И площадь, и странное длинное строение давно скрылись из виду, но Лусы продолжала беспокойно оглядываться. Казалось, старейшина наблюдает за ней, видит даже сквозь множество стен. В результате, не глядя себе под ноги, не глядя вперед, Лусы на кого-то наткнулась. Опустила взгляд. На дороге возле ее ног сидел чумазый малыш и сосал сахарного петуха. Все лицо его было в карамели, и даже волосы с одной стороны слиплись от сладкого. Малыш смотрел внимательно, как-то придирчиво, а потом кивнул:
– Привет.
– Привет, – сказала Лусы. – Где твои родители?
– Ушли в горы, – ответил ребенок. – За орехами.
– А тебя оставили одного?
Мальчик не ответил, больше занятый своим леденцом. Лусы его рассматривала около минуты, а потом протянула руку:
– Вот что, пошли тебя умоем.
Малыш некоторое время раздумывал, и весь этот процесс ярко отражался у него на лице. Потом он вложил в ладонь Лусы свои холодные, липкие от сахара пальцы. Лусы огляделась. Дома стояли пустые и даже нежилые на вид. Вся деревня в эту минуту казалась какой-то ненастоящей в лучшем случае. В худшем – мертвой.
– Где все?
Мальчик махнул рукой с зажатым в ней леденцом куда-то вверх. «Откапывают тоннель», – решила Лусы. Впрочем, тут могло быть и иное толкование. Возможно, мальчика вообще не волнуют взрослые.
Пройдя еще пару улиц, Лусы наткнулась на колонку – старомодную, такую она только однажды в деревне видела, когда навещала старую бабушкину подругу. Чтобы набрать из такой колонки воду, приходилось прилагать немало усилий. Накачав немного, Лусы умыла чумазую мордашку, а потом заставила мальчика хорошенько отмыть ладони. Он под слоем грязи оказался прехорошенький, точно сошел с картинки. Одеть его поаккуратнее – и можно хоть сейчас фотографировать для журнала.
Малыш отнял назад свой леденец, сунул его в рот и немедленно растрепал волосы. Лусы вздохнула:
– Где ты живешь?
Мальчик снова махнул в сторону как-то неопределенно. Направление можно было трактовать как угодно.
– Тебе не опасно одному на улице?
Мальчик помотал головой, подбежал, вложил что-то в ладонь Лусы и умчался прочь. Только пыль поднялась на дороге. Когда она опала, ребенка и след простыл. Лусы покачала головой и посмотрела на свою руку. Ничего особенного. Просто камешек с отверстием посредине. Машинально Лусы сунула его в карман и огляделась.
Она зашла довольно далеко. Деревня лежала в стороне, справа тянулись заливные террасы, а за ними поднимались темные, поросшие редкими деревьями горы. При одном взгляде на них становилось не по себе. Опять разыгралось воображение. Лусы поморщилась, повернулась к горам спиной и пошла назад в деревню. Она вышла сегодня, чтобы отыскать Ночь и Хо Яна, а вовсе не для того, чтобы набираться сомнительных впечатлений.
До деревни Лусы добралась минут десять спустя и разом окунулась в привычный шум: где-то работает телевизор, играет громкая музыка, кто-то ругается, кто-то смеется, истошно вопит ребенок, привлекая к себе родительское внимание. Даже машина какая-то ревет: внедорожник или трактор, что-то большое и уродливое.
«Есть такие места, – говорила бабушка, пока еще была в своем уме, – они тебя водят. Морочат. Оборачиваются к тебе то той стороной, то этой. Это опасные места. В них можно застрять накрепко между двумя половинками». Лусы старалась не прислушиваться к бабушке, боясь запутаться в ее безумии, но сейчас вдруг остро поняла, что та имела в виду. За спиной молчали рисовые поля, где-то в тумане затаился погост духов, прямо перед ней исходила шумом и гомоном деревня. Лусы стояла посредине, на кромке, на границе между тишиной и шумом, и не могла сделать шаг.
– Сестрица! Сестрица Бай!
Лусы вздрогнула, очнулась, отмерла. Сразу же оказалась опять в реальном мире, где все так обыкновенно, так просто и осязаемо. Это на нее накатило минуту назад. Накатило – и прошло. Чем меньше обращаешь на приступы внимания, тем меньше они доставляют неприятностей.
– Сяо Лу?
Девушка помахала Лусы с противоположной стороны улицы, перебежала ее, меленько семеня, распахнула руки, будто собиралась обнять. Лусы невольно отшатнулась. Сяо Лу сбивала с толку своим радушием.
– Я надеялась с тобой сегодня встретиться, госпожа Бай. Я испекла печенье.
«И что? – подумала Лусы, глядя на эту нелепую гордость. – Я-то тут при чем?»
– Заходи на чай, госпожа Бай. Пожалуйста.
Снова появились подозрения, нелепые, темные. Всплыли из самой глубины, где обычно прячется всякая дрянь. Зачем это тебе, маленькая Лу?
