По комнатам разошлись, когда на часах было уже больше двух. Сперва все сидели в нижней, большой комнате вокруг длинного стола, ужинали и спорили до хрипоты. Мэй Мэй ругала своих подчиненных, ухитрившихся запропаститься куда-то. Хо Ян – идиота А Ли, повредившего ногу. Долго выясняли, кто виноват, что делать и как вести поиски в темноте.

Ночь еще пропала, но об этом не было сказано ни слова. Лусы заикнулась было, но Хо Ян лишь пожал плечами. Прочие же вообще едва ли заметили, что Ночь была с ними. От этого становилось тревожно. «А если я пропаду, кто это заметит?»

Разошлись наконец по спальням, но это не принесло желанного облегчения. Мэй Мэй, с которой Лусы вынуждена была по-прежнему делить комнату, продолжала ворчать, то и дело повышая голос почти до крика.

– Беруши, – шепнула Джэнис и подмигнула, демонстрируя небольшую ядовито-розовую коробочку, в которой лежала пара таких же ядовито-розовых ушных затычек. – Незаменимая вещь. – И, заткнув плотно уши, с блаженной улыбкой завалилась спать.

Лусы завернулась в одеяло, накрылась им с головой, сверху придавила подушкой, но ворчание Мэй Мэй все не смолкало и продолжалось, наверное, еще с полчаса. Наконец, заметив, что слушателей больше нет, она угомонилась и замолчала. На несколько минут воцарилась блаженная тишина.

А потом не сразу, понемногу, исподволь тишина начала угнетать. Лусы была городской жительницей, для нее ночь полнилась гомоном, гулом машин, перекличкой клаксонов, отдаленными голосами, дребезжанием стекол и тысячей иных звуков, о происхождении которых она могла даже не догадываться. Здесь же все было по-иному, и от этого становилось страшно.

Звуки тоже были, но до такой степени чужие, что казались инопланетными. Лусы не могла заснуть, все прислушивалась и прислушивалась, пытаясь идентифицировать каждый отдельный шум, повесить на него бирку и таким образом перестать его бояться. Скрип дерева. Гул ветра вдалеке. Что-то царапает стену, ветка, должно быть. Рассыхается или, может быть, наоборот, набухает влагой дерево. Скрипят под ногами мелкие камешки, усыпающие площадку перед домом.

Отчего-то именно этот, последний звук заставил Лусы насторожиться. На ум сразу же пришли рассказы бабушки о заплутавших и вернувшихся. Бабушка любила страшные истории, и по мере того, как слабел ее рассудок, историй становилось все больше. Одна такая история, сочиненная почти наверняка от начала и до конца, врезалась Лусы в память намертво. Именно она и заставила по большому счету согласиться на эту глупую поездку, затеянную Хо Яном. История о двоюродном прадеде Ю Вэе, торговце чаем и лекарствами, который однажды приехал в Цинтай, да тут и сгинул. Бабушка часто рассказывала ее маленькой Лусы – историю о том, как Ю Вэй остановился ночевать в гостеприимном доме старейшины вместе со своими слугами, как слуги пропали один за другим и как сам Ю Вэй вышел ночью на их зов и тоже сгинул. Обычная страшилка, объяснявшая в помутненном бабушкином рассудке, почему не вернулся из поездки дядя, которого она даже ни разу не видела.

Бабушка снова завела об этом разговор совсем недавно, незадолго до того, как отец поместил ее под надежный надзор в хорошую лечебницу. Последний бабушкин взгляд, полный страха пополам с надеждой – у нее почти всегда теперь был такой взгляд, – врезался Лусы в память, и поэтому, наверное, сейчас примерещилось, что это двоюродный прадед ходит под окнами.

Медленно Лусы откинула одеяло, спустила ноги, коснулась кончиками пальцев холодного пола и едва не взвизгнула. Не холодный – ледяной! Нагнувшись, она нашарила под кроватью туфли, натянула их и осторожно, так, чтобы ни одна половица не скрипнула, подошла к окну. Лусы не знала, что думала увидеть. И не сразу поняла, что увидела.

Под окном медленно проходила высокая и тонкая фигура, неся в руках старинный фонарь. Его желтоватого света хватало, чтобы разглядеть, что платье на той фигуре, странной и до жуткого бесполой, красное.

