1873 год

8 апреля. Петербург

Принимаюсь вести свой дневник только теперь, на 57-м году жизни, побуждаемый к тому пережитыми в первые три месяца текущего года непрерывными неприятностями и душевными волнениями. Все происходившее в этот тяжелый для меня период постараюсь при первой возможности рассказать подробно, в особой записке, совершенно объективно, ничего не скрывая, никого не щадя, на основании сохранившихся у меня заметок и официальных документов. Исполнить эту работу я должен для ограждения своей нравственной ответственности пред судом истории. В тех же видах буду и впредь заносить в свой дневник все последующие факты, могущие со временем пригодиться будущему историку для разъяснения закулисной стороны нашей общественной жизни.

10 апреля

Почти ежедневно приходится мне замечать признаки продолжающихся против меня и Военного министерства враждебных влияний. Сегодня, по окончании моего доклада, государь показал мне в «Мемории» Государственного совета статью об ассигновании интендантству около 860 тыс. руб. на покрытие сверхсметного в прошлом, 1872-м, году расхода по статье: «на заготовление и шитье вещей», и при этом выразил с некоторым неудовольствием удивление, что такие крупные расходы не предусматриваются при составлении сметы. Я просил позволения представить при следующем докладе письменное объяснение.

12 апреля

Представил государю объяснение. <..> Объяснения очень категоричные; однако ж государь все-таки повторил, что желательно избегать подобных непредвиденных расходов.

15 апреля

Приезд императора германского; торжественная встреча на станции Варшавской железной дороги; на всем пути от станции до Зимнего дворца расставлены войска без ружей.

17 апреля

Торжество по случаю дня рождения государя. Утром – выход в Зимнем дворце и развод на площадке пред дворцом; обед парадный в том же дворце и вечером на площадке парадная «заря»[219] с 2 тыс. музыкантов. На всех этих торжествах не мог я присутствовать по случаю простуды, хотя утром ездил во дворец с докладом. В городе нет других разговоров, как только о пруссаках и происходящих по поводу их приезда торжествах.

19 апреля

Здоровье мое настолько поправилось, что я мог присутствовать при посещении Инженерного замка обоими императорами. Главной целью этого посещения был осмотр модели Севастополя¹. Генерал Тотлебен прочел целую лекцию, которую император Вильгельм и вся его многочисленная свита выслушали с напряженным вниманием. Пруссаки поражают своей любознательностью. Менее всех, кажется, интересовался князь Бисмарк.

22 апреля

Торжественный обед в честь императора Вильгельма в Николаевском зале на 600 приглашенных. Спичи обоих императоров в том смысле, что дружба их обеспечивает мир Европы.

26 апреля

Государь, проводив императора Вильгельма до Гатчины, прямо оттуда переселился в Царское Село, куда и придется мне отныне ездить с докладом.

28 апреля

Сегодня – первая моя поездка в Царское Село с докладом. Представлено мною государю предположение о постепенности исполнения предначертанных изменений в организации войск. О комиссии князя Барятинского уже нет разговоров; а если кто и вспомнит об ее существовании, то не иначе, как с улыбкой или насмешкой². Таковы люди! Сам князь Барятинский лежит в подагре.

1 мая

Государь одобрил представленные мною соображения о постепенном выполнении предначертанных изменений в организации войск и повторил несколько раз, что не видит причины торопиться [с] этим делом, что надобно сообразоваться с денежными средствами. Пользуясь этим благоприятным настроением государя, я выпросил награды вне правил главным труженикам, которые вынесли на своих плечах тяжелую работу обеих комиссий (т. е. по организации войск и по воинской повинности), [а] именно: генерал-майору Обручеву, полковникам Шнитникову и Величко и самому графу Гейдену, которому государь предназначает Владимира 1-й степени при рескрипте. Это радует меня; но вместе с тем снова имел я неприятность выслушать от государя упреки, будто бы в Военном министерстве нет бережливости в расходах. Очевидно, государь повторял чьи-то чужие слова; он прямо высказывал, что таково мнение многих лиц, даже из числа таких, которые хорошо ко мне расположены и отдают мне справедливость в других сторонах моей деятельности. Мне ясно, что государь, ездивший вчера в город и ночевавший в Зимнем дворце, виделся, конечно, с князем Барятинским. Снова слышал я упреки в том, что в войсках увеличилась переписка, что они замучены формами и отчетностями и т. д… Все это я слышу в сотый раз; видно, все мои объяснения и опровержения – как об стену горох.

18 мая

Вчера не успел я докончить свой доклад на железной дороге, а потому должен был сегодня опять ехать в Царское Село. После доклада распростился я с государем, который в 4 часа пополудни выехал за границу³. Прощание наше было холоднее, чем бывало в прежние времена; при этом не было даже вопроса о том, что намерен я делать в отсутствие его величества и где моя семья. Среди доклада моего вошли в кабинет наследник и цесаревна с детьми своими; они сегодня же отправляются также за границу, морем. Юная чета давно уже держит себя в отношении ко мне более чем холодно. По всему видно, что интрига против меня имела полный успех и оставила следы неизгладимые. При всем моем философском воззрении на придворные отношения невозможно, однако же, совсем отрешиться от чувства досады и негодования на несправедливость и неблагодарность.

19 июля

Каникулы мои окончились: вчера вечером государь с императрицей возвратились из-за границы. Я встретил их на железнодорожной станции в Царском Селе и остался там ночевать. Сегодня утром имел первый доклад. Государь был разговорчив, с восторгом вспоминал, в каком блестящем состоянии представлялись ему войска в Варшаве, Гродне, Вильне и Динабурге; много говорил о Хивинской экспедиции⁴. Вообще не было заметно никаких следов прежних неудовольствий.

15 августа

В воскресенье, 12-го числа, после обеда отправился я на казенном пароходе «Онега» в Кронштадт на великолепную царскую яхту «Держава». Государь прибыл туда из Ораниенбаума к полуночи, а с рассветом 13-го числа отправились мы к Транзунду. В 8 часов утра мы были в виду всей эскадры; среди ее стоял пароход «Штандарт», на котором только что прибыли из Англии наследник и цесаревна. День был превосходный, даже жаркий; море – как зеркало; под вечер же, как будто по заказу, легкий ветерок дал возможность исполнить парусную гонку. Целый день, до совершенной темноты, прошел в морских упражнениях. Программа была выполнена совершенно успешно; все были в хорошем расположении духа и, утомленные, разошлись поздно вечером по каютам. Утром 14-го числа проснулись в виду Кронштадта, где пересели на малый пароход, и прибыли в Петербург около 10 час<ов> утра. <..>

Во все время маневров и потом государь вообще был внимателен ко мне, как бывало в старину. Императрица также была любезна. Но я напрасно ожидал предложения сопровождать государя в предстоящую поездку его в Крым. Я вынужден был испросить себе отпуск туда же на два месяца. Казалось бы вполне естественным, чтобы военный министр находился при государе во время предстоящих по пути смотров войскам… Но, видно, есть какие-нибудь неведомые мне соображения. <..>

3 декабря

Сегодня был мне назначен доклад, взамен завтрашнего дня по случаю предположенной завтра охоты. В кабинете государя застал я великого князя Константина Николаевича, а вместе со мною вошли адмирал Краббе и государственный секретарь Сольский. Присутствовал также и наследник цесаревич. Собрали нас для прочтения проекта манифеста относительно нового закона о воинской повинности. Государь одобрил проект, но по поводу заключительной фразы, в которой сказано, что новый закон соответствует благим намерениям его величества и пользам государства, вырвалось у государя восклицание: «Дай Бог, чтобы так было!»… Такое выражение сомнения нас всех озадачило. Заметив наше недоумение, государь прибавил: «Вот увидите сами; сегодня же вам покажется, что не все так думают, как вы…» Затем, отпустив Краббе и Сольского и удержав только великих князей и меня, государь продолжал: «Есть сильная оппозиция новому закону; многие пугаются, видят в нем демократизацию армии». Когда мы стали выспрашивать, от кого и на каких основаниях идут такие толки, государь сказал: «Вы сами знаете, кто ваши противники; а более всех кричат бабы…» Великий князь и я воспользовались удобным случаем, чтобы разъяснить нашу точку зрения и предостеречь его величество от влияния тех кривотолков, о которых сам он заявлял.

6 декабря

При докладе моем государю его величество опять заговорил о последнем заседании Государственного совета по делу воинской повинности. Видно, кто-то возбуждает государя против этой новой реформы. Также зашел разговор по поводу поступившего от великого князя Михаила Николаевича представления об определении снова в военную службу бывшего полковника Генерального штаба Комарова, того самого, который в качестве редактора газеты «Русский мир» вел такую дерзкую и неприличную полемику против Военного министерства. Государь отказал, сказав, что, вероятно, великий князь не знал, что это за Комаров. Но в действительности не мог он не знать, кто был редактором «Русского мира» в то злополучное время, когда великий князь Михаил Николаевич принимал такое деятельное участие в происходившей интриге против Военного министерства.

8 декабря

Сегодня, по поводу представленной мною государю записки о приеме в Медико-хирургическую академию в нынешнем году, опять шла речь вообще о той системе, которую проводит с такой настойчивостью граф Д. А. Толстой. Государь выразил требование, чтобы все ведомства в своих распоряжениях по учебной части сообразовывались с общей установленной учебной системой; но я позволил себе возразить, что специальные заведения невозможно подводить под одни правила с университетами и гимназиями. Государь, согласившись, что вопрос этот подлежит еще внимательному обсуждению, заявил намерение собрать особое совещание из тех министров, в ведении которых состоят учебные заведения, прибавив потом, что отлагает это до более удобного времени, когда будет менее озабочен.