– Пошли, ну пошли же, госпожа Бай! – Сяо Лу дернула Лусы за рукав. – Печенье с фасолью! И с персиком!
И Лусы пошла. Сама не знала, почему. Просто начала переставлять ноги одну за другой, пока не оказалась перед маленьким опрятным домом Сяо Лу. И тут только нашла всему рациональное объяснение. Здесь можно расспросить о Ночи и о Хо Яне. Старики обычно сидят по домам, это молодежь всюду ходит и все видит. И Лусы переступила порог.
Второй и Третий дяди поджидали Ченя у дверей. Он ожидал, что немедленно начнутся нотации, ему сделают выговор за то, как непочтительно Чень говорил со старейшиной, но дяди промолчали. Сунув руки в карманы, он пошел вверх по улице без особой цели – просто чтобы подумать на ходу. Прошло секунд тридцать, и дяди двинулись за ним. Так они и шли: Чень впереди, дяди отстают на полдюжины шагов. Можно было слышать, как поскрипывают их подошвы и как они дышат. У Второго – дыхание неглубокое и какое-то нервное, у Третьего – одышка из-за лишнего веса и полнейшей непривычности к любым физическим упражнениям.
Сколько Чень помнил их в детстве, так и было. Второй дядя вечно бегал с поручениями бабушки. Исполнял все ее прихоти: то чай приготовит, то поднесет тяжелую курильницу, то помчится на другой конец деревни к старой шаманке за советом. Много позже, уже почти взрослым, Чень расслышал в словах отца намек, что Второй дядя выполнял и иные, щекотливые бабушкины поручения. Отец говорил недомолвками, неохотно – он вообще не любил вспоминать Цинтай, свою мать и братьев, – но можно было догадаться, что Второй дядя по приказу старейшины запугивает, обкрадывает, обманывает. Третий сидел дома за низким столиком, резным, лакированным, с драконами, хранящимся в деревне с незапамятных времен, и строчил, строчил, строчил, считал, подводил цифры, снова что-то строчил, щелкал старомодными счетами и снова строчил. В его ведении находилась бухгалтерия. Чень никогда не задумывался, чем же живет Цинтай, как зарабатывает деньги, но бухгалтерии всегда хватало.
И вот эти двое – правая и левая рука бабушки – гнались за ним сейчас вверх по улице.
На перекрестке Чень остановился и обернулся:
– Что?
Дяди тоже остановились. Третий согнулся пополам, пытаясь выровнять дыхание, и выглядел при этом комично. Его розовое лицо, пухлощекое, точно у младенца, раскраснелось. Второй замер, обмахиваясь ладонью. Солнце заглянуло наконец в чашу, образованную горами, и сразу же начало согревать густой влажный воздух. В долине никогда не бывало жарко, но вот духота… Духота мучила жителей Цинтай каждое лето. Туман прижался к земле, но не сошел полностью. Он словно затаился в траве и в расщелинах, в распадках, готовый в любую минуту рвануть наверх. Влажный теплый воздух задрожал, рождая миражи. Внизу, совсем рядом с Длинным домом, померещилось что-то худое, алое, зловещее.
Чень отвел взгляд:
– Что вам надо?
Звучало это не слишком-то вежливо, но Чень не собирался сейчас церемониться. Его то и дело накрывало осознанием чудовищной ошибки, бросало в дрожь, и все это делало настроение особенно мрачным. Хотелось сорвать на ком-нибудь злость – противная семейная черта. Дяди прекрасно для этого подходили.
– Речь о Старшем, племянник, – проговорил Второй дядя. Третий все никак не мог отдышаться, хватал ртом воздух, точно выловленная из воды рыба. – О твоем отце.
В их семье не принято было называть друг друга по именам. Они были словно цельный монолит, огромная и неделимая семья Цин. Имена не имели при таком раскладе значения, только принадлежность клану. В отличие от младших ветвей рода, всех этих братцев Янов и Сяо Ман, они были Цин. Чень не мог вспомнить, как же зовут Второго и Третьего, и точно так же они не помнили наверняка, как звали их старшего брата.
От этого делалось как-то особенно противно.
– Что вам нужно? – грубо спросил Чень, скрещивая руки на груди.
Третий дядя наконец-то перевел дух и сразу же отвернулся. Врал он скверно, чувства свои скрывал еще хуже и потому обычно молчал. И редко смотрел на собеседника. Все и всегда выдавало его пухлое детское лицо.
– Нужно вернуть Старшего домой, племянник, – сказал Второй. – Захоронить его как положено.
Чень бросил короткий, вороватый взгляд влево, где далеко отсюда, у самого склона горы, располагалось кладбище. Угрюмое темное место среди деревьев в тени сырой скалы, где находили свой последний приют все без исключения жители деревни. В Цинтай не принимали кремацию, и Чень часто с содроганием представлял, как его предки, его родственники, далекие и близкие, лежат в холодной стылой земле. Мерзнут веками. Покрываются плесенью и инеем. Отец бежал из деревни, он должен бежать и от такого страшного посмертия.
