Во внутреннем святилище было тихо. Ощущение толпы, таящейся во мраке, пропало. Безлюдно было. Никого, кроме Ченя, старейшины и Третьего дяди, скромно стоящего в стороне. Поминальные таблички вернули на место, водрузили на стол-алтарь идола Невесты, кое-как подлатав ветхое одеяние. Света было еще меньше – должно быть, чтобы нельзя было разглядеть, какой в действительности ущерб нанесен.

– Вставай, – старейшина указала на подушечку для коленопреклонения, выцветшую и волглую от здешней извечной сырости. – Проси прощения.

Чень опустился на колени. Это никогда не было проблемой. Чень даже не видел в этом особого унижения. Не было ничего зазорного в том, чтобы повиниться. Тем более что от него не ждали искренности. Только нужные слова. Он встал на колени и произнес их, чувствуя, как темнота вокруг сгущается и делается осязаемой. К счастью, старуха не расслышала фальшь или же не придала ей значения. Это, возможно, было совсем не важно. Она подошла и положила тяжелую руку Ченю на плечо.

– Ты еще заплатишь за свои грехи. А теперь вставай. Пойдем.

Чень послушно последовал за старейшиной, решив сейчас делать все, что она прикажет. От его сговорчивости зависела жизнь Бай Лусы. Впрочем, очень скоро он почувствовал тревогу. Они углубились в темные переходы, о которых Чень прежде не имел ни малейшего понятия. Тут пахло мертвечиной. Застарело, как в темных катакомбах, полных могил. Вспомнилось, что в Цинтай никогда не прибегали к кремации, а кладбище, пожалуй, маловато для селения с тысячелетней историей. Неужели все давно усопшие предки здесь, в этих коридорах?

Идти пришлось долго, и чем глубже и дальше они уходили, тем тревожнее становилось. Из звуков остались только прерывистое дыхание (воздуха здесь явно было недостаточно) и стук палки, на которую опиралась старейшина. Иногда все это заглушала пульсация крови в висках. Нужно было успокоиться, но это не позволял сделать недостаток кислорода.

– Мы пришли.

Чень едва не застонал от облегчения.

Комната была невелика, и большую ее часть занимал каменный саркофаг, покрытый незамысловатой диковатой резьбой. Рядом с ним сильно пахло отсыревшими благовониями и еще чем-то неприятно горьким. Крышки у саркофага не было; давно снятая, она стояла у стены.

– Подойди и взгляни. – Старейшина поднялась по ступеням и положила руку на резной бортик. – Это господин Цин, родоначальник нашей семьи.

Чень сглотнул. Захотелось сбежать отсюда как можно дальше, туда, где о Цинтай никто и слыхом не слыхивал. Но выбора у него не было. Медленно – каждый шаг давался с трудом – Чень преодолел три низкие ступени и заглянул в саркофаг. Внутри лежала иссохшая мумия.

На покойнике была красная свадебная одежда, со временем почти потерявшая свой цвет. Рядом с телом лежали меч и бронзовая лампа для благовоний.

– Прикоснись, мальчик. Это твой предок. Ему мы обязаны веками процветания.

– Самый первый атаман разбойников? – уточнил Чень, не удержавшись от сарказма.

Старуха размахнулась и с необыкновенной силой ударила его по лицу. Было больно. Губа снова треснула, и на языке появился привкус крови.

– Думай, что говоришь здесь, мальчишка! На колени! Клянись, что примешь свою участь!

Старуха занесла руку с клюкой, и Чень понял, что следующий удар сломает ему что-нибудь. Он уже отчетливо слышал хруст костей. А еще он слышал страх в голосе старухи. Здесь, в этой комнатке, она подчинялась чьей-то чужой власти. Власти времени, должно быть.

Немного завороженный этим, Чень медленно опустился на колени.

* * *

Свет в конце тоннеля появился самым естественным образом, когда Ло Фэн начал уже понемногу сходить с ума. Ему мерещились шаги за спиной и мелькающее во мраке алое полотнище. Россказни о местном привидении оказались настолько привязчивы, что, казалось, Ло Фэн начал в них верить.