* * *

Спал Чень плохо: ворочался с боку на бок на матрасе, который был то слишком твердым, то слишком мягким, а то вдруг шел комками. Виной всему была, конечно, нечистая совесть. Она же ходила под окнами, похрустывая гравием, и все норовила заглянуть через стекло. Совесть никак не остановило бы то, что комната располагается на втором этаже. Тревожно было. Задолго до рассвета Чень понял, что больше так не может продолжаться. Ночь измотала его. Выбравшись из кровати, он тихо, стараясь не разбудить соседей, дошел до двери и уже там, обернувшись, обнаружил, что в комнате один. Оба его соседа – и Хо Ян, и Джеки – отсутствовали.

В этом не было ничего странного. Закрывали глаза, как и на все прочее, с Хо Яном связанное. Он был слишком богат, чтобы ему перечить. И, как всегда подозревал Чень, слишком уж страшен даже для профессоров. Даже попечительский совет не стал бы с ним связываться. И все же… тревожно было, потому что Цинтай – не то место, где следует бродить чужаку без сопровождения.

Чень усмехнулся своим мыслям. Разве не для того он привез сюда Хо Яна, чтобы тот угодил в неприятности?

Все прочие в доме спали. Коридор полнился их дыханием. Кто-то тихонько постанывал во сне – это походило на тихий, жалобный плач. Чень осторожно прошел к лестнице, спустился, стараясь не производить ни одного лишнего звука, и вышел из дома. Дождя больше не было, но долину заволокло густым вязким туманом. Он надолго оставался здесь, в низине, защищенной горами. Пах сыростью, плесенью и разоренными могилами. Искажал расстояния, менял очертания знакомых предметов, делая их странными и страшными.

Если не присматриваться, замереть, глядя прямо перед собой, то в самом уголке зрения можно было заметить красноватый промельк свадебного наряда. Невеста бродила в тумане.

– Не спится, Чень?

Третий дядя, в отличие от старшего брата, был круглым, точно паровая булочка, и таким же рыхлым и белым. В детстве Чень не придавал этому значения, а теперь задумался, до чего же разными были отец и два его брата. Словно и не братья вовсе. Третий дядя был нервный, суетливый, поминутно вздрагивающий от одних ему слышимых звуков.

Он не стал приносить соболезнования. Третий дядя никогда не умел врать и старался делать это пореже.

– Твоя бабушка недовольна, Чень, – Третий дядя перешел сразу к делу. – Она ждет тебя целый день. Ты должен был сразу же навестить ее.

В памяти Ченя бабушка почти не запечатлелась. Все, что он помнил, – это ее холодный и властный тон. И то, что бабушка ему-ребенку совсем не нравилась. Если и всплывали в памяти какие-то визиты, то очень смутно: душные комнаты, запах благовоний, голос, приказывающий «подвести мальчика ближе». Однажды, довольно давно, Чень подслушал разговор отца и мачехи. Отец назвал бабушку «сумасшедшей ведьмой, которая на все способна». И хотел еще что-то добавить, но Чень выдал себя то ли шорохом, то ли чиханьем, и разговор стих.

Чень в любом случае не собирался встречаться со старухой.

Он раскрыл уже рот, чтобы сказать об этом Третьему дяде, но тут послышались треск дерева и шорох ткани, слишком громкие, чтобы быть реальными. И призрачные шаги. Среди деревьев померещился свет лампы, то затухающий, то разгорающийся, а потом мелькнуло что-то ярко-алое. Третий дядя охнул и вцепился короткими толстыми пальцами в руку Ченя, стиснул ее до боли.

– Она идет!

Чень подавил дрожь. Она всегда ходит по долине, сама эта земля – ее вотчина. К этому привыкаешь, наверное. Во всяком случае, Чень почти не боялся. Холодок, который бежал по спине, можно было игнорировать.

– Она рассердилась, когда твой отец уехал, – сказал Третий дядя, выпуская занемевшую руку Ченя. – Если и ты разозлишь ее, пощады не жди.

– Я приехал, чтобы со всем разобраться, – тихо ответил Чень.

Призрак в алом одеянии прошел мимо.

– Завтра утром приходи в Длинный дом. – Третий дядя сделал шаг назад, смешиваясь с туманом и сумраком. – Мы будем ждать тебя. Не следует тебе сердить бабушку.

«Интересно, – подумал Чень отвлеченно, – а когда это Третий дядя, глупый, трусливый, ненадежный, стал бабушкиной правой рукой? Или это «мы» лишь для красного словца?» Впрочем, дядя скрылся в тумане и как-то удивительно быстро забылся.