В чем же именно заключаются эти заботы? – семейные ли, или государственные?.. Ужели могут озабочивать государя вздорные затеи нескольких безбородых революционеров-пропагандистов, схваченных мужиками где-то под Москвой с глупыми прокламациями и бессмысленными книжками? Конечно, III Отделение, как всегда, раздувает эти пустые истории; но еще более производят тяжелое впечатление на государя доходящие до него выписки из частных писем. Систематически подносимый ежедневно на прочтение государю подбор всяких клевет и хулы на все и вся, конечно, не может не влиять на его настроение. Он смотрит на всех с подозрительностью и недоверием; везде видит злоумышление, обман, подлог. «Всего же более огорчает меня, – говорит он, – видеть в числе арестованных – военных офицеров…» Все эти офицеры исключительно отставные; но, к сожалению, многие из них выпущены из военно-учебных заведений только в недавнее время. Жаль эту молодежь, одушевленную добрыми побуждениями, но легкомысленно увлекаемую несбыточными фантазиями. Сегодня должен я был представить государю справку о нескольких таких молодых людях, выпущенных из Артиллерийского училища не более двух-трех лет назад и уже бросивших службу, чтобы свободно производить пропаганду между крестьянами и фабричными.

21 декабря

Сегодня в Совете министров происходило совещание об усилении надзора за народными школами. Государь открыл заседание объяснением цели его: он указал на обнаруженные в последнее время прискорбные факты, показывающие, что злонамеренные люди занимаются пропагандой среди простого народа и в народных школах самых гибельных и преступных учений, подрывая все основы государственного, общественного и семейного союза. Затем граф Шувалов говорил добрый час на эту тему, читал справки и выборки из нескольких следственных и судных дел; представил в самых мрачных красках картину растления народа злоумышленниками-пропагандистами и закончил предложением некоторых неотложных мер к установлению надзора за народными школами. Главнейшей мерой предлагалось обратиться к русскому дворянству и возложить на него, в лице его предводителей губернских и уездных, наблюдение за школами. Прочитан был уже готовый проект высокопарного рескрипта на имя министра народного просвещения… Заявленную мысль, разумеется, поддерживали граф Толстой, граф Пален и Валуев. Очевидно, между ними и графом Шуваловым состоялось заранее соглашение. Тимашев не присутствовал по болезни. Из прочих же присутствовавших в Совете все говорили против предположенной меры. Граф С. Г. Строганов, поддерживавший прежде графа Толстого, теперь явился главным оппонентом его; он объяснил, что предположенная мера идет вразрез и с учреждением училищных советов, и с положением о земских учреждениях. Даже князь Горчаков, князь Урусов, П. Н. Игнатьев высказались против предложения, каждый со своей точки зрения. Но сильнее и дельнее всех говорил великий князь Константин Николаевич: он ясно доказывал, как мало обдумана предложенная мера, что громкие фразы рескрипта останутся без всякого практического применения; «c'est un coup d'epee dans l'eau»[220], – повторил он несколько раз. В особенности странно объявлять теперь в рескрипте о том, что не облечено еще в положительную законодательную форму и не согласовано с другим, находящимся еще на рассмотрении Государственного совета, представлением министра народного просвещения о преобразовании училищных советов. Эти объяснения великого князя весьма убедительно выказывали, что новая шуваловская затея есть незрелая, необдуманная выходка дворянской партии. Но все сказанное не повлияло на решение вопроса. Государь, дав докончить великому князю, обернулся к наследнику цесаревичу и строгим тоном спросил его: «А ты – сочувствуешь ли предлагаемой мере?» Наследник вовсе не был готов к такому вопросу; никогда еще не случалось в прежних заседаниях совета, чтобы государь спрашивал его мнение. С некоторым смущением, но довольно решительно, наследник ответил: «Нет, не сочувствую…» Тогда государь грозно сказал ему: «А я одобряю предложенную меру и считаю ее необходимой. Я делаю это не столько для себя, сколько для тебя и для твоего сына, для будущего вашего спокойствия и безопасности…» Объявив затем свое окончательное решение, государь встал, а мы все вышли из совета молча, в грустном раздумье.

Если все сказанное против предложенной меры не могло повлиять на высочайшую волю, если после разумного и энергичного протеста председателя Государственного совета и заявления наследника престола все-таки взяла верх всесильная шуваловская шайка, то можно ли после этого бороться с нею такому одиночному противнику, каков я теперь в среде враждебного мне состава правительственных властей!

31 декабря

В последний день года невольно мысли обращаются назад и быстро пробегают чрез целый ряд сохранившихся в памяти впечатлений. <..> После печального исхода бывшего в начале года секретного совещания по военным делам и с установлением нормального бюджета Военного министерства мне уже невозможно вести дело военного устройства с той самостоятельностью и энергией, с которыми вел [я его] до сих пор в течение более 12 лет. Что же касается до общих дел государственных, выходящих из круга военного ведомства, то в этом отношении я совершенно устранен. Все делается под исключительным влиянием графа Шувалова, который запугал государя ежедневными своими докладами о страшных опасностях, которым будто бы подвергаются и государство, и лично сам государь. Вся сила Шувалова опирается на это пугало. Под предлогом охранения личности государя и монархии граф Шувалов вмешивается во все дела, и по его наушничеству решаются все вопросы. Он окружил государя своими людьми; все новые назначения делаются по его указаниям. Таким образом, уже теперь в Комитете министров большинство членов действует всегда заодно с графом Шуваловым, как оркестр по знаку капельмейстера. <..>

Вот та среда, в которой обречен я действовать. Есть ли возможность одному бороться против целой могущественной шайки? Какое поразительное и прискорбное сравнение с той обстановкой, при которой вступил я в состав высшего правительства 13 лет тому назад! Тогда все стремилось вперед; теперь все тянет назад. Тогда государь сочувствовал прогрессу, сам двигался вперед; теперь он потерял доверие ко всему, им же созданному, ко всему, окружающему его, даже к себе самому. При таком положении дел возможно ли мне одному устоять на обломках кораблекрушения и не будет ли извинительно, если я решусь сложить с себя оружие?.. Один в поле не воин.

Под влиянием этих грустных размышлений заканчиваю год с тоской в сердце. Невесело встречаю и наступающий 1874 год.

1874 год

1 января

По заведенному порядку, отправляясь в 10 ч<асов> утра к докладу в Зимний дворец, я взял с собою целый чемодан с подробным отчетом по Военному министерству за 1872 год и с планами крепостей. <..> Государь сегодня еще более, чем во все последнее время, озабочен и невесел: его встревожило нездоровье императрицы, которая со вчерашнего вечера слегла в постель. Его величество поздоровался со мною так же, как обыкновенно в Новый год: обнял меня, пожелал счастливого года, но сейчас же заговорил о болезни императрицы; а затем объявил, что подписал и пометил нынешним числом манифест о новом законе [о] воинской повинности и рескрипт на имя его высочества председателя Государственного совета. Мне же – ни одного даже доброго слова! При всей моей философии есть ли возможность оставаться равнодушным к такой явной несправедливости? Новый закон о воинской повинности – дело великое, мало уступающее другим главнейшим реформам нынешнего царствования. Оно велось три года под непосредственным моим руководством; продолжительные прения, происходившие в Особом присутствии Государственного совета и в Общем собрании, положительно вынесены на моих плечах⁵. И что же? – Все члены бывшей комиссии получили щедрые награды, председателю комиссии дан великолепный рескрипт (правда, по моему же настоянию), теперь дается рескрипт председателю Государственного совета, объявляется высочайшая благодарность некоторым лицам, которые приглашались в заседания только в качестве экспертов… Один я позабыт, как будто дело вовсе до меня и не касается. Даже не сказано короткого «спасибо».

3 января

Сегодня в заключение обычного моего доклада государю я прочел целиком записку о финансовом положении Военного министерства на 1874 год. <..> Государь выслушал доклад со вниманием; не только не было заметно неудовольствия или удивления, но, напротив того, он отозвался одобрительно, подтвердив, что следует действовать осторожно и не прежде предпринимать что-либо новое, пока не выяснится в течение года действительное положение финансовых средств Военного министерства.

Опять перемена в форме обмундирования: возвращение генералам прежних неуклюжих шарфов с кистями, и аксельбанты особого вида полковым адъютантам. <..>

Сегодня в газетах напечатаны манифест, указ и часть положения о воинской повинности, а также рескрипт на имя великого князя Константина Николаевича.

6 января

Сегодня утром скончался фельдмаршал граф Берг после кратковременной болезни, продолжавшейся всего 4 дня. <..> Государь приехал к нему (в гостиницу Демута⁶…) и присутствовал при его агонии. Неожиданная эта смерть не помешала совершению обычным порядком всей церемонии крещенской. <..> После церемонии государь позвал меня в кабинет и заговорил о кончине фельдмаршала. «У него были свои недостатки, – сказал он, – мы смеялись над его слабостями, но, тем не менее, мне жаль его, я огорчен его смертью». Затем государь сказал, что желал посоветоваться со мной насчет замещения открывшегося важного поста. Такое внимание меня удивило, потому что я уже отвык от него. Однако же оказалось, что государь желал не столько узнать мое мнение, сколько объявить готовое уже решение: выбор пал на генерал-адъютанта Хрущова, о котором государь выразился с большими похвалами. Мнения этого я не оспаривал, согласился вполне, что Хрущов пользуется общим уважением в армии; но не мог не прибавить, что при всех его достоинствах он едва ли подготовлен к управлению Царством Польским по части гражданской и политической; притом это человек простой, без того образования, которое требуется на предназначаемом ему посту в Варшаве, где он будет поставлен лицом к лицу пред Европой. На это государь сказал, что желает низвести пост в Варшаве до уровня обыкновенного генерал-губернатора, что полагает присвоить Хрущову просто титул генерал-губернатора Привислинского края и командующего войсками Варшавского округа, так чтобы самые наименования Царства Польского и наместника теперь же упразднить.