Выбравшись из тоннеля, он сделал глубокий жадный вдох, поражаясь чистоте холодного воздуха. Только оказавшись снаружи, можно было сполна ощутить, как же в долине сыро и насколько тамошний воздух густой, тяжелый и полный запахов влажной земли и плесени.

Выйдя из-под тени скалы на пустой серпантин, Ло Фэн огляделся. В нескольких шагах от него зиял обрыв, от которого защищал только низкий заборчик, за которым все тонуло в зеленоватом тумане. Справа в рассветных сумерках проступали неяркие огни витрины. Ло Фэн подошел, изучая грязные стекла, прикованный цепью к стене холодильник и невесть откуда принесенную то ли деревянную, а то ли вовсе бумажную статую бодхисатвы. Это было весьма фантасмагорическое зрелище. «Магазин дядюшки Яо» – значилось на немного перекошенной вывеске. Лаконично.

Надеясь воспользоваться телефоном из магазина, Ло Фэн подошел и подергал дверь. Заперто. Время работы нигде указано не было. Ло Фэн такое встречал в маленьких деревенских лавочках, хозяева которых обычно живут там же, где торгуют.

Ло Фэн постучал. Сперва легко, затем чуть громче и наконец забарабанил в дверь кулаками. Стекло задребезжало. Грохот стоял такой, что мог бы перебудить всю округу, не будь здесь так безлюдно. Наконец спустя минут пять внутри загорелся свет, и дверь открылась. В проем высунулась седая всклокоченная голова, сощурились маленькие подслеповатые глазки.

– Чего вам, юноша?

– Есть у вас телефон? У моего сотового нет сигнала.

Хозяин лавочки смерил Ло Фэна неприятным взглядом и кивнул:

– Да, такое бывает здесь часто. Заходите. Телефон вон, на стене.

Хозяин – сухонький, неопределенного возраста мужичок, может совсем старик, а может, еще вполне молодой пропойца – зашаркал вглубь магазина. Минутой спустя загорелись, гудя натужно, лампы под потолком. Ло Фэн подошел к телефону.

Аппарат был старый, потертый, пахнущий паленой пластмассой и медью. Кнопки нажимались с трудом, и номер удалось набрать не с первого раза. В трубке слышалось постоянное гудение и треск. Наконец соединение прошло, и тут Ло Фэну повезло: трубку снял сам капитан.

– Шеф! – обрадовался Ло Фэн. – У меня есть доказательства!

Шеф заворчал неразборчиво, впрочем и так можно было безошибочно сказать, о чем он: ругает своего излишне рьяного и упертого подчиненного.

– Я был в Цинтай, шеф, и своими глазами видел…

– Фэн! Сколько раз я тебе говорил не лезть в такие дела? Не создавай проблем! – оборвал его капитан.

– Шеф! Я собственными глазами видел покойных. Это убийства, а не несчастные случаи. И уж никак не чьи-то глупые фантазии. И…

Его, стену, телефонный аппарат накрыла тень. Фэн едва успел уклониться, роняя трубку, и удар деревянного молотка оставил вмятину на обоях. Лавочник снова занес свое оружие, вынуждая отскочить в сторону, роняя груды коробок. «Вот черт!» – промелькнуло в голове. Следовало догадаться, что этот человек заодно с жителями Цинтай. Его процветание, а то и вся его жизнь зависели от деревни.

Старик снова ударил, снова занес для удара молоток. От одного удара Ло Фэн увернулся, а второй пришелся на плечо. В первое мгновение боль была адской, и он, казалось ко всему привыкший, не смог сдержать крик. Что-то хрустнуло. Но Ло Фэн нашел в себе силы собраться и увернуться от третьего замаха. Молоток со свистом рассек воздух у Фэна перед носом. Еще замах. Ло Фэн снова отскочил, налетел на прилавок – теперь, кажется, что-то хрустнуло в пояснице. На пол с грохотом посыпались консервные банки.

Все смешалось: шум, движение, мигание и треск ламп под потолком. Новый удар пришелся вскользь по голове, выше виска по счастью, но в глазах потемнело, помутилось, и на какой-то срок он был совершенно дезориентирован. Едва что-либо соображая, Ло Фэн выбрался кое-как из магазина и побежал, слепо надеясь наткнуться на людей. Дорога была безлюдна и вилась вокруг гор опасным серпантином.