– Нет, не думаю, – выдавил Чень не без труда. Горло словно спазм скрутил. – Отец был бы против.
– Ты не понимаешь, племянник! – Второй дядя схватил Ченя за руку. Пальцы его были холодны. – Старший заслужил прощение.
Чень отнял руку и сделал шаг назад:
– Отец не считал себя виноватым. И он не будет захоронен в этой проклятой плесневелой дыре!
Слова сорвались с губ прежде, чем Чень сумел остановиться. Дяди побледнели. Никто и никогда не говорил о Цинтай плохо. Это неразумно. Иногда возникало чувство, что в каком-то смысле сама эта долина одушевленная. Что именно она, а не Невеста – настоящее чудовище, держащее семью Цин в плену. Они принадлежали этой долине при жизни и после смерти. В мысли, что даже самодовольная и властная бабушка точно такая же пленница Цинтай, было что-то одновременно жуткое и успокаивающее.
– Отец останется там, где похоронен, – сказал Чень уже спокойнее. – Рядом с Викки.
Подумалось, что отец никогда бы не перенес разлуку с женой и точно так же не позволил бы ей оказаться здесь, в этом страшном месте.
– Нет, – подытожил Чень. – Я этого не позволю.
Второй и Третий дяди переглянулись молча.
Идти приходилось все время в гору, и дорога эта не была ровной. То и дело под ноги попадались коряги и мелкие камушки, а то она вдруг меняла наклон, в паре мест делаясь почти отвесной. В результате Ло Фэн, вполне привычный к физическим нагрузкам, выдохся. Привалившись к резному столбу, обозначающему границу кладбища, он перевел дух. Оглянулся назад.
Деревня с полями, каштановыми рощами, старым храмом лежала внизу. Там же остались темные, туманом наполненные распадки и странные провалы в земле. Над ними нависали горы – высокие, мрачные, почти отвесные. В этом месте наверх нельзя было взобраться с той же легкостью, с какой они совершили подъем накануне. Тут потребовалось бы альпинистское снаряжение. Кладбище в этой тени выглядело как-то по-особому зловеще.
Надгробия были вытесаны из местного камня, серого, с красноватыми прожилками. Иероглифы дополнительно подкрашивали алым, но только на свежих могилах. Те, что постарше, давно уже поросли мхом. В целом кладбище выглядело неухоженным, почти заброшенным.
Фэн изучил самую свежую на вид могилу. Камень был все еще гладким, даже блестел немного, а иероглифы были подкрашены яркой киноварью. Цин Кун. 1988–2010. Совсем молодой парнишка. Как и многие на этом кладбище, пришел к выводу Фэн, вооружившись куском ветоши и осмотрев пару дюжин могил.
Кое-где надписи были едва различимы, и приходилось водить по иероглифам пальцами, чтобы прочесть. За точность имен Фэн не поручился бы – разве только за то, что все они принадлежат к семье Цин, – но даты жизни, написанные в самой старомодной манере, разобрал. Жители Цинтай либо умирали молодыми, едва доживая до двадцати пяти, либо – глубокими стариками. Это было странно. От этого веяло чем-то дурным, почти запретным. Чем-то таким, о чем ты не хочешь на самом деле услышать.
Фэн вернулся к воротам, прислонился к столбу и, скрестив руки на груди, еще раз оглядел кладбище. От горы полз желтоватый туман, и зрелище с каждой минутой становилось все более и более зловещим. В этом месте невольно верилось в существование местного мстительного призрака.
Как там говорится в легенде? Каждый житель Цинтай сталкивается с ней раз в своей жизни. Очевидно, некоторые не переживают это столкновение.
На мгновение померещилась в тумане фигурка в алом платье. Фэн тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не хватало еще ему поверить в эту белиберду. У любых явлений, даже самых странных, на первый взгляд, есть реальное, естественное объяснение.
– Что вам тут нужно?
Фэн обернулся. Местный уроженец, как его бишь? Цин Чень стоял в нескольких шагах от ворот, глядя сумрачно. Он тоже был странный. Словно бы всякий, родившийся в долине, носил на себе печать чего-то темного, дурного. Поцелуй той самой невесты.
– Выбираю место для съемок, – сказал Фэн.
– Едва ли старейшине понравится, если вы будете снимать кладбище, – покачал головой Цин Чень. – Идемте отсюда.
Парень развернулся и направился вниз по склону. Через пару шагов остановился и посмотрел через плечо. Не на Фэна – на громаду гор, а может быть, на кладбище, скрытое туманом. У него было очень странное выражение лица. Потерянное. Потом, кивнув каким-то своим мыслям, он продолжил спуск.
Фэн нагнал парня через полминуты.
– Ну а сам ты видел это местное привидение?
– Нет, – пробормотал Цин Чень. И добавил: – Пока.
– Но ты в него веришь?