9 января

В 11 часу утра государь собрал у себя нас троих: графа Шувалова, Набокова и меня, чтобы снова посоветоваться относительно назначения нового начальства в Варшаву. И граф Шувалов, и Набоков по-прежнему настаивали на разделении властей, имея в виду назначить генерала Хрущова исключительно военным начальником, а самого Набокова – гражданским генерал-губернатором. Мне казалось, что вначале государь был в колебании; но после моих довольно пространных объяснений он заявил, что вполне разделяет мое мнение о невыгодах разделения власти в таком крае, какова Польша. <..> Государь намеревался было сегодня же вытребовать сюда генерала Хрущова, чтобы лично переговорить с ним о будущем устройстве управления в Привислинском крае; но потом разговор свернулся на другую личность – на генерала Коцебу, который соединяет в себе качества, недостающие генералу Хрущову, хотя в военном отношении пользуется менее завидной репутацией.

11 января

День начался для меня двумя сюрпризами (впрочем, не совсем неожиданными): получил извещение, что старшая дочь моя Елизавета остается фрейлиной при императрице, а во-вторых, рескрипт, данный на мое имя по случаю нового закона о воинской повинности. Назначение дочери моей можно было предвидеть, но едва ли благоразумно было бы желать его. Тяжелая жизнь при дворе расстроила ее здоровье и оторвала ее от семьи. <..>

Что касается рескрипта, то можно к нему вполне применить поговорку: il vaut mieux tard que jamais[221]. Получением рескрипта я обязан великому князю Константину Николаевичу, который напомнил государю; еще более – адмиралу Краббе, который напомнил великому князю.

5 марта

Пред началом моего доклада, в присутствии обоих великих князей, государь решился наконец высказать прямо свое неудовольствие на то, что из предположенных в прошлогодних совещаниях разных мер по переформированию и усилению войск до сих пор не приводится в исполнение ничего, кроме только упразднения резервных батальонов и учреждения бригадных управлений. То же самое было высказано его величеством несколько дней тому назад графу Гейдену при представлении его по случаю отъезда в отпуск. Я должен был напомнить государю прежние доклады мои, по которым последовали высочайшие одобрения и разрешения; необходимо было повторить многое, что уже высказывалось не раз: что прежде желаемого формирования новых частей войск необходимо предварительно заготовить потребные для них вещевые запасы, что Военное министерство в своих хозяйственных распоряжениях не может выходить из пределов, ограниченных установленным ныне нормальным бюджетом и т. д. и т. п. Убедился ли государь моими объяснениями – осталось мне неизвестным.

9 марта

Сегодня при докладе моем не присутствовали великие князья. Не знаю, этому ли случайному обстоятельству или же другой причине можно приписать заметное изменение в тоне государя: он говорил с прежней мягкостью и добродушием, несмотря на то что с самого начала доклада завел я речь о Медико-хирургической академии.

12 марта

У государя опять новые проекты по части обмундирования войск: барону Штейнгелю (генерал-лейтенанту, управляющему Интендантским музеем) указано новое распределение мундирных отличек для разных родов и частей войск. Как обыкновенно, в проектируемых нововведениях нет никакого рационального основания, а потому предвижу только новые усложнения и затруднения для интендантских складов.

14 марта

Доклад мой сегодня был продолжительнее обыкновенного. Независимо от большого числа текущих дел, много времени потрачено на разговоры о задуманных самим государем переменах в обмундировании (в цветах погонов и воротников), а затем о другой давнишней мысли его величества: заменить наши русские штыки прусскими тесаками (sabre bayonette). Уже три раза вопрос этот обсуждался лицами компетентными; все единогласно отдавали преимущество нашему штыку и восставали против примыкания штыков к ружьям лишь в момент действия холодным оружием[222]. И несмотря на все прежние доклады в таком смысле, вопрос снова поднимается в четвертый раз. С большой вероятностью можно тут предполагать настояния герцога Георга Мекленбург-Стрелицкого, который не может допустить, чтобы у нас что-либо было лучше, чем в прусской армии.

После доклада пробыл я некоторое время в Академии Генерального штаба на лекции одного из офицеров дополнительного курса, а затем снова возвратился во дворец, где в час пополудни назначено было представление государю разных предметов солдатского снаряжения, не окончательно еще утвержденных. Между прочим, показано на людях все неудобство нынешнего способа пригонки шанцевого инструмента, тесака, сухарного мешка, шинели (чрез плечо) и всего остального груза, обременяющего плечи и спину бедного солдата. Давно уже мы домогаемся окончательной отмены тесаков и возвращения к прежнему способу носки свернутой шинели на ранце; но государь, несмотря на очевидные неудобства теперешнего снаряжения солдата, оставляет все по-прежнему, не приводя другой причины, как ту, что «так носили прежде» или что «так у пруссаков»… В подобных случаях всякие логические доводы бесполезны. Иная великая государственная реформа проводится легче, чем какое-нибудь изменение цвета погона или отмена тесака у барабанщика!

В одной из зал Зимнего дворца государь занимался распределением рекрутов по гвардейским полкам. Это уже четвертая или пятая смена приводимых во дворец рекрутов, представляемых его величеству по мере прибытия их в Петербург из разных округов. Я стараюсь по возможности уклоняться от присутствия при этой операции: мне тяжело видеть самодержца 80 миллионов подданных, занятого таким ничтожным делом.

23 марта

Сегодня, в самом начале доклада моего, государь объявил свое решение по вопросу о штыках: по всей армии остаются прежние наши штыки, тесаки же взамен штыков предполагается дать только гвардии, гренадерам и стрелковым батальонам. Это, конечно, полумера, ни то ни се; но, по крайней мере, мы избегаем пертурбации в заготовлении нового вооружения на целую армию и не останавливаем работ на наших оружейных заводах. Не отменяется и сделанное уже распоряжение о вооружении ныне 1-й гвардейской дивизии малокалиберными ружьями с прежним штыком. Что будет в будущем – увидим в свое время. Время есть лучший советник.

Вообще сегодня государь был в лучшем, чем прежде, расположении духа. Я уже и не прекословил ни в вопросе о штыках, ни в новых затеях относительно обмундирования.

17 апреля

Опять большой промежуток в моем дневнике, в протекшие две недели я был завален работой. Ввиду скорого отъезда государя за границу надобно было торопиться докладом множества скопившихся дел.

18 апреля

Сегодня утром государь растрогал меня своим глубоким огорчением; он не мог говорить без слез о позоре, брошенном на всю семью гнусным поведением Николая Константиновича. Государь рассказал мне все, как было; подробности эти возмутительны. Оказывается, что Николай Константинович после разных грязных проделок, продолжавшихся уже несколько лет, дошел наконец до того, что ободрал золотой оклад с образа у постели своей матери и похищал несколько раз мелкие вещи со стола императрицы. Все украденное шло на содержание какой-то американки[223], которая обирала юношу немилосердно. Всего хуже то, что он не только упорно отпирался от всех обвинений, но даже сваливал вину на других, на состоящих при нем лиц. Государь довольно долго говорил об этом тяжелом для него семейном горе, несколько раз возвращался к нему в продолжение моего доклада, высказывал свое намерение исключить Николая Константиновича из службы, посадить в крепость, даже спрашивал мнения моего – не следует ли предать его суду. Я советовал не торопиться решением и преждевременно не оглашать дела. Была речь о том, чтоб освидетельствовать умственные способности преступника: поступки его так чрезвычайны, так чудовищны, что почти невероятны при нормальном состоянии рассудка. Может быть, единственным средством к ограждению чести целой семьи царской было бы признание преступника помешанным (клептомания).

19 апреля

По случаю предстоящего отъезда государя за границу имел я доклады два дня сряду. Сегодня государь опять говорил мне о Николае Константиновиче, уже несколько с большим спокойствием, чем вчера. Три врача (Балинский, Карель и Здекауер) освидетельствовали преступного великого князя и доложили государю, что в речах и поступках Николая Константиновича нашли что-то странное; он не только не опечален всем случившимся, но шутит и кажется совершенно равнодушным. Ему объявлено было, что он лишен чинов и орденов и будет в заточении без срока. И это принял он совершенно равнодушно. Государь в семейном совете решил признать Николая Константиновича психически больным. Некоторые рассказанные государем случаи действительно очень странны. Женщина, с которой он связался, была арестована, но, говорят, сегодня освобождена и будет выслана из России с выдачей значительной суммы.

В 8 часов вечера государь выехал за границу с великими князьями Константином Николаевичем и Алексеем Александровичем. Великий же князь Владимир Александрович уехал еще вчера в Мекленбург к своей невесте.

30 июня

Ровно месяц не заглядывал в свой дневник; во все это время нечего было записывать. <..> Сегодня уже кончилось мое вакантное время[224]: вечером ездил в Царское Село встретить государя на станции железной дороги. С его величеством приехал австрийский эрцгерцог Альбрехт, носящий звание фельдмаршала австрийской и русской армий и пользующийся в Австрии репутацией человека военного. Он пробудет здесь, как говорят, до конца лагерного сбора под Красным Селом.

Государь, которого я видел только одно мгновение, имел вид здоровый; проходя мимо меня, подал мне руку и сказал, что был очень доволен войсками в Варшаве. Тут узнали мы самые свежие новости: генерал Коцебу получил графский титул, граф Петр Шувалов назначается послом в Лондон, на его место – Потапов, на место последнего в Вильну – Альбединский. Перемещениям этим, о которых говорили уже в городе, можно только порадоваться. Потапов, при всех своих недостатках, будет, разумеется, несравненно менее зловредным, чем граф Петр Шувалов, уже по самому ничтожеству своему. Вся шайка, которой главным вожаком был Шувалов, распадается. Едва верится такому счастливому перевороту в нашей внутренней политике.