* * *

Нужно было вырваться и бежать под защиту, пусть и эфемерную, странноприимного дома, но мужчина, долговязый и щуплый, был неожиданно сильным и держал Лусы за локоть до того крепко, что, казалось, вот-вот должны были хрустнуть кости. И поспевать за ним оказалось непросто. Очень скоро Лусы начала задыхаться и предприняла уже не первую попытку высвободиться.

– Погодите! Да погодите же!

Мужчина остановился так резко, что следующие пять или шесть шагов Лусы сделала по инерции.

– Выслушай мой совет, девочка. Старейшина не любит ждать. И дерзость она тоже не любит.

На это так и тянуло ляпнуть: «И что?» – но благоразумие взяло верх. Здесь, в крошечном, замкнутом, огражденном горами мирке, старейшина была императрицей У[6]. У нее были все права и возможности, чтобы карать и миловать. Сказанное ей поперек слово дорого могло обойтись.

– Что вашей старейшине нужно от меня? – спросила Лусы, высвободив наконец руку.

– Этого я не знаю, девушка. Это не мое дело, – покачал головой мужчина. – Следуй за мной.

Путь их снова лежал в центр деревни, к приземистому, уродливому длинному строению, из-за которого вся улица пропахла камфорой и сладкими храмовыми благовониями. Когда дверь открылась, изнутри вырвалось облако ароматного дыма.

Провожатый подтолкнул Лусы в спину, вызывая целую россыпь неприятных, колючих каких-то мурашек, и дверь захлопнулась за ней. Удар потревожил застоявшийся воздух, всколыхнув дымы, которые взвились змеями.

– Подойди, – приказал голос из сумрака.

Он вызвал новые мурашки. Лусы поймала себя на мысли, что не может не подчиниться этому голосу, и это пугает особенно сильно. Она сделала несколько шагов в осязаемо-плотном дыму, из-за которого свербело в носу и постоянно хотелось чихать.

– Сядь.

Лусы села.

Она ощущала на себе недобрый, изучающий взгляд, от которого бежали новые мурашки. Уже не первый раз Лусы сталкивалась со старейшиной, но только сейчас наконец сполна оценила предупреждение Цин Ченя.

– Между нами возникло недопонимание, не так ли?

– Никакого недопонимания, – замотала головой Лусы. Показалось, что стоит только не угодить старухе, и непременно произойдет что-то дурное.

– Я понимаю, что вы, городские, напуганы нашей историей. Мы ведь живем с демоном не первую сотню лет и привыкли иметь с ним дело. Чаю?

Любезность в голосе старейшины была остра, как бритва. Слева подбежала девушка лет шестнадцати-семнадцати. Ее шелковый костюм и уложенные вокруг головы косы усиливали ощущение сюрреалистичности происходящего. Лусы в который раз себя ощутила в сердце какого-то исторического сериала, и это было почему-то страшнее, чем весь мерещившийся до этой поры ужастик. И чашка на подносе стояла яшмовая, налитая до половины бледно-желто-зеленым напитком. Над ней вился дымок.

– Это хороший чай, – проговорила старейшина. – Его сотни лет выращивают в Цинтай. Когда-то мы поставляли его к императорскому двору.

Чашка была скользкой и почти горячей, и Лусы едва не уронила ее. Отдернула руку сперва, но после под испытующим взглядом все же взяла. Девушка-прислужница молча растворилась в дыму. Как привидение.

– В прежние времена мы жили торговлей. Тихо и мирно. Изолированно. Ты ведь понимаешь, дитя, плюсы изоляции?

– Так можно пережить любую смуту во внешнем мире.

– Верно, – кивнула старейшина. – И так и было, пока в деревне не появилась Она. Почему ты не пьешь?

