставило государя повторить:

– Бюнтинг, командир моего полка.

Войдя в кабинет, государь сел за письменный стол и, взяв в руки карандаш, начал им что-то чертить на бумаге. Я стоял как вкопанный по ту сторону стола, против его величества. После некоторого молчания государь спросил:

– Где ты узнал о покушении?

Я отрапортовал, что узнал о нем проездом через Ставрополь, где уже 5-го числа был отслужен благодарственный молебен, так что Кавказ, прибавил я, чувствуя в себе некоторую храбрость, может гордиться тем, что первый благодарил Бога за спасение вашего величества. Все это было сказано робко и негромко, как бы стыдясь чего-то. Государь возразил:

– Да, я от брата удивительно скоро получил в этот день ответ: я ему телеграфировал в 514 часов, а получил его поздравление уже в 9/2.

Прошло еще несколько минут в молчании. Государь все продолжал как-то нервно водить карандашом по бумаге и начал вдруг так:

– Да, Бог спас… Бог спас. Единственное утешение есть то, что жизнь наша в Его руках. Если я еще в России нужен, то я не умру. А если я Ему более не… то да будет Его святая воля.

Я был тронут до глубины души и удивлен столь откровенному разговору, но решил заметить, что заявления со всех концов России должны также служить к немалому утешению его величества. При этом слегка упомянул о транспаранте в Ельце.

– Да, это служит мне большим утешением, – сказал государь и продолжал: – Бог спас… и если бы не этот костромской… – (несколько запнулся) – мещанин, так плохо бы пришлось. Камердинер даже говорит, что несколько опалило фуражку. Пистолет был двухствольный. Я там же с заряженного ствола снял пистон: вот он здесь.

Я полюбопытствовал посмотреть на пистон, который лежал на столе. Государь продолжал:

– Я садился в коляску и, обернувшись к толпе, надевал шинель, как вдруг слышу выстрел. Я никак не мог себе вообразить, что в меня стреляют. Повернувшись, я увидел, что какой-то человек падает, и подумал, что он себя застрелил. Я подошел, тут мне говорят, что было. Я обратился к нему и говорю: «Кто ты такой?» Первое его слово: «Я русский», – и потом, обратившись ко всем окружающим и показав на меня, он сказал: «Я в него стрелял, потому что он вас всех обманул», – я их обманул.

Я был поражен и вместе с тем восхищен, что мне выпало на долю услышать об этом событии из уст самого государя. Удивительная храбрость проявилась во мне, и я возымел намерение сказать что-нибудь вроде того: что, вероятно, это есть дело какого-нибудь фанатика, но язык у меня выговорил совсем другое, и вышло так:

– Не может быть, ваше величество, что тут дело одного человека, а, вероятно, есть целый заговор, который следует открыть.

Государь на это ответил, что большого заговора, кажется, нет, но что злодей закоренелый и только вчера у него как будто проявилось сознание о своем преступлении. Когда ему заметили, как он, русский дворянин, решил поднять руку на своего государя, он ответил: «Да, к несчастью, я принадлежу к этому проклятому сословию, но этим действием я себя из него вымарал».

После этого его величество изволил выразить, что он очень чувствителен к тому, что отец мой, больной, встал с кровати, чтобы поздравить его. Потом спросил, видел ли я отца, и сказал:

– Ну, ступай, отдохни.

Но у меня было еще письмо к императрице, о чем и заявил его величеству. Государь встал и пошел в кабинет ее величества и через несколько времени позвал меня. Там я передал письмо государыне.

Вот все, что я помню.