В течение 1862-го и 1863 годов я воспользовался весенними распутицами, когда в то время в провинции совсем прекращались всякие передвижения, и, следовательно, мое отсутствие в участке1 не могло иметь дурных последствий, чтобы побывать в столице и осведомиться о положении наших политических дел. И действительно, мои служебные разъезды (я делал в течение года около 4000 верст по своему участку) не давали мне возможности вести какую-либо переписку, кроме деловой, а между тем до нас доходили волновавшие нас слухи, и мне хотелось разобраться в них. По своему опыту еще на студенческой скамье я знал, что в общественных кругах еще со времен декабристов упрочились стремления к серьезному улучшению формы правления в связи с обузданием произвола центральной власти и местных ее представителей. Но никак я не ожидал, что эти идеи выступят наружу так рано, после только что объявленной крестьянской реформы, столь радикально изменившей наш внутренний строй. Потому я крайне был удивлен, когда узнал в Питере, что вслед за объявлением манифеста 19 февраля 1861 года тверское дворянство обратилось к государю с адресом за 112 подписями, пропечатанном Герценом в «Колоколе». Сетуя на разрешение крестьянского вопроса в духе не довольно радикальном, тверские дворяне высказали мысль, «что все преобразования остаются безуспешными потому, что принимаются без спроса всего народа. Созвание выборных всей земли русской представляется единственным средством к удовлетворительному разрешению вопросов, возбужденных, но не разрешенных положением 19 февраля». Из общего числа подписавших адрес 13 лиц были преданы суду Сената, который решил лишить их некоторых особенных, лично и по состоянию присвоенных им прав и преимуществ… и подвергнуть заключению в смирительном доме… Это решение было объявлено подсудимым 10 июня, они были подвергнуты заключению 18 июля и освобождены по повелению государя 22 июля по случаю торжественного дня тезоименитства императрицы.
Одновременно я получил в Питере подробные сведения о движении, охватившем в 1861 году студенческие слои и вообще молодежь, как то молодых офицеров, свободные профессии[69] и т. д., возбужденные происками поляков, готовивших восстание. Поводом к серьезным беспорядкам, произведенным студентами С.-Петербургского университета, послужили новые правила, в силу которых безусловно запрещались сходки, отнималось у них [студентов] заведывание благотворительной кассой и библиотекой, и каждый студент должен был дать подписку в соблюдении вновь изданных, довольно пока стеснительных правил. По примеру германских университетов эта бумага носила название «матрикула». Произошло 22 сентября известное шествие с Васильевского острова на Колокольную улицу, где жил попечитель [Петербургского учебного округа], генерал Филипсон. Эта манифестация привела к аресту главных руководителей. Затем новая сходка 27 сентября с требованием освобождения арестованных. Сходка разошлась лишь после прибытия войск, вызванных петербургским генерал-губернатором Игнатьевым, впоследствии председателем Комитета министров. Часть студентов приняла матрикулы, но большинство отказалось и организовало новую сходку 12 октября. Игнатьев телеграфировал о беспорядках государю, пребывавшему в Ливадии, который ответил Игнатьеву: «Поступи, как отец». Игнатьев вновь вызвал войска, произошла кровопролитная схватка, и около 300 студентов были отведены в Петропавловскую крепость, а потом в казематы в Кронштадте. Такие же беспорядки произошли и в Москве, где толпа мясников помогла полиции задержать до 300 студентов. Беспорядки охватили другие университеты и учащихся других высших учебных заведений, в том числе и военных. Александр II, любивший молодежь, поспешил возвратиться из Ливадии и запросил Игнатьева, почему он поступил так строго, тогда как воля государя заключалась в том, чтобы с ними было поступлено по-отечески. Игнатьев ответил, что он понял высочайшее повеление поступать так, как бы распорядился покойный родитель его величества Николай I. Так мало понимали великодушную натуру Царя Освободителя ближайшие исполнители его воли. Игнатьев был уволен с должности генерал-губернатора, которая была вверена князю Суворову.