Лусы вздрогнула и послушно поднесла чашку к губам. Но не успела попробовать чай, а во рту уже появилась ядовитая горечь. Не нужно это пить, поняла Лусы. Ни при каких обстоятельствах. Она не знала, откуда эта мысль возникла, но уверенность была так сильна, что рука дрогнула, и несколько капель чая попали на кожу. Почудилось, что они обжигают. Ерунда, конечно, но желание пробовать чай совсем прошло. Стоило старейшине отвести взгляд на мгновение, и Лусы выплеснула чай на пол и сделала вид, что пьет. Старейшина сощурилась с подозрением, но продолжила невозмутимо:

– Все закончилось, когда пришла Она.

Это было даже немного забавно. Лусы впервые слышала, чтобы кто-то столь отчетливо произносил Она как имя.

– Она просила убежища, преследуемая, гонимая, и мой предок, господин Цин, дал ей кров, – продолжила старейшина нараспев. – Он и представить не мог, что перед ним не несчастная беглянка, а злобная ведьма.

По комнате пронесся сквозняк, всколыхнув дым, точно штору. Почудились шаги, осторожные, призрачные. Кто-то прошел за спиной, заставив волоски на коже встать дыбом.

– Сперва все было спокойно, обыкновенно. Мой предок укрыл гостью в своем доме, предоставил ей кров и стол. Полюбил ее. И поначалу казалось, Она полюбила его в ответ. Но это было не так, и вскоре Она потребовала крови.

Красная тень мелькнула в уголке глаза. Она. Прошла мимо, неодобрительно покачивая головой, и замерла вне поля зрения, там, где Лусы не могла ее увидеть, но ощущала отчетливо.

– Мой предок дал Ей собственную кровь, но этого было мало. Она хотела настоящую жертву. Почему ты не пьешь чай?

– А почему вы врете? – спросила Лусы.

* * *

Старуха ушла, оставив его в комнате одного. Наверное, следовало порадоваться, что она не унесла лампу. Чень попытался представить, каково это – оказаться в полной темноте в этой тесной комнате наедине с древним мертвецом, но ровным счетом ничего не почувствовал. Не было ни трепета, ни страха. Разве что легкая досада, но бледная какая-то, ненастоящая.

Старуха велела провести здесь два часа, размышляя о своем предназначении. Чень всегда подозревал, что родные его – сектанты. Посмотрел однажды в Сети передачу о вырвавшихся из-под влияния секты и с немалым напряжением и страхом узнал в них своего отца. Те же повадки, те же взгляды были у него. И то же ожидание страха.

Чень присел на сырой пол, спиной прислонившись к холодному саркофагу, и вновь не ощутил ни малейшего трепета. Разве что самую тень любопытства. Кто в действительности был этот человек, лежавший в гробу? В самом ли деле он, как утверждала бабушка, был первым в семье Цин, кто столкнулся с Невестой, или же это тело оставшегося навсегда безымянным несчастного, которого запихнули в гроб ради эффекта устрашения? Ответа на это не было, и Чень, как ему было велено, попытался думать о своем предназначении.

Это оказалось нелегко, и не только из-за изначальной абсурдности ситуации. Затылком Чень ощущал ледяной камень, а в носу свербело от запаха плесени.

Потом он заметил, что свет лампы понемногу начинает тускнеть. К запаху плесени примешался новый, характерный и резкий: прогорклое масло. Отогнув рукав, Чень посмотрел на часы. Прошло не больше десяти минут. Старуха велела ему провести здесь два часа…

Становилось все холоднее. В первые минуты это не ощущалось так явно, но постепенно сырость и холод пробрались под одежду. Чень поднялся, чтобы размяться немного. Изо рта его при каждом выдохе вырывалось облачко пара.

Он сделал несколько нехитрых упражнений, которые помнил еще со школы, размял сведенные судорогой мышцы и снова сел. Посидел с минуту. Опять поднялся, морщась от внезапной боли в суставах. Прошелся по комнате.

Она была совсем крошечной, всего в несколько шагов, и большую часть занимал саркофаг. Лампа понемногу тускнела, и он казался все больше и больше, пока не превратился в нечто огромное. Пока не заполнил все пространство.

Чень подошел ближе, разом перемахнул ступени и заглянул в гроб. Свет почти затух, и внутри саркофага лежала густая черная тень, плотная и, казалось, почти осязаемая. Чень нагнулся, взял лампу и посветил себе. Мумия как мумия, и нет ни малейшего повода для тревоги. Не то чтобы он много мумий видел в своей жизни. Это первая, во всяком случае вблизи. Те, что лежат в музее за стеклом, не считаются.