Цин Чень издал невнятное хмыканье:
– А какая разница? Дело не в том, верю ли я. Дело в том, верит ли оно.
– Кто?
– Привидение.
Цин Чень пошел быстрее, Фэн снова нагнал его, двигаясь в ногу. Было явно, что парень не желает компании, но Фэн умел быть настойчивым.
– Но с жертвами-то этого призрака ты был знаком? Пойми меня правильно, брат, мы ехали в такую даль ради хорошего материала. Деревня у вас, конечно, колоритная, но сейчас этого на телевидении мало. Сейчас зрителям кровь подавай.
– Я не имею к Цинтай никакого отношения, – сухо ответил Цин Чень и снова прибавил шаг.
Фэн снова нагнал его:
– Но ты тут родился.
– И что? Я уехал отсюда ребенком и ни дня не пожалел об этом.
– Тогда зачем вернулся?
Показалось на мгновение, что в глазах парня мелькнул страх. Но Цин Чень быстро сморгнул и снова сделался совершенно безучастен. Снял очки на ходу, протер их краем майки, водрузил на нос. Фэн обратил внимание на взгляд парня – четкий. Нормальное у него зрение, похоже, а очки лишь для виду. Все здесь прикидывалось чем-то другим, и Фэну это не нравилось.
– Должен был приехать после смерти отца, – с еще большей сухостью сказал Цин Чень и резко повернул. – Проведаю А Ли.
Фэн свернул следом.
Была еще только середина дня, но уже начало темнеть: то ли из-за того, что солнце ушло за обрамляющие долину горы, а то ли из-за туч. Собирался дождь. Фэну подумалось, что здесь он льет день за днем, круглый год. Само это место, сырое и плесневелое, постоянно напоминало о дожде. Угрюмое место, и люди тут живут соответствующие.
Пройдя мимо деревни, Цин Чень свернул еще раз и вышел к дому доктора. Фэн следовал за ним. Приглядывался. Надеялся, что этого парня разговорить будет проще, чем прочих местных. Цин Чень, во всяком случае, выглядел так, словно хочет бежать как можно скорее и как можно дальше.
Дверь докторского домика распахнулась, и оттуда, неся в руках корзину каких-то листьев, вышла его жена – очень миловидная и очень молодая. Подобно многим местным, она была одета в старомодный желтый чонгсам, вышитый какими-то цветами. Забранные в высокий пучок волосы украшала шпилька с вырезанным из светлого камня цветком. Покачивались под ним капельки хрусталя. Почему-то при взгляде на эту шпильку – настоящая драгоценность, музейный экземпляр, должно быть семейная реликвия – по коже пробежал холодок.
– Чень! – поставив корзину на землю, женщина помахала рукой. – Заходите, заходите! Я как раз обед приготовила!
Говорила она возбужденно, каждый раз ставя в конце фразы отчетливый восклицательный знак. Цин Чень открыл калитку, шагнул во двор и замер. Фэн пошел следом, оглядываясь с любопытством, раз уж пригласили. Посмотреть было на что: дворик докторовского дома словно сошел с телеэкрана. Впрочем, как и все в деревне. На длинном столе сушились какие-то коренья и травы. Пахло горько, пряно и как-то по-больничному. Подобные ароматы витали над старыми рынками, которые Фэн посещал в детстве с матерью, убежденной сторонницей традиционной медицины.
– Сюда, господин, – приветливо улыбнулась жена доктора, и Фэн вспомнил, что хотя он и помог вчера доставить сюда раненого, их так и не представили. Доктора звали, кажется, Ли, а вот молодую женщину…
– Ло Фэн, – представился Фэн, протягивая руку для пожатия. – Мы виделись вчера. Я из телевизионной группы.
– Цин Ман. – Женщина не шелохнулась и руки его не коснулась, даже, кажется, дернулась, чтобы отступить назад. – Все зовут меня Сяо Ман. Проходите, пожалуйста, Чень, господин Ло. Обед готов. – И женщина юркнула в дом, оставив Фэна слегка озадаченным.
– Убежденная конфуцианка, – хмыкнул Цин Чень и, нагнувшись, шагнул в низкий дверной проем.
Дом весь пропитался тем же запахом лекарств, а еще дымами курильниц. В комнате, куда провела их хозяйка, ароматный дым этот висел плотно, сильно затрудняя видимость. Не сразу удалось различить лежак, на котором устроили раненого, старенький телевизор, низкий столик, а еще – алтарь. Странный алтарь. Фэну доводилось видеть домашние святилища часто. Как правило, поминальные, с табличками и фотографиями. Реже – со статуей какого-нибудь божества. Здесь, на низеньком постаменте посреди квадратного стола красного дерева – еще один музейный экземпляр, – стояла небольшая, сантиметров двадцать, кукла, облаченная в красный наряд и с красным же платком на голове. Платок полностью скрывал лицо, и от этого даже рациональному Фэну сделалось не по себе.
Алтарь Невесты, стало быть.
Дичь.