В следующее мое посещение столицы, весной 1863 года, я удостоверился, что надежды на разрешение эволюционным порядком надвигавшихся вопросов глубоко внедрились в наши общественные слои. За адресом тверских дворян последовали адреса подольского, могилевского и минского дворянских собраний, требовавших созыва Земского собора с целью раскрытия всех безобразий нашей администрации и суда как единственного средства спасения России. Адрес подольского дворянства не был, впрочем, подан, так как стали известны намерения правительства «насчет губернских сеймов» как первого шага к парламентским реформам. Взгляд этот разделял и Валуев как руководитель нашей внутренней политики. По-видимому, не чужд его был и государь. Так, в манифесте 1863 года по польским делам государь обещал открыть «новую эру в политической жизни края, которая может начаться только с разумного устройства местного самоуправления». Принимая депутацию, представлявшуюся по случаю отражения угрозы европейского вмешательства в русско-польские отношения, государь сказал: «Верьте же и мне, что вся моя жизнь имеет единственную цель: благо дорогого нашего отечества и постепенное развитие гражданской его жизни. Но на этом трудном поприще всякая опрометчивость не только не принесет нам пользы, но была бы вредна и даже преступна. Надеюсь на вашу помощь и содействие мне в этих важных делах, которые нам еще предстоят. Предоставьте мне дальнейшее их развитие, когда я сочту это возможным и полезным».
Валуев, как умный человек, отлично понимал, что разрабатывавшееся в то время земское положение составляет лишь базу для нового политического строя, и опасаясь, что государь вынужден будет даровать конституцию Польше, представил ему 13 апреля 1863 года записку, в которой доказывал необходимость скорейшего введения представительства в России, «дабы верноподданной России дать политическое первенство перед крамольной Польшей». Проект его состоял в учреждении приготовленной палаты, долженствовавшей предварительно рассматривать вопросы перед представлением их в Государственный совет. Успеха эта записка не имела.
Летом 1863 года наследник цесаревич Николай Александрович совершал свое путешествие по России, в том числе по Волге. Приехал он и в наш губернский город. Здесь я ему представился, а через губернатора выхлопотал, чтобы он остановился в нашем уезде, напротив находившейся в моем участке деревни Савитово. Хотелось показать его населению и обрадовать население его лицезрением. Была установлена баржа, убранная коврами; вывешены и разноцветные флаги. Прибыли из окрестностей дамы семейств помещиков в свежих светлых туалетах. Волостные старшины были собраны со всего уезда. Принесли местные произведения: резные блюда, вышитые полотенца, мед и даже деготь. Несметная толпа, оглашавшая воздух радостным «ура», дополняла картину. Пароход остановился на несколько минут, та минута, когда я имел счастье приветствовать бесконечно милого юношу, навсегда запечатлелась в моей памяти. Впечатление, им производимое, было прямо чарующее, и кто раз его видел, никогда его не забудет. Несколькими словами он сумел приласкать старшин, расспрашивал про промыслы и житье-бытье. Минутку видел я К. П. Победоносцева, которого я раньше знал, своего профессора Бабста. Замечательно, что несколько месяцев спустя я находился на балу у английского посланника Непира и, как теперь помню, стоял, прислонившись к колонке. Проходил наследник. Я, в числе многих других, конечно, отвешиваю ему поклон и вдруг вижу: он узнает меня и подает мне руку. <..>
В течение зимы 1862-го и 1863 года мне пришлось быть свидетелем того, как отразилась в провинциальной жизни отмена питейных откупов2. Откупная система представляла собой воистину гангрену, разъедавшую весь наш государственный организм, начиная с завтраков, которыми обязательно кормили откупщики сенатскую канцелярию в дни торгов, и тех подачек, которые получали на местах все без изъятия чины администрации: губернаторы, управляющие казенными палатами и другие, кончая последним полицейским чиновником. Все было к услугам откупщика, во всех делах были у него готовые защитники его интересов. А когда дела заключались в том, что надо было покрывать все злоупотребления кабатчиков в деле спаивания народа, великие мира, начиная с председателя Государственного совета, нисколько не стеснялись принимать участие в откупах, как я лично слышал от министра народного просвещения А. В. Головнина. Как и все остальные финансовые реформы, отмена откупной системы была проведена М. X. Рейтерном при больших затруднениях. Откупщики грозили значительным дефицитом. В действительности же с первого же года оказался прирост в питейных доходах в один миллион рублей. Реформа эта, умело проведенная К. К. Гротом, несомненно, очистила атмосферу в нашем административном мире, однако на местах увеличение числа распивочных и значительное на первое время удешевление водки имели последствием, что в первой половине 1863 года (реформа была проведена на первое января 1863 года) в нашем уезде, при морозной зиме, оказалось значительное увеличение числа замерзших во время возвращения в базарные дни из города в деревню, домой.
