8 сентября 1862 года назначено в Новгороде открытие памятника Тысячелетию России. Валуев предложил мне ехать туда. Холодность дворянства к правительству еще продолжалась. Валуев опасался, что прием государя от дворянства будет несимпатичен; ему хотелось, напротив, при каждом случае стараться примирять сословия с правительством. Он поручил мне действовать в этом смысле и по возможности [верно] направить новгородское общественное мнение.

Новгородское дворянство, как известно, приняло государя с восторгом, дало в честь его великолепный бал и поднесло адрес, дышащий самыми верноподданническими чувствами. Нужно знать, однако же, что накануне приезда государя это самое дворянство, собравшись в зале Благородного клуба, положило не подавать никакого адреса и не давать бала; но я не припишу себе последовавшей перемены. Нет; она произошла, во-первых, от того глубокого чувства любви и преданности к монарху, которое, благодаря Бога, еще доселе твердо коренится в душе всего русского дворянства, и, во-вторых, от той обаятельной симпатичности, которою обладает государь. О нем можно сказать словами Цезаря: пришел, увидел, победил!¹

Я не забуду самой первой встречи государя на пристани Волхова, куда должен был пристать пароход высокого гостя. Длинная пристань, вдававшаяся с берега на реку до самого фарватера, была обита красным сукном. Правая сторона ее была занята шпалерою гвардии, под командою великого князя Николая Николаевича, с которым была тут же и великая княгиня с малолетним сыном. Левая сторона пристани покрывалась чиновниками и дворянством с своим губернским предводителем во главе. Все были в мундирах. Дворяне, по-видимому, были верны одушевлявшему их еще накануне чувству; по крайней мере, многие сверх мундиров были задрапированы фантастическими плащами и вместо форменных шляп имели на головах какие-то диковинные шапки. Их телодвижения, позы, словом, все выражало людей недовольных и как бы сознающих свою самостоятельность… После нескольких часов ожидания показался наконец царский пароход. Войско стало в порядок; по массам народа, покрывавшим оба берега Волхова, стены Кремля и Софийскую «звонницу», пробежало, как электрическая искра, то движение, которым выражается напряженное внимание толпы. Я смотрел на дворян; мне хотелось уловить то первое впечатление, которое произведет на них присутствие государя. И что же? По мере приближения парохода лица их оживлялись; на них выражалось не одно простое любопытство; нет, в глазах виднелась любовь. Многие, смотря на пароход, крестились, и крестились не из трусости; всеми овладевало чувство любви, радости, восторга!

Такова вообще оппозиция нашего дворянства! Расстроенное крестьянскою реформою в своем экономическом быту, оно находится в болезненном положении, и, пока не излечатся нанесенные ему язвы, оно не может не ощущать того тревожного неудовольствия, которым пользовались люди, желавшие в мутной воде ловить рыбу. Проникнутое этим болезненным чувством, оно собиралось на выборы в губернские города. Там это чувство возрастало по мере сближения дворян между собою, по мере возможности передавать друг другу свои жалобы, и этим пользовались агитаторы. Те из сих последних, которые хотя считались принадлежавшими к местному дворянству, но, в сущности, состояли из бюрократов и литераторов, спешили из столиц на выборы, раздражали там массу и подсовывали готовые адресы, враждебные правительству, которые те подписывали не читая и бессознательно, с единственною целью выразить только свое неудовольствие, истекавшее из затруднительности положения каждого. Забавнее всего, что каждый, подписав такой адрес, возвращался домой, храня в душе единственную надежду своего спасения на правительство. Такова была и отчасти есть и доселе оппозиция русского дворянства!.. <..> Вскоре двор стал собираться в Москву, где государю угодно было провести вместе с императрицею часть зимнего сезона. Министр предложил мне ехать туда и стараться, сколько можно, разъяснить в понятиях тамошнего общества истинное положение дел и стремлений правительства. <..>

Пребывание высочайших особ в Москве составило полное торжество правительства: все если не забыли своего болезненного положения, то по крайней мере были до того под обаянием чарующей доброты государя, что готовы были отдать за него свою жизнь.