27 июля

Большую часть недели государь провел в Красном Селе, занимаясь смотрами и учениями.

8 августа

Большие маневры окончились вчера, 7-го числа, после празднеств 5 и 6-го августа в Ропше, куда прибыл весь двор. На маневрах двумя противными сторонами командовали великие князья Николай и Михаил Николаевичи. Оба брата отнеслись вполне серьезно к роли главнокомандующих в этой мнимой войне, а Михаил Николаевич, принужденный (в силу самого предположения) все отступать пред превосходными силами старшего брата, не мог скрывать своей досады, как будто в самом деле он терпел поражения. Только в последний день предназначалось ему перейти в наступление и движением от Ропши к Красному покончить маневр генеральным боем на военном поле. Тут только он несколько повеселел. На маневрах присутствовало много иностранных офицеров; не раз приходилось пред ними краснеть за наших генералов и командиров частей. Несмотря на то, маневры кончились к общему удовольствию: всем объявлена похвала и благодарность.

20 ноября

Рано утром ездил в Колпино встречать государя и цесаревну.

21 ноября

Ездил с докладом в Царское Село. Государь был любезен и в хорошем расположении духа; но по вопросу о Медико-хирургической академии не дал разрешения на мое предположение, находя неудобным принимать теперь же радикальные меры, пока еще не решен окончательно вопрос о предполагавшейся передаче академии в другое ведомство. Поэтому государь находит нужным, чтобы подлежащие министры собрались для обсуждения общего вопроса об образе действий в отношении к учащейся молодежи. После доклада я поехал вместе с государем в город, прямо на парад лейб-гвардии Семеновского полка по случаю полкового праздника. Между парадом и обедом в Зимнем дворце заехал ко мне Потапов и передал мне приказание государя, чтобы означенное выше совещание было под председательством Валуева и с приглашением Грейга. Видимо, что дело коснется и щекотливого вопроса об отторжении Медико-хирургической академии от военного ведомства.

13 декабря

По заведенному порядку государь распределял сегодня в одной из зал Зимнего дворца новобранцев по гвардейским полкам, но нынешнее распределение имело несколько новый характер: в первый раз в массе новобранцев среди тулупов и кафтанов стояли молодые люди во фраках и пиджаках. В числе их был только один, кончивший курс по 1-му разряду, [а] именно в Училище правоведения, состоявший уже в гражданской службе; затем было до сотни молодых людей, кончивших курс в заведениях 2-го и 3-го разрядов[225]. Только на немногих физиономиях выражалось некоторое смущение, неловкое положение, вообще же эта молодежь смиренно и простодушно подчинялась непривычной обстановке солдатской.

Опыт первого призыва по новому уставу о воинской повинности так удался, как трудно было даже ожидать. Самые закоренелые консерваторы, противники реформ, с боязнью относившиеся к нововведению, грозившему, в их глазах, распространению в целой армии заразы нигилизма, теперь замолчали и с улыбкой смотрят на этих мнимых революционеров в шеренгах между тулупами.

1875 год

23 января

Три недели не открывал я своего дневника: ничего не было замечательного. При последнем моем докладе, во вторник, государь сказал мне, что окончил чтение моего краткого отчета за 1874 год и приступил к чтению доклада о финансовом положении Военного министерства. В тот же день я обедал в Зимнем дворце. Сегодня же государь, возвратив мне этот доклад, одобрил изложенные в нем соображения относительно видов на наступивший 1875 год, однако ж снова заявил свое желание не отлагать образование корпусов, хотя бы только в западных пограничных округах, а также формирование в гвардии четвертых батальонов. Не возобновляя неприятных для государя возражений, я ограничился несколькими общими объяснениями и обещал представить дополнительные справки и соображения.

25 марта

Совсем было забросил свой дневник: не раскрывал его два месяца! В продолжение этого долгого промежутка не произошло ничего, что выходило бы сколько-нибудь из обычного течения петербургской жизни. Затрудняюсь теперь и припомнить что-нибудь особенное, заслуживающее занесения в дневник задним числом. Но сегодня я должен отметить знаменательное событие: представление государю от униатского населения Люблинской и Седлецкой губерний по случаю присоединения этого населения к православию⁷. После обедни и молебствия (по случаю родившейся сегодня же утром дочери у цесаревича, названной Ксенией) государь принял депутацию в так называемой Арабской комнате; тут было до 12 духовных лиц, и во главе их сам Попель, и человек 20 мирян. Попель произнес речь и подал адрес, а государь и императрица вручили депутатам несколько богатых икон для бывших униатских церквей. Такая развязка униатского дела тем замечательнее, что в последнее время можно было скорее ожидать совершенно противного, т. е. обращения униатов в католицизм. Они, действительно, близки были к тому вследствие бестактных распоряжений графа Толстого, имевших последствием открытое сопротивление, употребление войск и кровопролитие. После того в течение нескольких месяцев в большей части приходов униатские церкви были пусты, новорожденные дети оставались некрещеными, не было браков, – одним словом, несчастное это население было в самом безвыходном положении. Правительство со своей стороны стало в тупик. Тут помог нам сам Ватикан. Прошлогодняя безрассудно резкая энциклика[226] папы, отлучение влиятельнейших лиц униатского духовенства, наглость иезуитских проделок заставили униатов окончательно отшатнуться от папизма и броситься в православие – в веру русского царя.

1 апреля

Сегодня после моего доклада было у государя совещание по азиатским делам. Присутствовали наследник цесаревич, государственный канцлер граф Горчаков, посол в Лондоне граф Шувалов, генерал-адъютанты Кауфман и князь Мирский, тайный советник Стремоухов и я. Поводом к этому совещанию был приезд графа Шувалова, который просил положительных указаний по некоторым вопросам, наиболее озабочивающим англичан. После продолжительных объяснений относительно различия английской точки зрения от нашей на установленную по обоюдному соглашению «промежуточную зону», образуемую Афганистаном, и замеченной нашим послом чрезвычайной чуткости англичан ко всякому нашему шагу в Средней Азии, в особенности же в стороне Мерва, государь постановил такое заключение: послу нашему в Лондоне поручается успокоить подозрительность англичан объявлением положительной воли русского царя не подвигаться вперед в том крае, но вместе с тем не налагать на себя никаких обязательств на будущее время, в случае каких-либо новых обстоятельств.

6 апреля

Сегодня утром представлял я государю разные интендантские образцы, и в том числе новое шинельное сукно темно-серого цвета. После обедни представлялись его величеству офицеры, кончившие курс в Академии Генерального штаба.

26 апреля

При докладе государь опять заговорил о слухах, будто Пруссия ищет предлога к новой войне с Францией, и опять заметил, что Бисмарк, подобно Наполеону I, придирается ко всякому пустому предлогу, чтобы только затеять войну. <..> Государь закончил этот разговор, сказав: «Вот узнаем завтра в Берлине».

Вечером ездил я на станцию Варшавской железной дороги проводить государя. Он едет в Эмс и полагает возвратиться 23 июня.

30 июня

После доклада моего в Петергофе я возвратился в город на царском пароходе; государь ездил в Петропавловскую крепость на панихиду. В 2 часа отправились в Красное Село, где был назначен объезд лагеря. По окончании объезда государь совершенно неожиданно вызвал все войска и произвел большое учение, окончившееся только к 7 ч<асам> вечера.

3 июля

Утром доклад в Петергофе. Большой обед там же в честь короля шведского. <..> После обеда отправились все в Красносельский лагерь к парадной зоре. Церемония эта совершилась безупречно, заведенным порядком.

4 июля

Сегодня на красносельском военном поле происходил большой парад всем собранным в лагере войскам. Погода была прекрасная, парад – блистательный. Съехалось множество иностранцев всех национальностей.

7 июля

Сегодня государь с иностранными своими гостями ездил в Красное Село: был смотр учебного батальона, учение лейб-гвардии конно-гренадерского полка по новому, только что проектированному уставу и одной из гвардейских конных батарей. Король желал видеть подробности наших строевых уставов.

4 августа

Почти всю неделю провел в Гатчине и на маневрах. В огромном гатчинском замке собралось многочисленное общество: кроме особ императорской фамилии, придворной и военной свиты много иностранных гостей и посторонних приглашенных. После утренних ратных зрелищ многочисленное общество собиралось к общему столу, а потом вторично – к вечернему чаю. Тут придумывались всякие развлечения и забавы: шарады, живые картины, танцы; два раза были балетные представления, на которые привозили генералов и офицеров из окрестностей, с разных биваков. Присутствие большого числа иностранцев (французских офицеров 6 или 7, румын – 5, итальянцев – 2, сербов – 2, не говоря уже о немцах) придавало обществу наружную пестроту, но не способствовало оживлению его; даже молодежь забавлялась как будто по приказанию. Самые маневры шли не совсем удачно, по крайней мере с придворной точки зрения. Два раза вывозили императрицу и дам в экипажах, и оба раза им не удалось видеть войска. Противными сторонами начальствовали наследник цесаревич и великий князь Владимир Александрович; ни с той, ни с другой стороны не было выказано искусства. Диспозиции ежедневно писались умно, но не исполнялись на деле: встречи противников выходили совершенно случайные, иногда довольно неудачные. Маневры наши вообще выходят более похожими на игру, чем на серьезное обучение войск. Неопытным офицерам они могут дать превратные понятия о военном деле. Сегодня маневры закончились у Красного Села, откуда все разъехались немедленно по домам.