Чень выбрал место посуше, сел, вытянув ноги, и прислонился к столбу, поддерживающему навес над крыльцом. Нужно найти способ вызволить из неприятностей Бай Лусы. «И остальных», – добавил Чень, вглядываясь сквозь туман. Померещилось на мгновение укоризненное, даже разгневанное лицо отца. Он не был бы в восторге, узнай он, что Чень задумал.

Нужно найти способ вывести людей из деревни, пока не стало слишком поздно.

* * *

Минувшей ночью, кажется, не одна только Лусы спала плохо. К завтраку все спустились, позевывая, потирая глаза и обмениваясь вялыми ругательствами. Снова появились молчаливые, неприветливые местные жительницы, расставили на длинном столе тарелки и плошки и так же молча удалились, даже не пожелав приятного аппетита. Впрочем, его и не было. Еда выглядела скверно и пахла скверно – тленом и плесенью. Или это Лусы только так казалось после неприятного ночного видения? Она до сих пор не решила, видела ли самого настоящего призрака или же это был сон или, хуже того, видение, порожденное ее безумным разумом.

Общее раздражение прорывалось в резких словах, движениях, отрывистой злой ругани. Мэй Мэй, как поняла Лусы, не отличавшаяся воспитанием или сдержанностью, отшвырнула чайник так, что, прокатившись по столу и едва не ошпарив сидящих, он свалился на пол и разбился на несколько частей.

– Опять никакого кофе?! Ну и дыра!

– Это была твоя идея сюда приехать, – злорадно ответила Джэнис.

– А толку-то? – фыркнула Мэй Мэй и потянулась за вторым чайником. И снова замахнулась, но передумала и наполнила чашку жиденьким, безвкусным отваром. – Эти придурки так и не вернулись? Что я без них буду делать? Ну, попадись они мне! – И Мэй Мэй погрозила кулаком, пятью длинными, крепко сжатыми наманикюренными пальцами с ярко-алым лаком.

– Если я только узнаю, что эти имбецилы завалились к каким-нибудь местным шлюхам!..

– В Цинтай нет шлюх, – сухо заметил Цин Чень. – Старейшина этого не одобряет.

Мэй Мэй фыркнула:

– Можно подумать! Одобряет ваша старейшина там что или нет, не имеет ни малейшего значения. Поверь моему опыту, мальчик, шлюшки есть везде.

Чень поставил оба локтя на стол, устроил на ладонях подбородок и задумчиво оглядел Мэй Мэй. От этого взгляда и от тона, которым он затем заговорил, у Лусы мурашки пробежали по коже.

– Поверьте моему опыту, госпожа Мэй. Если старейшина Цин чего-то не одобряет, это быстро перестает существовать.

Над столом повисла зловещая тишина. Никто и рта раскрыть не посмел, не прозвучали даже обычные циничные комментарии Хо Яна.

Потому что его не было.

Новый холодок пробежал по коже Лусы, забрался внутрь до самых костей и заставил ее содрогнуться. Это напоминало обычные ее приступы, а может, и хуже было. Предчувствие чего-то страшного, чего-то отвратительного.

– Постойте-ка… А где Хо Ян? И А Ли?

– А Ли остался у доктора, – Хон ученически поднял руку, словно собрался отвечать урок. – Доктор Ли сказал, это может быть перелом и братцу стоит отлежаться. Я собирался навестить его после завтрака.

– Хорошо. А где Хо Ян? И Ночь?

Лусы снова оглядела стол. Они не досчитались четырех человек, и это словно бы никого не волновало.

И снова накатило. Померещилось что-то дурное, страшное, от чего тело все покрывается мурашками и волосы встают дыбом. И ночная фигура в тумане, вся красная, бесполая и бесформенная, стала видеться предвестницей несчастий.

– Хо Ян утром ушел, на рассвете, – отозвался Джеки. На лице – привычная кривая усмешка. Он был такой же больной ублюдок, как и Хо Ян. Разве что шуму производил меньше. – Куда – понятия не имею. Да и знал бы… Ты же сама знаешь его, детка. «Сболтнешь кому-нибудь – урою!» – И Джеки расхохотался над собственной несмешной, неуклюжей, уродливой шуткой.

– По бабам, – уверенно кивнула Мэй Мэй.

Едва ли все это могло успокоить. Лусы отодвинула тарелку с недоеденным завтраком – он был безвкусный, она даже сказать не могла, что только что ела, – и поднялась.