– Как ты? – Цин Чень опустился на табурет возле лежанки и завел тихий, ничего не значащий разговор. Создалось впечатление, что товарищ мало его волнует, к доктору он свернул только для того, чтобы избежать разговоров. Или же увести Фэна от кладбища?
«Нужно изучить то место поподробнее», – решил Фэн.
– Я приготовила фазана, – маленькая Сяо Ман юркнула в комнату, неся на вытянутых руках огромное блюдо. – А еще рис с пряностями. Семейный рецепт.
К запаху благовоний и лекарственных снадобий добавился сочный, жирный аромат жареного мяса.
– Присаживайтесь, – Сяо Ман водрузила блюдо в центр стола. – Я сейчас подам вино.
– Спасибо, Ман-Ман, – слабым голосом, несколько наигранным правда, отозвался с лежанки раненый.
Фэну это показалось слишком уж фамильярным. И это было любопытно.
Когда гости ушли, А Ли осторожно поднялся и, стараясь не наступать на поврежденную ногу, допрыгал до окна. Выглянул наружу. Видно было, как, ссутулившись, засунув руки в карманы, бредет куда-то в сторону гор Цин Чень. Киношника в поле зрения не было, он, скорее всего, свернул в другую сторону.
Или, подумалось А Ли, он стоит и подсматривает. Его взгляд не понравился. Цепкий. Все понимающий взгляд.
Впрочем, у А Ли была нечистая совесть, и потому ему сейчас во всем мерещились понимание и осуждение.
– Зачем вы встали, господин А Ли? – зашедшая в комнату с подносом лекарств Сяо Ман едва не всплеснула руками. Задрожало в плошке пахучее варево.
– Я… – А Ли не смог придумать ответ. Сяо Ман пока не знала о его планах. Она еще даже не знала о его притязаниях, хотя, наверное, с первой минуты догадывалась. Лицо ее то и дело заливало румянцем. – Где доктор?
Сяо Ман вновь покраснела, губы ее дрогнули, но она нашлась довольно быстро:
– Не беспокойтесь, господин А Ли. Он ушел за лекарствами, вернется через пару часов. Вы ведь знаете, мы сами заготавливаем все травы.
А Ли уже убедился, что медицина в деревеньке была в полном смысле слова традиционной. В доме доктора пахло странно, полузабыто, как в маленькой аптеке на углу, неподалеку от дома, где жил А Ли в далеком-далеком детстве. И сам доктор, прежде чем занялся ногой пострадавшего, долго совершал какие-то причудливые ритуалы перед домашним алтарем. А Ли был почти уверен, что его заставят поститься и молиться все время выздоровления.
По счастью, это был не перелом. Но доктор Ли сказал поменьше двигаться, не тревожить ногу в ближайшие несколько дней – и исправно пить лекарство, – и А Ли был тому только рад. Не лекарствам, горьким, терпким, странным. Сидению безвылазно здесь, в этой темной комнате, пропахшей теми же травами и еще чем-то тонким, едва уловимым, сладким и нежным. А Ли сказал бы, что это духи, но Сяо Ман никакой косметикой не пользовалась. Наверное, естественный ее запах, как от розы.
Все произошло в первую же минуту, как они увидели друг друга. Вспыхнуло. Заставило их покраснеть и отодвинуться друг от друга. Не было произнесено ни слова, не было сделано ни одного лишнего жеста. Их не в чем было обвинить и не в чем заподозрить. Но это было. Огромное, горячее, оно висело между ними. Влечение, но А Ли предпочел бы слово «притяжение». Это слово элегантнее, оно правильнее, оно лучше отражает суть. Потому что влечение А Ли испытывал к Ночи, глупой, беспомощной суке в течке, которая не способна контролировать свои порывы. Рядом с ней срывались все, даже Хо Ян, у которого девчонка была хоть куда. А Ли хотел Ночь, и это было сиюминутно и пошло. Ничего подобного он не испытывал рядом с Сяо Ман.
Эта девушка заслуживает лучшей жизни. Она, такая изящная, такая нежная, такая великодушная, не может застрять на долгие, долгие годы здесь, в этой глухой примитивной деревне, рядом со стариком-мужем, который пропадает то у пациентов, то в горах, собирая травы; который не в состоянии оценить, что за сокровище ему досталось. Здесь, в этой дыре, Сяо Ман увянет до срока, состарится слишком рано и слишком рано умрет.
Но у А Ли был план по ее спасению. Потому что А Ли знал, Сяо Ман точно так же испытывает это притяжение, и потому щеки ее затапливает румянец.
Печенье оказалось неожиданно вкусным. Почти как у бабушки. Когда-то давно, когда Лусы была еще совсем маленькой – не старше четырех-пяти лет, – а бабушка еще в своем уме, у них каждые выходные было печенье, приготовленное только что, еще горячее. Дом бабушки – у нее в усадьбе был собственный дом, куда отцу путь был заказан, да он и не стремился – пропитался запахом пряностей, сахара, орехов. Сейчас он стоит заколоченный. Отец не любит вспоминать свою тещу, хотя именно она настояла на его принятии в семью, позволила своей дочери брак с человеком ниже по положению, человеком бедным, хотя и амбициозным.