Мумия была сухая и… мертвая. Продубленная темная кожа обтянула череп. Видно было, что у мужчины широкие резкие скулы и крупный, но тонкий нос с горбинкой. Чень попытался углядеть хоть какое-то семейное сходство, но не смог.

Невесть откуда взявшийся порыв ветра всколыхнул пламя. Чень от неожиданности дернулся, и остатки масла выплеснулись на его пальцы. Чень вскрикнул от боли и выронил лампу.

Комната погрузилась в темноту.

В первое мгновение накатила паника. Чень, совершенно равнодушный ко всем этим детским страхам, вдруг понял, что боится темноты. Это не тревога, не дискомфорт, а самый настоящий ужас, мешающий мыслить здраво. Оставивший его наедине с покойником в кромешном мраке.

Чень нащупал край саркофага и стиснул его обеими руками, позабыв про боль. Сделал глубокий вдох и тотчас же пожалел об этом: в рот набилась горькая влажная пыль.

А потом он ощутил прикосновение к плечу горячей руки. Дыхание возле уха. Шепот. Не расслышал, а именно ощутил, как теплый воздух касается кожи. И снова ничего. Просто почудилось.

А потом что-то шевельнулось в темноте. Воображение послушно дорисовало, как мумия садится, медленно, с трудом, шелестя высохшей кожей и выцветшим платьем; как костлявые руки вцепляются в борта саркофага и все тщедушное тело напрягается, чтобы подняться. Завороженный этой воображаемой сценой, Чень при первом же шорохе отшатнулся, оступился и упал назад.

* * *

Взгляд Сяо Ман был устремлен в потолок. На губах играла мягкая, задумчивая улыбка. А Ли, подперев голову, смотрел на нее и не мог с собственного лица согнать улыбку. Потом он спохватился:

– Твой муж?!

– Он не вернется до обеда, – покачала головой Сяо Ман. – Пошел в горы за травами.

А Ли облегченно выдохнул. Потом спросил:

– Ты уедешь со мной?

Улыбка Сяо Ман стала иной, полной насмешки, почти обидной.

– Куда?

– В Сиань. А оттуда – куда захочешь.

Улыбка вновь стала нежной и лишь самую малость снисходительной.

– А Ли, ты студент. И как бы ни было заманчиво твое предложение…

– Тебе просто страшно! – запальчиво воскликнул А Ли.

– Страшно, – согласилась Сяо Ман. – Если ты меня бросишь там, за пределами мира, который я знаю, что я буду делать? Я едва закончила школу. Мне там останется только собой торговать.

А Ли покраснел:

– Я никогда не позволю…

– Так все говорят, – Сяо Ман поцеловала его в уголок рта и поднялась. Быстро поправила одежду и принялась переплетать косы. – Думаешь, ты первый, кто обещает мне золотые горы?

Гнев вскипел. А Ли подскочил на постели, не обращая внимания на боль.

– Кто-то был у тебя раньше?!

– А Ли, я замужем, – со смехом напомнила Сяо Ман, но, видя его обиду и гнев, смягчилась, подошла и обняла его. – Никого у меня нет и не было. За мной ухаживал один пришлый. Обещал забрать с собой в Пекин. А когда я отвела его на место, которое он искал, тот человек меня бросил.

А Ли неуклюже слез с постели, кутаясь в простыню, и доковылял до Сяо Ман. Обнял ее.

– Я так не сделаю.

Сяо Ман запрокинула голову. В глазах ее, по-детски наивных, светилась надежда.

– Правда?

– Правда, – кивнул А Ли и поцеловал ее в лоб.

На мгновение Сяо Ман оживилась, но вновь поскучнела.

– Я не смогу. Муж не отпустит меня.

А Ли сжал ее холодные руки.

– Мы сбежим.

– Куда? Как? – беспомощно пробормотала Сяо Ман, и А Ли понял, что она уже готова сдаться, надо только быть немного убедительнее.

– Нам нужно покинуть деревню незаметно, а дальше мы разберемся.