– Нужно их поискать. Расспросить местных. Ну? Кто со мной?

Все остались сидеть неподвижно. Лусы вдруг ощутила себя героиней дешевого ужастика, из тех, что плохо написаны и еще хуже сняты. Сейчас она уйдет бродить по деревне в одиночестве и непременно станет жертвой какого-нибудь чудовища или призрака. Или хотя бы маньяка.

Чтобы избавиться от наваждения, Лусы тряхнула головой и решительно шагнула через порог. В лицо ударила стылая морось, клочья тумана запутались в волосах. Это должно было прояснить ее мысли, прогнать все глупые видения. Ничего подобного не произошло. Туман рассеялся не до конца, над долиной висело стылое марево, а еще выше – темный массив гор. За сырой дымкой мерещилось постоянно нечто алое и жуткое.

Цин Чень нагнал ее уже на дорожке, ведущей прочь от храма и странноприимного дома к деревне, лежащей еще ниже в долине. Над туманом видны были только изломанные черепичные крыши. Протянул зонт.

– Возьмите, госпожа Бай. Может пойти дождь.

Лусы кивнула, рассматривая этого странного парня, пытаясь за стеклами очков – фальшивыми, как она окончательно убедилась, – рассмотреть выражение его глаз. Потом посмотрела на пасмурное небо и зонт приняла. В самом деле, может пойти дождь.

– И будь осторожнее, – тихо попросил Цин Чень.

* * *

Сложно было сказать, в чем больше фальши: в угрюмости местных жителей или в их показном старомодном гостеприимстве, которое велит провести гостя в дом, усадить на лучшее место и накормить. Пожалуй, всего было поровну. Ло Фэн шел через деревню, оглядываясь по сторонам, и то и дело ловил на себе враждебные и одновременно заинтересованные взгляды. Невозможно было отделаться от ощущения, что жители Цинтай чего-то ждут.

Из-за отсутствия второго оператора и звуковика съемки были отложены, и Ло Фэн вызвался поискать коллег. Это был хороший предлог, чтобы осмотреться повнимательнее. Прежде всего он хотел подняться и взглянуть на тоннель, оценить, как долго им еще предстоит проторчать в долине. Однако к месту схода селя его не подпустили. Дорогу перегородили полдюжины молодых плечистых парней, вооруженных штыковыми лопатами. Выглядели они так, словно не грязь, сошедшую с гор, разгребали, а могилу копали. И, судя по их мрачным взглядам, могила вполне могла предназначаться Ло Фэну. Он кивнул, развернулся и, сунув руки в карманы, насвистывая модный мотивчик, пошел вниз. Свои подозрения он до поры придержал.

Пока искали в первый день места для съемок, у него уже была возможность изучить деревню, и все же она раскрылась с неожиданной стороны. То и дело выступали из тумана какое-то покосившееся древнее строение или идол. Шен Гуй, как называл его вчера Цин Чень. Отвратительный идол. И интригующий, потому что нигде больше Ло Фэн, исколесивший добрую половину Азии, подобного не видел.

И паренек был тоже интригующий. Он походил на всех прочих местных: замкнутый, молчаливый, неохотно делящийся своими мыслями. А еще больше – благодаря тем ощущениям, которые вызывал. Врал паренек, врал в чем-то большом или малом, опасном или незначительном. За десять лет службы Ло Фэн научился определять это безошибочно. Чужое вранье липло к коже, точно туман.

Он прошел уже половину деревни, когда из тумана и сумрака выступила чайная. Над дверью висела, накренившись, старая, потемневшая от времени и непогоды вывеска с резной надписью, на которой нельзя было уже разобрать ни слова. Последний иероглиф, кажется, «дом». Впрочем, тут Ло Фэн не был уверен, может и «могила»[4]. Выглядела чайная как и все прочие дома в Цинтай – старой, ветхой, будто бы сошедшей с телеэкрана. Сразу и не скажешь, костюмный сериал ты смотришь, документалку о затерянных городах или фильм ужасов. Ло Фэн тряхнул головой, прогоняя глупые мысли, сбрасывая наваждение, и поднялся на крыльцо. Ступени скрипели у него под ногами.