Таково было в нашей местности проведение в исполнение первой и важнейшей великой реформы императора Александра II. В проведении остальных его реформ я не принимал участия и лишь следил за ними, отчасти заседая время от времени в мировом съезде в качестве почетного мирового судьи.
<..> Николай I, преисполненный добрых намерений, собиравшийся всю жизнь отменить крепостное право в России, в действительности ничего не сделал, как только без всякого успеха боролся с всевозможными злоупотреблениями, развивавшимися при нем до последних пределов. Строгие резолюции, отдельные взыскания, выговоры губернаторам, объявленные в его царствование десятками, резкие проявления монаршего гнева, доходившие до того, что за одним из губернаторов, а именно костромским, был послан фельдъегерь для доставления его в С.-Петербург, беспрестанные посылки флигель-адъютантов для производства следствий – ничего не помогало, и всемогущественнейший самодержец, судя по документам, представляется бессильно бьющимся в заколдованном кругу, ища выхода. «Что[70] делает Александр II? Смелые его реформы как бы говорят от лица монарха дворянству: вот я у вас отниму часть вашей земли и принадлежащий вам, имеющийся в вашем обладании оборотный капитал для обработки остальной части в виде дарового крепостного труда. Мало того, он взывает к тому же дворянству, чтобы оно, в лице указанных лиц, помогло правительству в исполнении этой реформы. Далее: вы, которые судили других, вы теперь будете гласно и открыто подлежать общему суду; наравне с другими сословиями, с бывшими крепостными, вы будете участвовать в народном суде присяжных. Вы, которые были избавлены от всяких податей, наравне с другими будете вносить общую поземельную подать, а так как у меня нет денег для исполнения ваших местных нужд, то можете вместе с другими сословиями обложить себя, да, кстати, сами и хозяйничайте на местах, ищите средств для удовлетворения как местных нужд, так и некоторых потребностей управления. В довершение всего вы, которые были изъяты от населения тягчайшей государственной повинности – военной, извольте посылать ваших сыновей в войска, где они будут стоять во фронте рядом с теми же бывшими крепостными. Все это мог совершить величайший из Самодержцев, глубоко проникнутый сознанием своей власти, твердо усвоивший веру в то, что величайшие совершаемые им преобразования поднимут страну, дадут ей новый импульс и новую жизнь». Нужно отдать справедливость и русскому дворянству. Оно, исполняя историческое свое призвание, выдвинуло целый ряд деятелей для проведения в жизнь новых веяний: начиная от мировых посредников и земских деятелей, участников созданных в ту же эпоху училищных советов, кончая деятелями судебной реформы.
Это было время общих радостных надежд на дальнейшее развитие преобразовательной деятельности Александра II. Еще в 1863 году были, по предложению князя Орлова, бывшего нашим посланником в Бельгии и впоследствии послом в Париже, отменены всякого рода телесные наказания, как то шпицрутены[71] и др., упомянутые в Уголовном уложении. Только что было обнародовано Земское положение, открывавшее дворянству, лишенному значительной части своего престижа в местной жизни вследствие освобождения крестьян и полицейской реформы, отнявшей у него право избрания главного представителя полиции в уезде, широкое поприще местной службы в уездных земских управах. Значительное большинство общественных слоев сразу взглянуло на этот закон как на предвозвестника «увенчанья здания»3. Известно было, что Н. А. Милютин еще во время подписания Манифеста 19 февраля 1861 года выразился, что с этим вместе подписана и будущая конституция России. Не менее было известно, что великая княгиня Елена Павловна, барон Модест Андреевич Корф и другие государственные люди питают надежду.