Отец не любит вспоминать о своей жене, запертой в четырех стенах лечебницы.
Однажды он точно так же забудет свою дочь.
Лусы поспешно смахнула подступающие слезы и потянулась еще за одним печеньем. Однако отец не желал покидать ее мысли. Совсем недавно он сказал Лусы, что его когда-то обманули. Не предупредили о безумии, которое глубоко укоренилось в семье Ю. Что он не подозревал, что женится на женщине, которая медленно скатывается в пропасть. Что та же пропасть уже разверзлась перед тещей. Что та же пропасть ждет и его бедную дочь. Он так и сказал «бедная дочь». Хренов мистер Рочестер!
– Еще чаю, сестрица?
Лусы моргнула, возвращаясь в настоящее. То, что сказал отец, не имеет никакого значения. Его слова не имеют ни малейшего влияния на жизнь Лусы. И на ее… проблему он никак повлиять не может. Семейная болезнь – не та штука, от которой можно избавиться только потому, что господин Бай того желает.
– Чаю? – повторила терпеливо Сяо Лу.
Лусы кивнула. Она взяла еще одно печенье, на этот раз с персиковой начинкой, сделала небольшой глоток чая и отряхнула крошки с коленей в подставленную ладонь. Что-то промелькнуло в уголке глаза. «Мышь», – успокоила себя Лусы и стряхнула крошки на тарелку.
– Так вы не видели Ночь или Хо Яна, Сяо Лу? Нигде?
Девушка покачала головой. Ее миловидное подвижное лицо на мгновение исказила гримаска. Потом девушка склонилась ниже, к самому уху Лусы, и зашептала:
– Я боюсь, что произошло самое худшее.
Лусы скосила глаза на алтарь. Фигурка Невесты стояла неподвижно – а что, стоило ждать от куклы каких-то движений? – и выглядела совершенно заурядно. Даже не статуэтка – игрушка. И все же при взгляде на эту «игрушку» Лусы становилось не по себе. Она испытывала такие чувства порой перед самым приступом, когда ее вот-вот должно было накрыть… Неудобство. Впрочем, к черту эвфемизмы. Даже отец недавно назвал все своими именами. Безумие.
– Она не любит чужаков, – сообщила Сяо Лу. – С людьми, которые приходят в долину, обязательно происходит что-то ужасное.
– И что же, – Лусы постаралась, чтобы голос ее звучал иронично, но без оскорбительной насмешки, которая часто слышалась в голосе отца. – Со мной тоже?
На мгновение на лице Сяо Лу отразилась паника. Кажется, она впервые об этом задумалась и испугалась. Действительно испугалась. По коже пробежал холодок, заставив Лусы подобраться и подогнуть пальцы на ногах. Потом она заставила себя выдохнуть и расслабиться. Если Сяо Лу, невежественная девчонка из уединенного селения, верит в призрака – конечно, верит, как и большинство местных, – это вовсе не значит, что призрак действительно существует.
– Есть способы защититься от зла! – проговорила Сяо Лу с удивительной уверенностью, даже с жаром. – Птичий камень.
– Птичий камень?
Сяо Лу закивала так, что Лусы забеспокоилась, не оторвется ли у девушки голова.
– Это такой маленький камень с отверстием. Оно обязательно должно появиться само по себе. Особенный камень.
Машинально Лусы сунула руку в карман, где лежал подаренный чумазым мальчонкой камешек. Особый. С дыркой. Бабушка, истово верящая в силу амулетов, в детстве заставляла Лусы носить на шее небольшой нефритовый диск на шелковой нити. Но то был нефрит – защитник и хранитель, – а не какой-то там обычный камешек.
– Вот такой, – Сяо Лу протянула кусочек то ли известняка, то ли кварца – Лусы в камнях не очень разбиралась, но это определенно было что-то белое и невзрачное. Камешек был неправильной формы, ближе к капле, чем к кругу. В неровное, неаккуратное на вид отверстие была продета веревка из пеньки. В этой глухомани удивительно серьезно относились к таким вещам, словно на дворе не двадцать первый век.
В дверь постучали. Уверенно постучали, громко и строго, и от этого звука Сяо Лу вздрогнула.
– Я… эм… – Взгляд ее метался от Лусы к алтарю, к окну, к двери, снова к Лусы. Потом девушка поднялась и медленно, неохотно пошла открывать.
На пороге стоял мужчина средних лет, худой, невзрачный, какой-то на вид неряшливый, недоделанный. Лусы его уже видела: он привел их в тот дом возле храма, и он несколько раз разговаривал с Цин Ченем.