Сев возле распахнутого окна, за которым рос полуоблетевший куст ароматного жасмина, Ло Фэн махнул рукой хозяину. Тот подошел, старый, сухонький, наполнил чашку жиденьким местным чаем и протянул картонку, на которой перечислены были закуски. С местной выпечкой Ло Фэн успел уже познакомиться, и в большинстве своем она была… своеобразной в лучшем случае. Чаще – безвкусной. Исключение составляли разве что печенья из каштановой муки с начинкой. Ло Фэн попросил принести их, подпер голову рукой и стал смотреть в окно.

Старая проверенная тактика сработала: он недолго пробыл один. Ло Фэн умел сидеть и задумчиво осматривать улицу так, что к нему в скором времени кто-нибудь присоединялся. Кто-нибудь словоохотливый, готовый поделиться местными сплетнями. На этот раз – сам хозяин.

Старик принес тарелку с печеньем, присовокупил плошку бобового мармелада и опустился на лавку напротив. Ло Фэн кивнул со всем возможным почтением – старикам это нравится – и пригубил чай. На вкус – точно веник заварили.

– Ну что, молодой человек, не нашлись ваши? – спросил старик после приличествующей паузы, во время которой он делал вид, что зорко осматривает залу. Место вот только выбрал неудачное: обзор загораживали опорные столбы.

Ло Фэн покачал головой.

– Как бы молодые да любопытные не угодили в неприятности, – покачал головой старик. – Наши-то все знают, что да как, а вам, молодым чужакам, свое в голову не вобьешь.

– Что да как? – лениво уточнил Ло Фэн, продолжая потягивать чай. Ни в коем случае нельзя показывать свою заинтересованность.

– Наша молодежь знает, куда ходить не следует, – веско сказал старик.

– И куда же? – Ло Фэн скептически хмыкнул.

– За границы деревни, молодой человек, вот куда, – веско припечатал старик.

Ло Фэну подумалось, что нужно быть местным, чтобы обнаружить эти самые границы. У Цинтай не было стены, рва; деревня расползалась во все стороны, кое-где подступая к самым горам. Вот их вполне можно было считать границами, но горы просто так не перелезешь.

Потом ему вспомнились опутанные выцветшими красными веревками столбы, виденные вчера по дороге в пещеры. Старик может иметь в виду границы в большей степени метафорические, мистические.

Их уже в первый день вдоволь накормили этими байками.

– Невеста соблюдает границы, – подтвердил его мысли старик. – Она не входит за столбы, если ее не позвать.

– Позвать?

Старик кивнул с довольным видом:

– Именно так, юноша. Позвать. По недомыслию привести ее за собой. А бывает и по-другому. Бывают дурные, злые люди, которые приводят Невесту в свой дом, чтобы она…

Старик замолк и принялся озираться беспокойно. Ло Фэн едва заметно поморщился: спектакль выходил так себе.

– Если указать Невесте на человека, она его заберет, – зловеще проговорил старик, понизив голос до шепота, – и никто его больше не увидит среди живых.

* * *

Люди, которым Лусы описывала Ночь, только пожимали плечами и уходили молча. Были они неприветливы и на чужачку смотрели с подозрением. За их угрюмостью мерещилось нечто темное и страшное, и Лусы приходилось то и дело себя одергивать. Примерно час спустя она признала, что Ночи нет нигде – равно как и киношников, о которых Лусы тоже пару раз спрашивала. Как сквозь землю провалились.

Каким образом люди могут пропасть в большом густонаселенном городе, Лусы хорошо себе представляла. Там легко скрыться и еще легче попасть в неприятности. Но деревенька казалась такой маленькой, такой замкнутой. Здесь каждый пришлый человек как на ладони.

Тут невольно вспомнилась алая фигура в ночном тумане, и Лусы одернула себя, приструнила разыгравшееся воображение. Призраков не существует. Это только местная легенда, отголосок какой-то старой и мрачной истории, а может быть, объяснение случающихся в горах исчезновений. Человек может заплутать в пещерах или сорваться со скалы, его могут загрызть дикие звери.

На этой мысли Лусы поежилась и принялась озираться. Она уже спустилась до самой нижней точки долины, миновав большую часть деревни и заливные поля. Здесь стоял зеленоватый туман почти по пояс, и постоянно в нем что-то мерещилось. Тени. Щупальца. На поверку это будут лишь плети, побеги, корни. У страха глаза велики. А из диких зверей тут, должно быть, крысы да зайцы, да и от тех местные жители должны оберегать свои посевы.

Лусы сделала еще шаг вперед, наткнулась на что-то и, теряя равновесие, ухватилась за деревяшку, чтобы не упасть. Она была холодной, осклизлой от постоянной сырости, мертвой. Туман под ее рукой разлетелся клочьями, разомкнулся на мгновение. И крик застыл в горле.