По финансовой части на Рейтерна, назначенного министром в январе 1862 года, выпала завидная доля совершить обновление экономического и финансового строя России. Если влияние Александровского лицея, где воспитывался М. X. Рейтерн, до сих пор накладывает на питомцев его известную своеобразную печать, то это тем более имело место в отдаленное время. Жизнь в тихом Цдрском Селе вблизи величавого парка, сравнительная близость эпохи венценосного основателя лицея, свежие традиции пушкинского времени – все это составляло атмосферу, особенно способную возбуждать благородные стороны юношеских душ. Таким образом, лицей дал Рейтерну не только основу хорошего и многостороннего образования, но он воспитал в нем и развил лучшие стороны его духовной личности, прямоту и честность характера, верность дружбе и высокогуманное отношение ко всем окружающим.
В достижении намеченной Рейтерном цели (поднять производительные силы России) ему пришлось преодолеть много затруднений. Много он вынес борьбы не только с привходящими сторонними влияниями, но и с руководителями других отраслей государственного управления. Если, тем не менее, уделом его был неизменный успех в главных его начинаниях, то этим он обязан был двум обстоятельствам: прежде всего – тому полнейшему доверию, с которым относился к нему император Александр П. Характерной чертой этого доверия служило то, что в течение всей службы М. X. в качестве министра финансов все поступавшие на имя государя записки, проекты и предложения, касавшиеся государственного хозяйства, предварительно какого-либо движения, передаваемы были на заключение М. X. Затем успехами своими Рейтерн обязан отличительным чертам своего характера – методичности и практическому складу своего ума, постоянству, с которым он шаг за шагом приступал к осуществлению своего плана, с терпением преодолевая встречавшиеся на пути препятствия, не унывая при неудачах, осторожности в проведении задуманных мер и громадной выдержке в спорах с политическими противниками. Пишущий эти строки, единственный почти оставшийся в живых свидетель заседаний Комитета министров того времени, в течение целого десятилетия был очевидцем его недюжинного делового красноречия, быстроты, с которой он воспринимал возражения оппонентов, ловкости его реплик в спорах, беспощадной логики, с которой он разбивал доводы противников, и умения подчинить слушателей своему обаянию.
Первым делом Рейтерна было приведение в порядок нашего бюджета как с формальной стороны, так и по существу. С формальной стороны прежде всего была снята с бюджета ничем не вызывавшаяся, но крайне вредно влиявшая на наш кредит келейность. Решение это было принято в декабре 1861 года в Комитете финансов под непосредственным влиянием Рейтерна в качестве управляющего делами этого учреждения. С трудом верится, что тогда как в Западной Европе государственные бюджеты не менее полстолетия перед тем, а в некоторых государствах с гораздо более давних лет, были публикуемы во всеобщее сведение, у нас они составляли государственную тайну. Вслед за тем вместе с государственным контролером Татариновым и председателем Департамента государственной экономии Чевкиным он разработал правила составления и утверждения ежегодных государственных смет и государственной росписи, правила, сохранившие силу закона до настоящего времени. Роспись 1863 года была уже рассмотрена новым порядком, но получила утверждение лишь в мае месяце того года. Одновременно последовало высочайшее повеление, чтобы были приняты меры к опубликованию в последующих годах росписи не иначе, как в новом году. На деле достигнуть этого было не так легко. Несмотря на все настояния как министра финансов, так и Государственного совета, позднее представление отдельными ведомствами своих смет имело последствием, что на 1864 год роспись была утверждена также в мае. Хотя на 1865 год и удалось утвердить ее в декабре 1864 года, а на 1866 год – 18 января, но росписи 1867 и 1868 гг. могли получить утверждение лишь в марте. Начиная с 1869 года государственная роспись стала получать высочайшую санкцию 31 декабря предшествующего года (за исключением одного года, когда таковая утверждена была 2 января), что продолжалось вплоть до установления новых представительных учреждений, когда порядок этот, державшийся 36 лет, вновь был нарушен.