– Второй? – Сяо Лу поклонилась почтительно, словно перед ней важный человек, и снова вернулась та глупая телепостановка о прежних временах. Еще минуту назад рядом с Лусы была нормальная девушка, пусть робкая и диковатая. И снова второплановая героиня сериала, девочка-прислужница.
– Старейшина хочет увидеться с нашей гостьей, – проговорил мужчина, названный Вторым.
Сяо Лу обернулась и умоляюще посмотрела на Лусы. Та поднялась, стряхивая с колен последние крошки прямо на пол.
– Что ж, я с удовольствием познакомлюсь с вашей старейшиной.
Тем более, решила Лусы, что все вопросы о пропавших людях следует прежде всего задавать именно ей.
– Так ты знаешь, где эти два придурка? – спросила Мэй Мэй.
Джеки ухмыльнулся самодовольно:
– Я много чего знаю.
Захотелось сразу же ударить его. Дать ему в морду, а потом по яйцам. Мэй Мэй лениво потянулась и откинулась на спину, забросив руки за голову. Они занимались сексом на небольшой полянке в чаще бамбука такой плотной, что она смыкалась вокруг сплошными зелеными стенами. Вот такие полянки были очень кстати. Мэй Мэй покосилась на Джеки, раздумывая, не хочет ли повторить. Он, конечно, придурок, но в сексе чертовски неплох. Или это сказывается отсутствие выбора? Мэй Мэй в самом начале поездки пыталась предложить это Ло Фэну, спортивному красавчику с отличными руками (один бог знает, что он должен уметь ими вытворять), но тот шарахнулся от Мэй Мэй так, словно она предложила ему заняться сексом со щенками и новорожденными младенцами на сатанинском ритуале.
Мэй Мэй хихикнула. А отличный бы вышел материал.
– Ну и где они, по-твоему?
Джеки пошарил в джинсах, достал пачку сигарет и закурил. Отвечать он не спешил, испытывая терпение Мэй Мэй, которого всегда недоставало, особенно если речь шла о таких вот придурках. Желание огреть его чем-нибудь стократно усилилось, к нему прибавилось и другое: вцепиться в горло, вонзить поглубже ногти, ощутить, как по пальцам течет кровь.
Мэй Мэй сглотнула.
Она выпила лишнего – Джеки приволок бутылку какой-то местной бормотухи, – вот и лезет в голову всякая хрень. А может, это из-за сигареты. Запах какой-то странный. Травка?
– Я знаю одно место, – проговорил наконец Джеки. – Отпадное. Наверняка они там.
– Почему?
Годы работы на телевидении, и по большей части с такими вот придурками, приучили Мэй Мэй ничего не принимать на веру. Все они рассказывают, как наткнулись на тайный схрон триады, йети, Шамбалу и пиратские клады, а на деле – пшик один. Пустые россказни для привлечения внимания. Большинство людей болезненно, страстно, исступленно жаждут своего мгновения славы. Оказаться на телеэкране пусть даже благодаря глупой, пошлой лжи? Почему бы и нет.
Джеки склонился к ней, обдавая запахом табака, и шепнул в самое ухо:
– Хочешь, покажу?
Мэй Мэй закатила глаза. В сексе парень, конечно, что надо, но вот разговаривать с ним после… Она поднялась и принялась натягивать на себя одежду. Трусики куда-то подевались, ее отличные, счастливые красные трусики с кружевом, купленные в Италии, и это только прибавило раздражения. Ну что этот придурок с ними сделал?!
– Мы с Хо Яном кое-что нашли в горах этой ночью, – проговорил Джеки, наблюдая за ее метаниями по маленькой поляне в поисках одежды. Сам он так и лежал, голый и расслабленный. Сигарета прилипла к нижней губе.
– И? – Мэй Мэй обернулась и смерила его раздраженным взглядом.
– Я думаю, туда можно попасть и из деревни. Хочешь, покажу?
Мэй Мэй закусила губу. Этот придурок наверняка красовался. Ничего он не знает. Лежит себе, удовлетворенная скотина, тупая и самодовольная, и только еще больше красуется. Раздувается от этого самодовольства.
Но Мэй Мэй была одним из лучших продюсеров канала именно потому, что шла на риск.
– Хочу, – сказала она после паузы. – Показывай.
Нелюбезный, не пожелавший назваться мужчина провел Лусы через деревню к уже знакомому приземистому длинному строению. От ворот пахло камфорным деревом и металлом. Изнутри тянуло дымом курильниц. Солнце начало уже клониться к закату, и в его тусклом красном свете все казалось мрачным и зловещим. Лусы ожидала, что вот-вот на нее знакомо накатит, мир пошатнется, проступит из-под привычного нечто темное и зловещее, потустороннее. Обошлось.
– Старейшина ждет, – сказал мужчина, шире распахивая створку дверей. Запах – и курильниц, и камфоры – стал сильнее.
Лусы шагнула через порог и едва не столкнулась с худым, неприятного вида мужчиной, который опалил ее нелюбезным и каким-то… обещающим взглядом. Неприятности обещающим. Лусы показалось, она его где-то видела, но уже секунду спустя мужчина скрылся за углом здания, а его лицо практически стерлось из памяти, превратившись в маску злого духа.