18 августа

Вчера был полковой праздник лейб-гвардии Егерского полка. Обычный парад на сей раз ознаменовался особенным эпизодом. Государь торжественно вручил полку лоскут, уцелевший от старого знамени, утраченного 2-м батальоном лейб-егерского полка в несчастном деле 10 сентября 1828 года под Гасан-Кадикларом⁸. Случайно этот лоскут отыскался после смерти одного из тогдашних офицеров Сабанина, который спас этот клочок знамени, сберег его на себе во время плена и потом хранил, как святыню, живя в глуши своей деревни. Государь воспользовался этим случайным открытием, чтобы восстановить прежнее знамя 2-го батальона с прежней надписью за 1812 год. Праздник был оживлен, несмотря на дождливую погоду.

В 6 часов вечера я выехал из Петербурга в царском поезде, на который государь сел в Колпине. В Москву прибыли сегодня в 9 ¹/₂ часов утра.

Уже в вагоне облеклись мы в парадную форму, чтобы не опоздать к выходу, назначенному в 11 часов в Большом Кремлевском дворце. После обычного обхода соборов государь поехал на Ходынское поле, где был смотр всем собранным в лагере войскам. Смотр удался вполне, погода была очень хорошая, а после смотра все начальство было приглашено к обеду в Петровском дворце.

Чувствуя себя утомленным и не совсем здоровым, я остался дома, т. е. в Петровском же дворце, пока государь и вся свита наслаждались балетом в Большом московском театре. Было у меня и дело. Утром пред приездом в Москву я имел довольно продолжительный доклад в вагоне, между прочим прочел государю телеграмму, полученную в Клину от генерала Кауфмана. Он извещал, что кокандские толпы, вторгнувшиеся в наши пределы, везде понесли поражение и что наши отряды преследуют их к кокандской границе⁹. К этому успокоительному известию генерал Кауфман прибавляет, что последствием этого преследования должно быть окончательное занятие ханства Кокандского, для чего и просит усилить его войсками. Дело довольно серьезное, – новое усложнение в нашей азиатской политике, новые против нас крики в Англии!

Государь принял это известие совершенно равнодушно, как последствие, которого он ожидал, и не колеблясь разрешил готовить войска для отправления в Туркестанский край. Таким образом, в пять минут, без всяких рассуждений, решился вопрос о присоединении к империи новой области – ханства Кокандского.

23 августа

Вчера после утреннего маневра и доклада объехал я некоторые из московских заведений военного ведомства; обедал у государя; в 8 ч<асов> вечера назначен выезд из Москвы.

26 августа

Сегодня ездил в Царское по случаю доклада и годовщины коронации. Государь очень обрадован вчерашней телеграммой генерала Кауфмана о поражении, нанесенном им кокандцам 22-го числа. <..> Государь слишком поддается обаянию таких успехов и спешит расточать награды, не дождавшись даже обстоятельного донесения о бывшем деле. Поспешность эта не раз вводила в ошибочную и несправедливую оценку оказанных заслуг. Но государю доставляет удовольствие награждать и оказывать милости, особенно за военные отличия.

9 ноября

В Петербурге главный предмет разговора со вчерашнего дня – высылка Числовой – любовницы великого князя Николая Николаевича. Сам он вызван был внезапно в Ливадию, откуда ему велено ехать на Кавказ и там провести некоторое время, пока возлюбленная его будет удалена из Петербурга. Арбитральное это распоряжение признано было необходимым для прекращения открытого скандала и для предохранения великого князя от разорения. Сегодня был у меня генерал Трепов, который рассказал мне всю эту драму. Потапов, с которым я ехал в Царское Село, послан сюда из Ливадии с словесным высочайшим повелением по этому делу.

22 ноября

Две недели провел я спокойно, в служебных занятиях. 20-го числа приехали из Крыма сын и младшая дочь, а сегодня утром встречал на станции Николаевской железной дороги их величества и приехавшую с ними старшую мою дочь.

Немедленно по приезде государя я был приглашен к его величеству с докладом. Государь был в хорошем расположении духа, выражал удовольствие по поводу последних военных действий в Коканде и довольно равнодушно выслушивал мои доклады о некоторых не очень приятных случаях и вопросах.

27 ноября

После доклада у государя я заехал к государственному канцлеру, который только недавно возвратился из-за границы. Каждый год он дает себе отдых в продолжение почти 7 месяцев и возвращается к своему посту в конце ноября с обновленными силами. Такое продолжительное отсутствие казалось несколько странным в нынешнем году, при затруднительных политических обстоятельствах. Князь Горчаков во все пребывание свое за границей не занимается делами. Говорят, он все ожидает, чтобы его вызвали как спасителя, без помощи которого обойтись нельзя; но он ошибся и ныне, как ошибался в прежние годы при подобных же обстоятельствах (пример 1870 г.): государю приятно показать, что [он] сам лично ведет дипломатические дела без помощи советников.

20 декабря

Второй день празднуем юбилей 50-летия, протекшего со времени назначения государя шефом лейб-гвардии Павловского полка. Вчера утром была сначала прибивка знамени, данного вновь сформированному 4-му батальону этого полка, причем государь обратился к собравшимся служащим и служившим в полку с прочувствованной речью; затем молебствие и парад в Манеже, а на конец большой обед в Зимнем дворце. Сегодня же государь посетил казармы Павловского полка, где приготовлен был обед нижним чинам, служащим и служившим в полку, и завтрак для офицеров. Мы обошли все казармы при оглушительных криках «ура», а затем за роскошным завтраком провозглашены обычные тосты. Само собой разумеется, что были щедрые награды, в том числе назначение разом четырех флигель-адъютантов.

Торжества такого рода отнимают много времени от серьезного дела, они повторяются слишком часто и потому обратились в какую-то формальность. Несмотря на то, для войска они все-таки имеют свое значение как средство, которым пользовались с давних времен наши государи и члены царской семьи для поддержания нравственной связи с войсками (конечно, преимущественно гвардейскими).

31 декабря

Вот и 1875 год канул в вечность. Завтра вступаем в новый год: каков он будет? Лучше или хуже прожитого? <..> Лично для меня истекший год не представляет ничего выдающегося; я не могу назвать его ни особенно благополучным, ни несчастливым.

1876 год

8 апреля

Императрица принимает близко к сердцу нынешние дела турецких славян и не скрывает своего негодования на то, что наша дипломатия держится в этом вопросе такой пассивной роли. Императрица выражалась в этом смысле при многих офицерах Генерального штаба и других лицах, присутствовавших при осмотре карт; в том же смысле возобновила со мною разговор и позже, пред обедом. С глубокою скорбью говорила она о страшном кровопролитии, которое именно теперь происходит на театре войны. По последним телеграммам, инсургенты[227] четыре дня дрались с сильными турецкими войсками и, не имея уже боевых припасов, бились на ятаганах. Когда я сказал, что надобно возлагать надежды на лучший оборот дела, когда государь поедет за границу, императрица со вздохом сказала: «А до тех пор? – сколько бедствий вынесут эти несчастные!»

15 апреля

Князь Горчаков не в первый раз рассказывает мне о своих разговорах с императрицей, которая ставит его в неприятное положение, выражаясь с упреком о нашей теперешней примирительной и сговорчивой политике. Но государь твердо держится этого направления и не поддается женским влияниям.

30 июня

В Петергофе, так же, как и здесь в Петербурге, исключительные предметы разговоров и толков – здоровье государя и восточный вопрос. До приезда государя ходили самые зловещие слухи о расстроенном его здоровье и упадке нравственном; с прибытием же его несколько успокоились; однако ж нашли его сильно исхудавшим. Доктор Боткин (осмотревший государя во вторник) говорил мне, что не нашел в нем никаких симптомов опасных.

14 июля

Перед концом обедни я отправился в Александрию, дождался возвращения из церкви всей царской фамилии, поздравил именинника, позавтракал, – и затем потребован был в кабинет государя с докладом. После незначительных предметов доклада пришлось, естественно, коснуться нынешних политических отношений, и тогда у государя невольно вырвалось сознание затруднительности настоящей минуты. Давно уже не случалось мне слышать от него такого искреннего, откровенного излияния занимающих его мыслей и задушевных забот. «Постоянно слышу я упреки: зачем мы остаемся в пассивном положении, зачем не подаем деятельной помощи славянам турецким. Спрашиваю тебя, благоразумно ли было бы нам, открыто вмешавшись в дело, подвергнуть Россию всем бедственным последствиям европейской войны? Я не менее других сочувствую несчастным христианам Турции, но я ставлю выше всего интересы самой России». Тут государь обратился к воспоминаниям Крымской войны; слезы навернулись на его глазах, когда он заговорил о тогдашнем тяжелом положении покойного императора Николая, об упреках, которыми тогда осыпали его и друзья, и недруги за то, что он вовлек Россию в бедственную войну. Затем государь, отвечая на мои вопросы, сказал: «Конечно, если нас заставят воевать – мы будем воевать; но я не должен сам подать ни малейшего повода к войне. Вся ответственность падет на тех, которые сделают вызов, и пусть тогда Бог решит дело. Притом не надобно забывать, что секретный союз, заключенный мною с Германией и Австрией, есть исключительно союз оборонительный; союзники наши обязались принять нашу сторону, если мы будем атакованы; но они не сочтут себя обязанными поддерживать нас в случае инициативы с нашей стороны, в случае наступательных наших предприятий, и в этом случае может выйти то же, что было в Крымскую войну, – опять вся Европа опрокинется на нас…»

В таком смысле разговор или, лучше сказать, монолог государя продолжался с полчаса, так что мне трудно припомнить все его слова; он был растроган, так что были минуты, когда не мог говорить. Он сознался, что эти именно заботы и беспокойства постоянно гложут его и подкапывают здоровье. «Может быть, по наружности я кажусь спокойным и равнодушным; но именно это и тяжело – показывать лицо спокойное, когда на душе такие тревожные заботы. Вот отчего я и худею, отчего и лечение мое в Эмсе не пошло впрок».

Это искреннее излияние, этот скорбный голос, вырвавшийся так неожиданно для меня из глубины сердца государя, растрогал меня и оставил сильное впечатление. Доклад нынешнего дня останется у меня всегда в памяти.