С особой энергией Рейтерн принялся за упорядочивание росписи по существу ее содержания. Прежде всего надлежало настаивать на том, чтобы ведомства показывали по ней всю совокупность государственных доходов и расходов, что было достигнуто после упорной борьбы и лишь постепенно. Рейтерн отлично сознавал, что если не уничтожить в росписи хронические дефициты, то нельзя будет думать об упрочении нашего кредита. Дело это также далось ему не сразу, тем более что наши росписи страдали тогда другой опасной болезнью – то были сверхсметные в течение года расходы, разрешаемые как Департаментом экономии, так и помимо его. Так, в 1867 году они равнялись 24 млн руб., в 1868 году – 28 млн руб., в 1869 году – 31 млн руб., в 1870-м – 30 млн руб., в 1871-м – 37 780 000 р<уб>. Особенную опасность для государственного кредита Рейтерн усматривал в стремлении отдельных министров испрашивать отпуска известных сумм помимо даже сношений с министром финансов или невзирая на несогласный его отзыв. По этому поводу состоялось осенью 1865 года решительное высочайшее повеление, и когда оно не помогло, Рейтерн ребром поставил этот вопрос в поданной им в сентябре 1866 года записке, заключавшей изложение его финансового плана. Последствием рассмотрения ее в присутствии самого государя было запрещение министрам испрашивать назначения кредитов помимо сношения с министром финансов и общее высочайшее повеление сократить все сметные кредиты по министерствам. Тем не менее министры всегда находили новые предлоги требовать экстраординарных отпусков, а государственные потребности росли неудержимо. <..>
Привожу здесь целиком 7 пунктов упомянутого плана.
Устранение неразменных [на металл] бумажных денег как главной язвы русского благосостояния, губительно отражающегося как на нашем внешнем товарообмене, так и на притоке к нам иностранных капиталов, необходимых нам как стране, бедной свободными капиталами.
Улучшение нашего торгового баланса путем сокращения наших заграничных расходов и привилегированных заказов, а также привоза иностранных товаров и увеличения нашего вывоза.
Создание возможно большей сети железных дорог, направленной на облегчение доставки за границу главного предмета нашей вывозной торговли – хлеба.
Прекращение казенной постройки железных дорог и предоставление этого дела частной инициативе, при известной поддержке правительства. Для поднятия нашего кредита весьма было, по мнению Рейтерна, важно, чтобы правительство обращалось к займам лишь при неотложной к тому государственной надобности, так как существует громадная разница, будут ли прибегать к иностранному кредиту частные железнодорожные общества или правительство будет себя обременять новыми займами, хотя бы и с целями производительными.
Всестороннее сокращение сметных расходов при непременном восстановлении равновесия в нашем бюджете, так как ежегодно возрастающее отвлечение капиталов от производительных предприятий в ресурсы Государственного казначейства есть главная причина нашего экономического расстройства.
Введение известных изменений в таможенный тариф с целью уменьшения контрабанды, отнюдь не ослабляя оказываемого туземной промышленности покровительства.
Уничтожение сверхсметных расходов, установление неизменным правилом, что министры обо всех своих требованиях входили к его величеству с докладом не иначе как по предварительному сношению с министром финансов.