– Тоннель перекрыт, – замотала головой Сяо Ман. – Он старый, очень старый, и плохо укреплен, его нескоро удастся расчистить.

– Но ведь есть и другие пути, верно?

Сяо Ман нахмурилась:

– Есть, но… придется идти в гору, а с твоей ногой…

А Ли стиснул ее в объятьях:

– Не волнуйся! Мы пойдем осторожно. Моя нога уже почти зажила. Если мы выйдем немедленно, то к возвращению твоего мужа будем уже далеко.

Сяо Ман все еще колебалась, но видно было, что она почти готова сдаться. Пальцы ее мяли простынь, в которую кутался А Ли. А потом она шагнула назад.

– Нам нужно будет торопиться. И быть осторожными. Муж хорошо знает горы и быстро нас нагонит, если мы не будем осмотрительными.

Широко улыбнувшись, А Ли привлек ее в объятья и крепко поцеловал.

Собирались они быстро. Сяо Ман оказалась бывалой походницей, у нее был наготове рюкзак, сухой паек и фляги с водой.

– Иногда приходится собирать травы целый день, и мы ночуем в лесу, – пояснила она.

А Ли вновь поцеловал женщину и пообещал:

– Тебе не придется больше нигде бродить по ночам.

Сяо Ман улыбнулась.

На сборы ушло не больше получаса, и вскоре они вышли. Уже рассвело, но стоял такой густой туман, что, протянув руку, нельзя было разглядеть собственные пальцы. Сяо Ман зажгла фонарь и сжала ладонь А Ли.

– Иди за мной. Когда поднимемся выше, туман рассеется.

Ее рука была живой и горячей в этом бесконечном море стылого волглого тумана. Идя вперед осторожно, едва различая очертания деревьев и кустарников, А Ли размышлял об их будущей жизни. Ничто не отвлекало от этого.

Они доберутся до Сианя, а оттуда… оттуда можно будет перебраться в Пекин. А Ли не дурак и работать умеет. Образование он закончит параллельно с этим. Конечно, будут трудности с документами. У Сяо Ман нет паспорта. Но зато и брак ее не может считаться действительным.

Что-то мелькнуло в тумане, отвлекая от размышлений.

– Сяо Ман, – позвал А Ли. – Тут кто-то есть.

– Тебе показалось.

Да, наверное. Вопреки всему, туман становился только гуще. Очертания деревьев смазывались, и теперь казалось, что они повсюду и, протянув руку, можно тронуть гладкие мертвые стволы. Почему-то такими они и мнились – мертвыми, скользкими, белыми. Возможно, с налетом плесени.

– Сяо Ман! – позвал А Ли, чувствуя, как ее теплая ладонь выскальзывает из его пальцев. – Ся-Сяо Ман!

– Мы почти дошли, – донесся до него голос, приглушенный туманом. – Мы почти на месте.

А Ли попытался идти на этот голос, но понял, что он доносится отовсюду. Туман искажал все расстояния и путал направления, морочил. Накатил страх. Никогда прежде А Ли об этом не думал, но теперь он боялся заплутать в тумане, потеряться в нем навсегда.

– Сяо Ман! Сяо Ман!

От паники, поднявшейся откуда-то изнутри, возникшей на первобытном уровне, голос его стал тонким и ломким. И так позорно дрожал. Нога подломилась, боль прострелила ее от стопы до бедра, и новый крик вышел громким и полным отчаяния:

– СЯО МААААААН!

– Всё, всё… – прошелестел туман совсем рядом. – Мы уже пришли.

А Ли завертел головой, но кругом был только туман, ставший еще плотнее и гуще.

– Сяо Ман, – тихо позвал он, внезапно испугавшись, и сам не зная чего. – Ся-Сяо Ман…

Что-то теплое и непостижимым образом сухое в этом мертвом сыром тумане коснулось его щеки. А Ли попытался отклониться, чувствуя в этом прикосновении нечто враждебное.

– Он здесь, – сказала Сяо Ман. – Он твой. Возьми его вместо меня.

А Ли резко обернулся, и перед глазами его всколыхнулось ярко-алое полотнище.