Лусы могла собой гордиться. Она не завизжала, как глупая девчонка или героиня дешевого ужастика. Она лишь поперхнулась криком, загнала его назад в грудь и поспешила отдернуть руку, вытереть ее об одежду. Рука ее только что касалась надгробия.

В этом не было ничего настолько уж страшного или экстраординарного. Должны же жители Цинтай где-то хоронить своих усопших. Но было в этом кладбище что-то неправильное, что-то неестественное. Налетевший ветер сорвал покров тумана, обнажая столбики почти в рост Лусы. На каждом вырезано имя и год. Только одна-единственная дата. На том, которого только что касалась Лусы, было написано «Цин Ман, 2010». Ни месяца, ни числа. Столб выглядел так, словно простоял тут, в тумане, не одно десятилетие. Успел почти сгнить.

Не только эта гниль вызывала ощущение неправильности. Было и общее запустение: никаких подношений, никаких благовоний. Только бесконечные, насколько хватало глаз, надгробия из простых бревен. Они терялись в тумане, сливались с ним. Кладбище было просто огромным. И мертвым, если такое можно сказать о кладбище.

Лусы сглотнула, пытаясь избавиться от вязкого комка в горле, сделала шаг назад и угодила во что-то липкое, склизкое, цепкое – точно гигантская паутина. На этот раз она не сдержала крика. Он был кратким, слабым и в мгновение ока потонул во вновь подступившем тумане. На губах остались горечь и привкус плесени. Лусы принялась отбиваться, рвать паутину, прилагать огромные усилия к тому, чтобы вырваться из ловушки, но все тщетно. Она лишь сильнее запутывалась. Что-то поднималось от земли, стягивая ее ноги, точно прорастающие из сырой темноты корни. Что-то окутывало ее будто погребальным саваном. Туман лез в нос, в рот, не позволяя дышать, не давая позвать на помощь.

– Тише, тише…

Все кончилось так же внезапно, как и началось, стоило только прозвучать ровному, уверенному голосу. Так редко слышимый, он, оказалось, обладал огромной силой. Лусы отпустило. Только сейчас, запоздало, она поняла, что ее снова накрыло. Это очередной приступ, новое доказательство ее безумия. Ничего не было: ни корней, ни паутины. Возможно, и странное кладбище ей только померещилось.

Прижав холодные руки к разгоряченному лицу, Лусы разрыдалась. Безумие охватывало ее намного быстрее, чем это было с матерью и с бабушкой. Должно быть, поколение за поколением болезнь прогрессирует, усиливается. Совсем скоро Лусы окажется в лечебнице. Возможно, в соседней с матерью палате.

– Госпожа Бай… Бай Лусы! – снова ровный голос Цин Ченя вывел ее из ступора.

Стало стыдно. Лусы не любила рыдать на людях. Отец, всегда и во всем строгий, приучил ее в любой ситуации держать лицо. Еще хуже было, что Цин Чень застал ее в не самый лучший момент, во время приступа. Лусы прятала свою проблему от других людей всеми возможными способами. Она даже с Хо Яном сошлась ради этого. И вот – другой стал свидетелем ее безумия. Обнимает ее. Гладит по волосам. Лусы отшатнулась. Цин Чень, не мешкая, выпустил ее и сам сделал шаг назад. Сунул руки в карманы.

Кладбище никуда не делось. Лусы окинула его взглядом – все такое же странное и жуткое – и сглотнула. Она не знала, в самом ли деле это место такое или у нее по-прежнему галлюцинации. Необходимо было знать правду.

– Это…

– Погост духов, – Цин Чень поморщился. Снял очки и протер стекла. Взгляд его, цепкий, окинул ближайшие надгробия. В который раз Лусы убедилась, что очки ему ни к чему. – Не нужно было сюда приходить.

– Погост… духов?

Цин Чень взял Лусы за локоть и настойчиво потянул вверх по склону, прочь от странного кладбища. Несколько минут шли молча, пока не выбрались наконец на пятачок травы, освещенный солнцем. Тут Лусы поняла, что начала согреваться и что до этого ее била крупная дрожь.

Мир снова стал нормальным. Заливные террасы искрятся под солнцем. Левее шелестит листвой густая каштановая роща. Где-то кричит птица. Еще дальше слышна неясная перекличка людей и вроде бы песня.