Что касается экономического положения России, то составленный Тенгоборгским и изданный в 1857 году фритредерский4 таможенный тариф нанес фабричной и заводской нашей промышленности, а вместе с тем и народному труду, удар, несомненно отозвавшийся на торговом нашем балансе. По части рельсовых сообщений Россия имела ко времени вступления Рейтерна в министры финансов железных дорог, открытых для движения, 1954 версты и строящихся – 1117 верст. К югу от Москвы имелось всего только начало Рязанской дороги. Нижегородская дорога была в постройке. Современникам Крымской кампании памятно жгучее горе, щемившее сердце каждого русского от тех неудач, которыми Россия расплачивалась тогда за свою отсталость в вооружении и в путях сообщения. Стоит вспомнить, что на почтовых тройках подвозили к Севастополю из Луганска снаряды, не долетавшие затем до неприятеля по слабости пушек, для которых они предназначались. Железоделательной промышленности, можно сказать, не было, ибо уральские заводы были потрясены крестьянской реформой, отнявшей у них даровой труд, а в Европейской России железоделательные заводы почти вовсе отсутствовали, если не считать небольших заводов в Московском районе, работавших на гнездовых залежах железной руды[72], завода герцога Лейхтенбергского в Петербурге, казенных Олонецких заводов и некоторых заводов в Цдрстве Польском. Юг наш представлял тогда безбрежные ковыльные степи. Наконец, с закрытием банковских операций наших приказов общественного призрения[73] и ссудных касс при опекунских советах Россия оказалась без ипотечного кредита. <..>
Россия была 4 апреля 1866 года глубоко потрясена каракозовским покушением на жизнь государя, только что перед тем даровавшего свободу миллионам своих подданных. Я имел обыкновение из Кирочной, где я жил, отправляться на службу в Государственную канцелярию, помещавшуюся в то время в Зимнем дворце, через Летний сад, где нередко прогуливался государь около двух часов. В тот день я шел с некоторым опозданием и как раз наткнулся на толпу, окружавшую выход из Летнего сада, возбужденную ужасным происшествием. Как я ни спешил в канцелярию, но уже все ушли на молебен в большую церковь Зимнего дворца. На другой или на третий день по приглашению костромского губернского предводителя дворянства наскоро собранные в городе костромские дворяне, в том числе и я, были свидетелями того неописуемого восторга, которым государь был встречен, когда он из внутренних покоев проследовал через запасную половину к молебну. Я оказался случайно у самых дверей, из которых вышел государь, и был близким свидетелем этой никогда не изгладимой из памяти патриотической минуты.
Многие враги судебной реформы пророчили, что введение ее будет отложено, но император Александр II, однажды окончательно решив ту или другую реформу, ни разу не откладывал ее осуществления. И на этот раз горестное событие не помешало открытию 17 апреля, в высокоторжественный день рождения его величества, судебных учреждений Петроградского судебного округа.
Государь 14 апреля посетил здание судебных мест и после подробного осмотра отнесся к чинам новых учреждений высокомилостиво, окончив свое обращение словами «Итак, в добрый час, начинайте благое дело».
Насаждение у нас гласного суда на началах, принятых во всей Западной Европе, имело для всего нашего общества огромное значение. Оно удовлетворяло сокровеннейшей мечте, которую лелеял каждый образованный русский. Другие мои и моих сверстников мечты – освобождение крестьян и введение земского самоуправления – только что перед тем были осуществлены. За последнее время (хотя Замятин все повторял в семейном кругу и между своими сотрудниками: «А все-таки новые суды будут в назначенное время открыты»)… так громко раздавались уверения противного, что я поневоле задумывался: а как ничего этого не будет?[74] И вдруг я сижу в ярко освещенном весеннем солнцем зале, наполненном избранной публикой, передо мной министр воодушевленно, но плавно, с обдуманной интонацией говорит речь, и все это не мираж, а впредь в России действительно будет суд, которого основные начала я только что прочел над воротами при входе в здание суда.
«Царь освободитель, – значилось в речи, – даровавший сперва крестьянам свободу от крепостной зависимости, потом сливший отдельные сословия в одну общую семью земскую, совершает ныне над судебной властью новый подвиг своей благотворной деятельности и дает всем судебным установлениям, от высших степеней до низших, полную самостоятельность».
После молебна грянуло воодушевленное «ура», пошли поздравления. Замятин много раз впоследствии повторял, что это был самый счастливый день в его жизни. <..>
23 апреля Замятин открыл московские судебные учреждения своей речью, составленной как бы в дополнение к речи 17 апреля. Она была посвящена преимущественно разъяснению предстоящей деятельности мировых судей: «Вам, господа, впервые избранным совокупно всеми сословиями на эту важную должность, предоставлен обширный круг деятельности. Вам поручены дела тех именно лиц, которые наиболее нуждаются в скором и правовом суде. На вас лежит непременная обязанность поставить должность мирового судьи на ту высокую степень значения, которая предначертана ей священной волей государя императора, и сделать из нее краеугольный камень гласного, правого и милостивого суда».
В ноябре и декабре того же года последовало открытие 14 провинциальных судов. <..>