3 августа

При докладе сегодня государь опять говорил о настоящем настроении общественного мнения в России, о подстрекательных статьях русской печати, при этом высказал предположение, что агитаторы пользуются случаем для своих зловредных видов. «Но, – прибавил он, – я твердо надеюсь, что последствия выкажут выгоды того сдержанного положения, которое мы приняли в восточном вопросе». Мне показалось сегодня, что государь смотрит на вещи гораздо спокойнее, чем случалось мне замечать в прежние разы.

23 сентября

Сегодня при докладе опять я должен был спросить приказания относительно тех офицеров, которых отставки были приостановлены, но которые, не дождавшись формального увольнения, уехали в Сербию и давно уже там воюют. Государь разрешил им всем дать отставки и как-то неохотно согласился на мое предложение произвести расследование, каким образом офицеры эти могли получить заграничные паспорты, не получив предварительно ни отставки, ни отпуска за границу. Ясно, что во всем этом деле движения волонтеров в Сербию сам государь действовал двойственно и отчасти сам способствовал распространению убеждения, что правительство поощряет это движение. Всем известно, что наследник цесаревич принимал и продолжает принимать самое деятельное участие в славянском деле. К сожалению, к нему втираются в доверие такие пройдохи, каков, например, Ростислав Фадеев и ему подобные. Исходящая из Аничковского дворца агитация идет совершенно вразрез принятой официально политике; государь это знает и смотрит сквозь пальцы. При такой двойственности может ли быть какая-либо определенная система в действиях, какой-нибудь ясный план!

1 октября

Каждый день государь сзывает к себе государственного канцлера, графа Адлерберга, Игнатьева и меня; прочитываются полученные телеграммы и депеши, обсуждаются ответы, и почти всякий раз расходимся в полном недоумении – как выйти из ловушки, в которую мы попали[228].

16 октября

Сегодня мы собрались, по обыкновению, у государя после завтрака, чтобы выслушать полученные известия. По лицу государя уже можно было догадываться, что известия неудовлетворительные: государь имел вид расстроенный, как будто после слез, щеки впалые.

20 октября

Вчера и сегодня известия из Константинополя в смысле примирительном. Хотя турки еще не дали окончательного ответа на предъявленный им ультиматум, однако ж по всему видно, что они уступят. Сам Эллиот приехал к Игнатьеву и объявил ему, что Порта согласится на требование наше. Несмотря на то, у нас поддерживается воинственное настроение: великий князь Николай Николаевич, с поддержкой наследника, торопит начать мобилизацию. Государь уже хотел было сегодня же подписать указ о мобилизации, но я доложил, что прежде следует царской фамилии оставить Ливадию; во время мобилизации уже не будет возможности пустить ни один экстренный поезд. Поэтому после моего доклада и панихиды по покойной императрице Александре Федоровне было совещание, в котором решено: выезд из Ливадии – в воскресенье, пребывание в Москве 3 дня, в продолжение этого времени – повеление о мобилизации.

2 декабря

Все толкуют о мирном обороте дел; почти уверены, что войны не будет. Что касается до меня, то я вовсе не обольщаюсь сговорчивостью лорда Салисбюри и первыми удовлетворительными результатами предварительных совещаний в Константинополе.

11 декабря

Сегодня, после моего доклада, было у государя обычное совещание. Поставлен был вопрос: должны ли мы в случае отказа Порты начать войну неотлагательно или же, ввиду необходимости продлить перемирие для спасения Сербии от неминуемого разгрома, протянуть дело до весны? В первый раз так прямо ставился вопрос и, мало того, государь сам положительно высказался в пользу отсрочки; он настойчиво доказывал невозможность зимней кампании при том обороте, который приняли дела. Я был изумлен таким, совершенно новым, настроением государя. До сих пор замечалось в нем нетерпеливое желание скорее взяться за оружие; приходилось мне, вместе с князем Горчаковым, умерять его нетерпение и предостерегать от слишком быстрого решения под влиянием какого-нибудь случайного впечатления.

31 декабря

Таким образом, заканчиваем мы 1876 год в том же положении выжидания и колебания, в каком находились во все почти течение его. Встречая новый год, каждый вопрошает: что-то принесет он России? Восстановление ли спокойствия и обычного течения дел или войну со всеми ее бедствиями и грозными последствиями?

1877 год

5 апреля

С тех пор как война решена, всем как будто стало легче; в городе настроение довольно воинственное, хотя, разумеется, люди желчные ворчат. Сам государь хотя озабочен, но менее нервен, чем прежде. Отъезд его назначен в ночь с 7-го на 8 апреля; смотры войскам действующей армии предположены 10-го, 11-го и 12 апреля в Жмеринке, Бирзуле, Тирасполе, Кишиневе и Унгени.

3 мая

Решено, что государь около 21-го числа едет в Дунайскую армию; я сопровождаю его величество. Делаются большие приготовления: для конвоя при Императорской Главной квартире формируются сборный батальон и сборный эскадрон из команд от всех гвардейских полков; кроме того, отправляются на театр войны 4 эскадрона гвардейских казачьих полков. Опасаюсь, что пребывание государя в армии с огромной свитой, обозом, конвоем будет большим стеснением для главнокомандующего и затруднит его распоряжения.

15 июня

Сегодня поднялись мы ранее 5 часов; государь потребовал меня к себе; пришел и сам главнокомандующий. Государь сознавался в своем тревожном состоянии духа и сказал, что несколько раз уже случалось ему накануне важных событий видеть во сне отца своего; он видел такой сон в ночь с 11-го на 12 апреля, т. е. пред объявлением войны, и тот же сон видел опять в эту ночь: покойный отец, император Николай, нежно прижимал к груди своего сына и благословлял его. Государь прослезился и был так растроган, что мы вышли из комнаты, чтобы дать ему успокоиться. <..> Во время обеда у государя пришло известие, что почти вся 14-я дивизия уже переправилась, что город Систово занят и турки окончательно ушли. При этом известии государь, подняв бокал, возгласил «ура» главнокомандующему и тут же надел на него орден Святого Георгия 2-й степени.

21 июня

Почти ежедневно государь делает поездки то на переправу, то в лазареты.

27 июня

Государь рвется вперед за Дунай; он в большом волнении и сердится, когда ему доказывают, что присутствие его при передовых войсках неуместно, что оно стеснит главнокомандующего, что перемещения с громоздким обозом Главной квартиры сделаются невозможны в Балканах. С тех пор как великие князья: главнокомандующий, наследник цесаревич и Владимир Александрович – переместились вперед, государь ежедневно собирается сам переехать туда, но великий князь Николай Николаевич под разными предлогами отклоняет его намерение.

8 июля

Сегодня граф Адлерберг еще раз попробовал заговорить с государем о дальнейших намерениях его и неуместности его стремления вперед, к войскам передовой линии. Государь опять рассердился и на этот раз уже не скрыл своего намерения принять личное участие в бою. Все доводы графа Адлерберга против подобного намерения, не оправдываемого никакой пользой, остались без последствий. И какой же аргумент против этих доводов? – что принимал участие в бою император Вильгельм!

Если суждено нам на днях иметь решительную битву с неприятельскими силами, битву, которая может повлиять на весь ход кампании, а следовательно, на разрешение всего восточного вопроса, то нельзя не пугаться, когда подумаешь, в чьих руках теперь это решение: бой ведут наследник цесаревич и великий князь Владимир Александрович – оба неопытные в военном деле, генералы Ган и князь Шаховской – хорошие люди, но не заявившие ничем своих военных способностей, и затем прочие столь же мало надежные генералы, начальствующие дивизиями! Присутствие же самого государя не только не устраняет опасений, но даже усиливает их.

Остается одна надежда на то, что мы имеем против себя турок, предводимых еще более бездарными вождями.

6 августа

Несмотря на открытую, возвышенную местность нашего нового бивака, число больных у нас не уменьшается; почти все страдают расстройством желудка, не исключая и самого государя. Сегодня ему сделалось дурно во время обедни в походной церкви (по случаю праздника Преображенского полка и гвардейской артиллерии), так что он удалился до окончания службы.

29 августа

Крайне утомительно ежедневно ездить отсюда на позиции и обратно и там сидеть целый день под палящими лучами солнца, без всякого дела. Но государя как будто тянет туда; может быть, даже он спокойнее, находясь в виду войск и батарей. Ему хотелось бы самому быть под выстрелами. Говорят, что вчера и сегодня просвистело несколько пуль картечной гранаты близко от нашего места наблюдения, но я не заметил их; да и рассудительно ли повелителю восьмидесяти или ста миллионов народа подвергать себя подобной случайности без всякой надобности и пользы.

11 сентября

За утренним кофеем, на галерее, государь, по обыкновению прочитав мне и графу Адлербергу полученные новые телеграммы, сказал нам, под условием хранения в тайне, что получил письмо от наследника цесаревича, который со всей откровенностью высказывает существующее в армии неудовольствие на главное начальство, потерявшее всякое доверие войск. Наследник убеждает государя принять лично командование армией, назначив меня своим начальником штаба. Государь, читая это письмо, прослезился. Мысль не новая; она высказывалась уже многими и доходила до самого государя. Казалось даже, что мысль эта улыбалась ему. Однако ж мы оба, граф Адлерберг и я, сочли долгом совести откровенно представить невыгодные стороны предположения, чтобы государь принял на себя лично исправление испорченного дела и всю нравственную ответственность за дальнейший ход кампании.