За спиной – тишина и холод. Лусы запретила себе об этом думать. Но она все же спросила, чтобы не провоцировать свое воображение и новые приступы:

– Как это – погост духов?

– Это связано с легендой о Невесте. – Цин Чень обернулся через плечо, бросил короткий взгляд на туман, почти скрывший надгробия, а потом кивнул вперед: – Идем, госпожа Бай. Тут можно запросто простудиться.

Он шагал широко, и потребовалось некоторое усилие, чтобы его нагнать.

– И как это связано с легендой о Невесте?

Лусы давно убедилась: чем больше фактов она знает, тем меньше всякого ей мерещится. Еще в детстве она разузнала обо всех «домах с привидениями» в округе и нашла объяснение каждой странности. И убедилась, что реальный, материальный мир достаточно опасен сам по себе.

– Так как это связано? – повторила Лусы чуть настойчивее, потому что, кажется, Цин Чень не собирался отвечать.

– Невеста, по преданию, прокляла всю деревню, – неохотно проговорил он, снова оглядываясь через плечо. Они отошли уже достаточно далеко, погост скрылся за изгибом холма и поворотом дороги, но холод его все еще ощущался. – Всех живущих и всех еще не рожденных. Здесь верят, что каждый хотя бы раз в жизни с ней столкнется. Гадалки могут приблизительно определить, когда. К ним приходят за советом. Предупрежден – значит вооружен. Как-то так. Гадалка называет примерный год, и на погосте появляется новый столб.

– С именем и датой? – Лусы кивнула. Это было логично. Странно, даже безумно, но логично. – И что дальше?

Цин Чень поморщился и заговорил еще неохотнее, точно выталкивая каждое слово:

– Если Невеста убивает человека, столб ставят на его могиле. Если он переживет… тогда столб остается как напоминание об этой встрече. Его обвязывают красной ниткой. Считается, больше Невеста человека не потревожит.

– Там и твой столб есть? – прозвучало это почти так же легкомысленно, как Лусы хотелось. Слова почти удалось облечь в шутку, хотя смеяться было, честно говоря, не над чем. В этом стылом, замшелом, плесневелом краю подобное суеверие казалось по-настоящему опасным. Оно не могло не повлиять на жизнь деревни. – Ты с ней уже встречался?

Цин Чень не ответил. Он сделал еще несколько шагов и остановился, сверля взглядом противоположную сторону небольшой площади; за разговором они прошли немалую часть деревни, и теперь впереди возвышалось весьма причудливое строение – длинное, вытянутое непропорционально, с далеко выдающейся вперед галереей. Справа и слева были лавки, сейчас закрытые. На ближайшей Лусы смогла разглядеть наспех написанное объявление: «Ушли откапывать». Площадь была пуста, только перед Длинным домом стояла уже знакомая надменная женщина, не сводя с Лусы недоброго взгляда.

– Мне нужно поговорить со старейшиной, – Цин Чень легонько толкнул Лусы в плечо. – А тебе лучше вернуться. Не стоит в одиночку ходить по деревне. – И он быстро пересек площадь.

Старуха следила за каждым его шагом, и от этого было не по себе. Опять накатило, и в ней почудилось что-то совсем уж темное, враждебное. Лусы моргнула, прогоняя наваждение, и поспешила убраться прочь. Не назад, в странноприимный дом, конечно – нечего там делать, – но, во всяком случае, подальше с глаз этой женщины.

* * *

Чень задержал дыхание и выдохнул, только когда Лусы скрылась в проходе между домами за скобяной лавкой. На бабушку он старался не смотреть.

Она совсем не изменилась за прошедшие годы, осталась все такой же холодной, высокомерной, величественной. Она была не просто старейшиной. Здесь, в долине Цинтай, она была императрицей, даже божеством. Ее слово всегда было законом. И Чень, бегавший столько времени, нарушил не один императорский указ.

Тишина тянулась, тянулась, пока не стала невыносимой. Но нарушать ее первым Чень не собирался. Он молчал, молчала и бабушка, и тишина все сгущалась, делаясь тяжелой, плотной, осязаемой. В глазах темнело от этой тишины.

Наконец Чень не выдержал.

– Старейшина…

Назвать ее «бабушкой» было выше его сил.

– Мальчик, – кивнула старейшина. – За мной.