Давящая тут была атмосфера, нечего сказать.
Лусы прошла дальше, осторожно ступая по выскобленным добела доскам пола. Потребовалось время, чтобы глаза привыкли к полумраку, но вот уже Лусы удивленно оглядывается, рассматривая длинную залу, точно в императорском дворце, и даже трон на возвышении есть. Рассматривает столбы, покрытые резьбой и киноварью, рассматривает бронзовые курильницы в виде чудовищ, от которых поднимается дым, рассматривает алые полотнища, скрывающие зарешеченные крест-накрест окна.
– Подойди, дитя. – Голос, шелестящий из полумрака, вызвал мурашки по всему телу. Плохой это был голос, и ноги примерзли к полу.
Мужчина-сопровождающий подтолкнул Лусы в спину. Пришлось шаг за шагом приблизиться к трону. Лусы почти ожидала, что сейчас ее заставят встать на колени и отбить положенные земные поклоны, но нет, рука убралась с ее плеча, мужчина отступил.
– Ты можешь идти, Второй, – приказала темная фигура, и мужчина послушался. – А ты подойди ближе и сядь рядом, девочка.
Лусы уже видела старейшину в храме. Женщина производила впечатление. Возраст невозможно было определить, даже стоя совсем рядом, впрочем, тут мешали полумрак и дым. Она не была молода, могла бы, пожалуй, приходиться ушедшему Второму матерью. Но она была моложава. Годы не чувствовались в ней никак. Статная, сильная – вот что приходило на ум при взгляде на старейшину. Властная. Под ее взглядом Лусы опустилась на указанный табурет.
– Я хотела взглянуть на девушку, с которой дружит мой внук, – пояснила старейшина вроде бы светским тоном, от которого между тем мурашки бежали по коже.
– Ваш вну… – Лусы сообразила запоздало: – Вы бабушка Цин Ченя?
– Меня зовут Цин Шунли[5], но ты можешь звать меня старейшиной, – сказала женщина. – Так ты подруга моего внука? Его девушка?
Последнее предположение показалось Лусы абсурдным. Девушка? Да они едва знакомы! Подруга? Нет, так тоже не скажешь.
– Мы учимся в одном университете.
– Мой внук говорил, – кивнула старейшина. – Сядь ближе, девочка, еще ближе. Я хочу рассмотреть тебя.
Однажды давно, очень давно бабушка была в дурном настроении, она выпила лишнего – был период, когда бабушка пила каждый вечер, это было перед самым началом ее пути к безумию, – и бабушка рассказала матери Лусы о дне, когда ее выдали замуж. Самой Лусы такое слушать не следовало, но она… ей было любопытно, она затаилась за дверью и с удивлением и сладким ужасом слушала, какие были раньше порядки. Как бабушку, совсем юную, привели в дом жениха, и как будущая свекровь всю ее рассмотрела, общупала, заглянула в рот, проверяя зубы, точно покупала лошадь.
Сейчас Лусы себя чувствовала примерно так.
Она осталась сидеть.
– Чем занимается твоя семья, девочка? – спросила старейшина. Длинные ногти царапнули подлокотник, словно хотели впиться Лусы в подбородок, заставляя открыть рот.
– Бизнес. У отца несколько отелей и баров и два ресторана, – сказала Лусы привычно. Ее слишком часто об этом спрашивали, и слова сами слетали с языка. – Был магазин традиционных снадобий, но мы его продали.
А потом ей пришло вдруг в голову, что самое время сказать правду. Она никогда этого не произносила вслух. До отца непременно дошли бы разговоры, он был бы в ярости. И поэтому на всех устроенных его секретаршей свиданиях вслепую Лусы старалась быть милой, очень милой, приторно милой, точно девочка из японского мультика. Это отпугивало потенциальных женихов ничуть не хуже правды. Но сейчас она говорит со старейшиной заброшенной, черт знает где затерянной деревни, самое время сказать правду.
– Моя бабушка и мать сошли с ума.
Лусы сказала это самым будничным тоном, просто проинформировала ведьму, замершую на своем троне. Старейшина склонила голову к плечу. Как показалось Лусы – лица не было видно из-за дыма, – взгляд стал пристальнее.
– Вот как? Мне жаль, девочка. И что же с ними произошло?
– Они… – вдруг оказалось облегчением сказать это. – Они видят всякое. То, чего нет. Тени. Бабушка – она старой школы и называет это призраками и духами. Мама не называет никак.
Дым и сумрак вдруг шевельнулись, старейшина подалась вперед и схватила Лусы за руку. Стиснула запястье. Пальцем, холодным, сухим и шершавым, провела по пульсу. Сердце заколотилось, как сумасшедшее, как при самом быстром беге, и пульс, должно быть, зашкаливал.
– Вот как, – проговорила старейшина. И больше ничего не сказала.