12 сентября

За утренним кофеем, в присутствии великого князя Владимира Александровича, государь снова завел речь о принятии им на себя командования армией. Видно было, что великий князь с тем и приехал сюда, чтобы словесными убеждениями подкрепить письменное заявление наследника цесаревича. Мне пришлось опять возражать против мнения обоих царевичей, будто стоит только государю облечься титулом главнокомандующего, чтобы все пошло как по маслу. Великие князья легко смотрят на вещи и не сознают всей затруднительности настоящего нашего положения. По их мнению, нетрудно будет отбросить Мехмета-Али к Шумле и в нынешнюю же осень покончить кампанию. Государь, однако же, не поддается соблазнительным убеждениям своих сыновей; он не отверг их окончательно, но сказал, прощаясь с сыном, что до прихода всех подкреплений еще более месяца, что еще есть время подумать и сообразить.

24 сентября

Войска не падают духом; однако ж слышится ропот на начальство. В России же этот ропот принимает характер общего неудовольствия; громко порицают и начальство армии, и самого государя. Не скрывают негодования на то, что должности в армии розданы великим князьям и принцам, как будто вся кампания ведется для того только, чтобы доставить случай членам царского дома украситься Георгиевскими крестами. Этот боевой почетный знак, так высоко ценившийся в общественном мнении, раздается теперь с такой щедростью, достается так легко, что начинает терять прежнее высокое значение. Злые языки, даже в свите государя, громко говорят, что война ведется по образцу красносельских маневров. Ходят слухи, будто в России, в самом Петербурге, намереваются подать государю адрес для убеждения его возвратиться в свою столицу.

1 октября

Телеграммы с разных пунктов театра войны неутешительны. <..> Государь очень тревожится за левое наше крыло. Однако ж сегодня же приказал великому князю Сергею Александровичу возвратиться в Главную квартиру наследника цесаревича. Вчера вечером и сегодня у государя вырвались выражения: «я сам распоряжусь», «я сам туда поеду». По всему видно, что у него поколебалось доверие к главнокомандующему и его начальнику штаба; он видит ясно их несостоятельность и, к крайнему прискорбию своему, не находит уже возможности поправить дело.

28 ноября

Наконец дожили мы до счастливой развязки нашего долгого и томительного выжидания – падения Плевны! Повсюду слышны возгласы «ура!» <..> По мере того как разъяснялось дело, все лица также прояснялись; все ободрились, поздравляли государя с счастливым концом. Сам государь как будто помолодел, тут же поздравил князя Витгенштейна [назначением] генерал-адъютантом, а Моравского – флигель-адъютантом.

Когда еще мы ехали верхом к редуту, государь подозвал меня и очень любезно, протянув мне руку, спросил: «А кому обязаны мы, что не бросили Плевну и теперь овладели ею? Кто 31 августа, после неудачных атак, подал первый голос против отступления?» Такой неожиданный вопрос несколько озадачил меня, но государь добавил: «Я не забыл этой заслуги твоей, тебе мы обязаны нынешним нашим успехом». Глубоко был я тронут таким вниманием государя; но еще более тронуло меня несколько спустя, уже на редуте, когда я стоял и разговаривал с генералом Обручевым и некоторыми другими лицами свиты, и государь, подойдя к нам, повторил при них сказанное мне прежде одному, а затем поздравил меня кавалером ордена Святого Георгия 2-й степени. Тут начались обычные поздравления и лобзания. Я протестовал сколько мог и со всей искренностью: что не считаю себя заслужившим такую награду, что мне совестно будет носить этот высокий знак боевых заслуг. Государь весьма любезно возразил: «Нет, я признаю, что ты заслужил вполне». Затем с улыбкой спросил: «А считает ли военный министр, что и я заслужил георгиевский темляк?»¹⁰ Восхищенные благодушием государя, все мы, окружавшие его, прокричали ему с неподдельным одушевлением «ура».

30 ноября

К завтраку приезжал великий князь главнокомандующий с своим начальником штаба. Было у государя совещание относительно предстоящего плана действий. <..> Между тем вся Главная квартира занята более всего приготовлениями к отъезду. Все суетятся и хлопочут о средствах переезда отсюда до первой станции железной дороги. <..> Отъезд государя назначен в субботу, 3 декабря, а приезд в Петербург – 10-го.

12 декабря

Более недели не имел возможности заглянуть в свой дневник; да и теперь нет досуга, чтобы записать подробности переезда от Брестовца до Петербурга. Постараюсь припомнить хотя в главных чертах. <..> 10 декабря – суббота. В Гатчине встретили государя великие князья Константин Николаевич, Павел Александрович, принцы Александр Гессенский и Мекленбург-Шверинский. В 10 ч<асов> утра приезд в Петербург. Многолюдная встреча с обычными криками «ура». В 1 ч<ас> пополудни в Зимнем дворце молебствие: мы, путешественники, – в походной форме. Получаю бесчисленные поздравления.

1878 год

12 января

Пока я был сегодня в заседании Военного совета, приезжал ко мне великий князь Константин Николаевич; позже он прислал спросить, буду ли я дома в 9 ч<асов> вечера. Разумеется, я сам поехал к нему: он продержал меня около часа, развивая свои соображения относительно радикального разрешения восточного вопроса. В сущности его идеи сходятся с теми, которые и я высказывал в последних совещаниях у государя. Но он берет дело шире и настаивает на полном изгнании турок из Европы, на обращении Константинополя в вольный город и открытии проливов. Великий князь сознавался, что он не имеет случая проводить свои мысли и потому передает их мне, прибавив, однако ж, что уже высказывал их графу Игнатьеву и графу Адлербергу.

14 января

Великий князь рассказал нам, что сегодня же утром он имел случай развить свои предположения самому государю, который, выслушав его, не высказал, однако же, никакого заключения. Иначе и быть не могло: кто знает характер и приемы государя, тот мог предсказать великому князю, что фантастические его проекты будут встречены одним молчанием.

21 января

Все последние дни прошли в лихорадочном ожидании известий из Адрианополя о ходе переговоров¹¹. Каждый день мне приходилось быть у государя вместе с князем Горчаковым. Подозреваю, что великий князь Николай Николаевич нарочно тянет переговоры с тою целью, чтобы продолжать подвигаться вперед и иметь наслаждение вступить в Константинополь. Вчера я высказал эту мысль государю и по его приказанию отправил вчера же вечером телеграмму к великому князю с повелением ускорить заключение перемирия, коль скоро Порта действительно примет заявленные нами основания мира. Еще сегодня утром государь был очень озабочен тем, что замедление в переговорах подает новый повод к враждебным против нас толкованиям и недоверию.

Наконец сегодня вечером получена радостная телеграмма от великого князя Николая Николаевича от 19-го числа в 6 ч<асов> вечера о подписании как основных пунктов предстоящих переговоров о мире, так и условий перемирия.

28 января

Положение политическое все более и более усложняется. <..> Таким образом, опять вся Европа поднимается против нас, и ради чего? За то, что нам посчастливилось иметь решительные успехи над Турцией и заставить ее подписать очень выгодные для нас условия перемирия.

Сегодня, кроме обыкновенного утреннего доклада у государя вместе с князем Горчаковым, мы оба вторично приглашены были во дворец в 8-м часу вечера. Мы нашли государя в крайне возбужденном состоянии. Причиною тому было формальное заявление лондонского кабинета о вступлении английской эскадры в Босфор, под предлогом защиты британских подданных в Константинополе. Государь называет этот акт пощечиной нам; с горячностью говорил он, что честь России ставит ему в обязанность принять решительную меру – ввести наши войска в Константинополь.

30 января

Послана мною телеграмма к великому князю Николаю Николаевичу о том, что, в случае высадки англичан где-либо на турецкий берег, войска наши должны неотлагательно вступить в Константинополь.

19 февраля

Мир с Турцией подписан в Сан-Стефано! Общая радость и ликование!

24 марта

У государя было совещание опять о мерах против распространения социалистической пропаганды.

2 апреля

Вчера и сегодня в городе нет другого разговора, как только о скандале, случившемся в пятницу по окончании судебного процесса г<оспо>жи Засулич, выстрелившей в генерала Трепова и ранившей его¹². К общему удивлению, суд [ее] оправдал, а вследствие этого собравшаяся на улице толпа произвела демонстрацию в честь преступницы и ее защитника. Уличный беспорядок кончился несколькими выстрелами из толпы, которая после того разбежалась, а на месте остался убитый молодой человек и раненая девушка. Сама преступница, освобожденная уже судом, скрылась. Такой странный конец дела подал повод к самым нелепым толкам. Вся публика разделилась на два лагеря: весьма многие, если не большинство, пришли в восторг от оправдательного решения суда; другие же скорбели о подобном направлении общественного мнения. Всякое подобное дело возбуждает в обществе толки и протесты: с одной стороны, против нового нашего судопроизводства и в особенности против института присяжных, а с другой стороны, против произвола и самодурства административных властей.

3 апреля

В 11 час<ов> утра назначено было собрание Совета министров под личным председательством государя. Предметом совещания было обсуждение тех экстренных мер для устранения случаев, подобных делу девицы Засулич, т. е. чтобы не оставались безнаказанными преступления против должностных лиц, обязанных по своим должностям ограждать общество от покушений политических пропагандистов. Министр юстиции прочел записку, приготовленную им по предварительному соглашению с некоторыми другими министрами; граф Пален не нашел другого средства помочь беде, как только взвалить дела подобного рода на военные суды, хотя сам же предполагает исключить женский пол из подсудности военному суду. Я вынужден был сильно возражать; поддержали меня многие из присутствовавших; сам государь отверг проект министра юстиции. Казалось, взяло верх другое мнение: чтобы дела означенного рода изъять из общего порядка судопроизводства с присяжными, а производить в Особых присутствиях, установленных собственно для дел по государственным преступлениям. Такое решение вопроса было бы самое простое и логичное; но вдруг явилась оппозиция со стороны великого князя Константина Николаевича, который начал горячо доказывать, что предлагаемая мера не может быть проведена второпях и, как весьма важное изменение существующего судебного устава, подлежит внесению в Государственный совет. Дело еще осложнилось заявлением великого князя Михаила Николаевича о необходимости изменения состава и военных судов; спор дошел до того, что у графа Палена вырвалось странное для министра юстиции мнение о необходимости такого суда, который решал бы «по приказанию начальства». У других же родилось кровожадное желание применения смертной казни. Наконец сам государь в порыве нетерпения и не находя исхода вспылил, упрекнув всех своих министров гуртом в нежелании или неумении принять какие-либо решительные меры, и, в заключение, строго потребовал, чтобы граф Пален, Валуев и я непременно сговорились втроем и немедленно представили какое-либо окончательное предположение. Тем и закончилось собрание.