Сказано это было тоном, которому оказалось нелегко противиться. Ноги сами собой шагнули, снова шагнули, и Чень покорно пошел за бабушкой, точно на привязи. Миновал распахнутые двери, окованные металлом. Прошел под притолокой, на которой были вырезаны оскаленные драконы-хранители. В лицо пахнуло теплом и дымом курильниц. Потребовалось около минуты, чтобы глаза привыкли к полумраку.

– Садись, – приказала старейшина и сама царственно опустилась в кресло. Этот образ незамедлительно всплыл в памяти: так старуха всегда принимала гостей.

Маленький бунт: Чень проигнорировал приказ и прислонился к столбу, скрестив руки на груди. Ему это было позволено. Старейшина кивнула, по губам ее, сухим и тонким, скользнула едва уловимая улыбка.

– Итак, ты вернулся, мальчик.

Все тело его сковало холодом. Под взглядом старухи любой бы заледенел. Челюсть свело, потому что Чень собирался сказать «нет».

– Нет, – он все же смог выплюнуть это слово. – Я… приехал… ненадолго.

Итак, он это сказал, и язык не отсох.

– Не смей грубить старейшине, Чень! – Второй дядя соткался из дыма и больно ударил под ребра.

Любое слово, неугодное бабушке, считалось грубостью.

– Нет, бабушка, – елейным тоном проговорил Чень, покосившись на дядю. – Я уеду, как только дорога будет расчищена.

Старейшина на мгновение смежила веки, и это был дурной знак. Дрожь пробежала по коже. Когда она заговорила голосом глубоким и звучным, дрожь усилилась.

– Ты мой наследник, мальчик. После меня ты займешь место старейшины и будешь обеспечивать безопасность нашей деревни.

Это была уже не простая дрожь. Ченя колотило.

– А… где… – Все имена вылетели из головы. Чень даже не мог вспомнить, как зовут его дядьев. – Что с моими кузенами?

– Ты сын моего первенца, – веско сказала старейшина. – Ты мой наследник. Завтра будет большой ритуал, и ты должен присутствовать при нем.

– Я не буду этим заниматься, – покачал головой Чень, с трудом преодолевая сопротивление воздуха. – Я уеду, старейшина.

Отец вырвался из этого кошмара, и Чень выберется. И его столб на погосте духов будет стоять еще много-много лет.

– Ты самонадеян, мальчик, – спокойно сказала старейшина. Она махнула рукой, и Третий дядя, рыхлый, дебелый, трясущийся, точно рисовое желе, подкатился к ней. Старейшина прошептала что-то ему на ухо, и дядя точно так же укатился. – Расскажи мне о своих друзьях.

Это выглядело как невинная смена темы, но на самом деле старуха искала новые способы удержать Ченя, спеленать по рукам и ногам. Искала, чем его шантажировать, если это поможет.

– Они мне не друзья, – Чень постарался, чтобы голос его звучал ровно, не выдавая страх, клокочущий внутри. – Приятели. Мы учимся в одном университете.

– Вот как? Ты учишься? – старуха улыбнулась неприятно. – И что же ты изучаешь, мальчик?

Создавалось впечатление, что она точно так же позабыла имя Ченя. Впрочем, имена никогда не имели особого значения.

– Медицину.

Тонкие сухие губы растянулись в улыбке. Стало не просто страшно. Чень ощутил настоящий ужас.

– Доктор Ли будет в восторге. Не так ли? – И она посмотрела на Второго дядю. Тот с готовностью закивал. – А эта девушка твоя подруга, мальчик?

– Ба… – Чень осекся. Всплыло в памяти древнее суеверие: не называй имен. Имя дает над человеком власть. – Бабушка, о ком ты?

– Та красивая девушка, с которой ты сейчас прогуливался. – Улыбка стала шире, слаще и страшнее.

– Я едва ее знаю, – соврал Чень, надеясь, что старая ведьма не читает, как он всегда втайне опасался, мысли.

– Очень жаль. Такая красивая девушка. – Старейшина снова взмахнула рукой, и на этот раз к ней подбежал Второй дядя, задев по дороге Ченя плечом. Она поднялась, опираясь на руку сына. – Ты можешь идти, мальчик. Завтра в девять я жду тебя в храме.

Продолжая опираться на руку Второго дяди, хотя ей вовсе и не нужна была помощь, старейшина удалилась. И сразу же словно весь воздух вернулся в залу. Чень с шумом вдохнул. Задышал часто, то и дело закашливаясь от сухого, горького дыма.

Нужно выйти на воздух.