4 апреля

Из дворца я отправился в Комитет министров, а потом председательствовал в комитете по делам польским. Тут мы объяснились с графом Паленом, Валуевым и Мезенцевым и пришли все к соглашению относительно задачи, возложенной на нас государем во вчерашнем совещании: положено отказаться от предположения графа Палена о передаче в военные суды дел по преступлениям против должностных лиц; а вместо того производить этого рода дела в судебных палатах без участия присяжных.

17 апреля

Несмотря на торжественный день рождения государя императора, и сегодня, после обедни, происходили продолжительные совещания: одно по внешним делам политическим, другое по вопросам внутренним. <..> В совещании же по внутренним делам участвовали министры внутренних дел, юстиции и государственных имуществ. Дело шло опять о принятии решительных мер против проявлений революционных замыслов, все более и более принимающих дерзкий характер. <..> Государь, в мрачном и тревожном настроении, заметил: «Вот как приходится мне проводить день моего рождения». Предлагались разные крутые меры: усиление и систематизирование административной высылки (Мезенцов), закрытие некоторых учебных заведений (граф Пален), усиление и вооружение полиции (Тимашев); дошло даже до того, что произнесено было слово: объявить Петербург на военном положении!! К счастью, все ограничилось разговором, который под конец свернулся на личный вопрос о Трепове и на нынешнее состояние петербургской полиции. Тимашев не пощадил Трепова, за что получил резкий упрек от государя и вышел из собрания с длинным лицом.

20 мая

В среду, как я узнал, государь был встревожен полученными телеграммами и выразил досаду на то, что в ту же минуту не были при нем ни министр иностранных дел, ни военный. Отсюда родилось желание, чтобы мы оба, Гире и я, переселились в Царское Село. За Гирсом послали сейчас же; но он, несмотря на свою робкую натуру, решился объяснить государю, что ему нет возможности жить в Царском, что дела министерства совсем остановятся. Я не знал еще об этом, когда в четверг государь выразил и мне то же желание, чтобы я жил в Царском. Случайно вышло, что я дал тот же ответ, объяснив, что, живя в Царском, я все-таки должен буду ездить ежедневно в город, а потому нахожу более удобным, если признается нужным, приезжать из города в Царское ежедневно. На этом и остановились, хотя государю это было неприятно. Он даже упомянул, что в прежние времена ни военный министр, ни министр иностранных дел не встречали затруднения жить всегда там, где жил государь.

24 мая

Вчера, после моего доклада, государь поехал из Царского Села в Петербург и потому доклад по дипломатической части принял уже в вагоне, во время пути. Подъезжая к городу, он сказал нам (Гирсу и мне), что ему предстоит две неприятные задачи: навестить двух больных подагриков – князя Горчакова и князя Барятинского – и отклонить одного от намерения ехать на конгресс, а другого от желания командовать армиями. <..>

Сегодня, приехав в Царское Село, я был приглашен к государю вместе с Гирсом. Тут услышал я от самого государя о результате его вчерашних визитов. Он объявил, что возвращается к прежнему предположению относительно распределения командования армиями в случае войны, т. е. что командование Юго-Западною или Среднею армиею будет поручено наследнику цесаревичу; что начальником его штаба будет Обручев. Затем государь прибавил: «А я предоставляю себе самому руководствовать действиями всех трех армий для связи между ними, и ты будешь у меня как начальник штаба, по званию военного министра».

Не знаю, радоваться ли или скорбеть о том, что князь Барятинский снова сошел со сцены. С ним было бы, конечно, много хлопот; но не менее неудобств и трудностей предвижу и при новой комбинации. Чем больше вдумываешься в ожидающее нас положение в случае войны, тем страшнее становится перспектива и тем сильнее желаешь избегнуть войны. При настоящей обстановке война была бы гибельна для России.

28 мая

Утром был, по обыкновению, в Царском Селе. <..> Сегодня же был вызван в Царское Село статс-секретарь Набоков, по случаю назначения его на место графа Палена министром юстиции. Пост этот нелегкий при настоящих обстоятельствах, и мне кажется, что Набоков едва ли будет в состоянии справиться с выпавшею на его долю задачей: отстоять либеральные начала нового нашего судоустройства и в то же время удовлетворить требования полицейского произвола.

Болезнь императрицы со вчерашнего дня возбуждает тревожные опасения. Плеврит усилился и превратился в сильное воспаление легких. Доктор Боткин не ручается за исход этой болезни, особенно ввиду непомерной слабости больной.

11 июня

Сегодня утром я не ездил в Царское Село, что было очень кстати, потому что чувствовал довольно сильную простуду. Однако ж пред обедом получил приказание приехать в Царское вечером. В 9 часов собрались у государя наследник цесаревич, великий князь Владимир Александрович, граф Адлерберг, Гире и я.

Прочли полученную телеграмму о вчерашнем заседании конгресса, протокол предыдущего (2-го) заседания и некоторые записки графа Шувалова с вопросами, требовавшими разрешения к завтрашнему дню. Все эти известия мало утешительны; государь раздражен, не в духе, продолжает говорить о неизбежности войны. При всяком случае я стараюсь напомнить, что как бы ни были для нас невыгодны условия настоящего конгресса, они все-таки будут несравненно менее тяжелы и унизительны для России, чем то, что ожидает нас в случае войны, после неизбежного поражения. Наши военные силы так расстроены войной, так разбросаны, что не предвидится никакого вероятия успеха.

22 июля

Общественное мнение в России настроено крайне враждебно правительству, особенно в Москве. Берлинский трактат возбуждает почти общее неудовольствие¹³. Причиной тому можно считать разочарование. Ожидали чего-то колоссального, и, когда мечты идеалистов не осуществлялись, когда явилась практическая действительность, все возопили на нашу дипломатию и на все правительство.

29 июля

Вчера было у меня совещание, по особому высочайшему повелению, для обсуждения вопроса о том, какие меры следует принять для противудействия тайным революционным и социалистическим кружкам, группирующимся преимущественно в университетских городах, а в особенности – Киеве, Одессе и Харькове. <..> Результатом нашего совещания было признание совершенной необходимости усилить средства полиции и жандармской части и затем принятия некоторых мер второстепенных.

4 августа

В последние дни было много толков по случаю происшествий в Одессе, где производилось в военно-окружном суде дело по политическому преступлению, [а] именно о вооруженном сопротивлении, оказанном полиции и жандармам при арестовании подозрительных личностей¹⁴. 24 июля вечером военный суд постановил строгий приговор: главный виновник Ковальский приговорен к смертной казни, другие – к каторжным работам и ссылке. Объявление этого приговора подало повод к уличному беспорядку; пришлось вывести войска; из толпы раздались выстрелы, которыми убиты два человека в толпе и ранены четыре солдата. <..> Вся эта история возбудила большое неудовольствие государя; приказано было вести дело самым решительным образом и привести приговор суда в исполнение неотлагательно. Казнь совершена 2 августа.

По поводу одесских происшествий получены были некоторыми лицами и здесь в Петербурге анонимные письма с угрозою убийства в случае приведения в исполнение смертного приговора над Ковальским. Такое письмо получил и я. Но первою жертвою мщения пал генерал Мезенцов, как шеф жандармов¹⁵.

6 августа

Вчера при докладе моем государю была, конечно, речь о несчастном происшествии с Мезенцовым. Государь очень озабочен положением дел. Решено ехать в Крым не чрез Одессу, а чрез Николаев.

8 августа

Я продолжаю получать анонимные предостережения и угрозы. <..> Тяжелое положение испытываешь в этой атмосфере, как бы пропитанной миазмами тайных замыслов и преступных попыток подпольной шайки невидимых врагов общества, посягающих не только на нынешние государственные порядки, но на весь общественный и даже семейный строй. До сих пор еще не выяснено вполне: есть ли эта шайка доморощенное проявление крайних политических учений, доведенных до фанатизма и абсурда, или тут действуют органы внешней, интернациональной организации. Во всяком случае, нет сомнения, что наши домашние злоумышленники находятся в тесной связи с заграничными руководителями.

31 декабря

Истекшая неделя, последняя в настоящем году, не представляла ничего замечательного ни в делах политических, ни в обыденной жизни. <..> В надежде на скорый конец всех проволочек со стороны Порты, генерал Тотлебен серьезно приготовляется вывести остающуюся часть армии из Турции. <..>

На днях получены сведения не совсем утешительные о положении дел в Закаспийском крае. Движения красноводского отряда в минувшее лето, по-видимому, не произвели выгодного для нас впечатления на кочевое туркменское население. Большие скопища текинцев[229] дерзко подошли даже к нашему Чикишлярскому приморскому посту¹⁶. Приехавший на днях полковник Генерального штаба Гродеков, отважно проехавший из Ташкента чрез Маймане и Герат до Астрабада, рассказывает, что соседние с Хорасаном туркменские племена сделались крайне дерзкими относительно русских и недавно захватили в плен некоторых наших солдат в самых окрестностях нового укрепления Чат, основанного Ломакиным при слиянии Сумбара с Атреком.

Предполагавшееся в прошлую среду совещание по студенческим делам не состоялось, по случаю внезапной болезни Валуева.