* * *

– Вру? – Положив сухие, обтянутые тонкой бледной кожей руки на резные подлокотники, старейшина сжала пальцы так сильно, что показалось, они вот-вот пойдут трещинами.

Впервые за все время Лусы по-настоящему испугалась. Все, что она испытывала прежде, было лишь бледной тенью этого страха. Старейшина была жуткой, неконтролируемо опасной. Захотелось бежать, но Лусы понимала, что так запросто ее никто не отпустит. А еще она понимала, что историю эту ей старуха рассказывает неспроста.

– Ты смеешь говорить, что я вру, девчонка?!

– Я… просто… я… – Лусы быстро облизнула губы. – Я только говорю, что эта легенда – выдумка. Я не верю в призраков и чудовищ.

Лицо старейшины понемногу разгладилось, и она улыбнулась снисходительно.

– Это неверие свойственно молодым людям. Они наивно полагают, что все на свете уже познали.

– Дело в том, что легенды никогда не бывают правдивы.

– Но и не лгут никогда. – Лусы вдруг обнаружила, что не может вынести взгляд этой женщины. – Следуй за мной.

Сопротивляться уверенному ровному тону оказалось невозможно. Старейшина приказала, и Лусы поднялась и пошла за ней покорно. Мелькнула мысль, что нужно сопротивляться, но почти сразу пропала. Наверное, это и зовут харизмой.

Старейшина уверенно шла вперед, а у Лусы глаза слезились из-за дыма, и то и дело она натыкалась на предметы: приоткрытая дверь, мебель, цветочный горшок.

– Поаккуратнее, девочка, – бросила старейшина. – Этой сосне в три раза больше лет, чем тебе.

– Извините, – пробормотала Лусы.

– Нам вниз.

Только теперь, очнувшись, Лусы воспротивилась. Из пролома в полу тянуло холодом и особенно сильным и неприятным запахом храмовых благовоний.

– Нет! – Лусы прижалась к стене, глядя на люк и торчащую из него лестницу.

– Ты должна кое-что увидеть, девочка, – старейшина протянула руку.

На ногтях у нее был маникюр, и это удивительно плохо сочеталось с образом престарелой солидной сельской леди.

– Я ухожу! Вы не заставите меня…

Холодные сухие пальцы стиснули запястье Лусы. Старейшина дернула ее к себе, проявляя силу, которую сложно было ожидать от женщины ее возраста.

– Идем, девочка. Ты не думала, что тебе суждено было здесь оказаться?

– Нет!

Однако сопротивление оказалось совершенно бесполезно: старуха буквально втащила ее в люк и поволокла по коридору. Под ногами хлюпала вода, быстро промочившая ботинки. Аромат благовоний, все более назойливый и тяжелый, мешался с запахом плесени. Странный паралич сковал здесь тело и волю, и вскоре уже Лусы шла покорно, не сопротивляясь. Пока они не добрались до обширного помещения.

– Взгляни, – старейшина дернула Лусы за руку, а после толкнула в спину, вынуждая шагнуть вперед. – Это подлинное одеяние Невесты.

Одеяние – несколько слоев ветхой выцветшей ткани – было надето на примитивного деревянного идола. Его покрывали пятна плесени, и пахло оно отвратительно. Никакие благовония не могли перебить горький запах гнилой ткани.

– Веришь ты или нет, дитя, совершенно неважно, потому что в этой реликвии есть несомненная сила. Ты ее почувствуешь, как только прикоснешься.

Лусы спрятала руки за спину, борясь с нарастающей паникой. Нужно было развернуться и бежать, но ноги точно приросли к полу. Старейшина подошла сзади, стиснула плечи Лусы и подтолкнула ее вперед, вынуждая подойти ближе. Еще ближе. Почти вплотную. Запах плесени стал невыносим.

Накрыло. Глаза заволокло жуткой пеленой, тускло-красной, и померещилось, будто темное задымленное помещение полно народа. Все они толпятся кругом и тянут к Лусы свои призрачные руки, и прикосновения их реальнее и ощутимее, чем руки старейшины, лежащие на плечах. Идол в красном одеянии шевельнулся, и почудилась зловещая улыбка под тонким полотнищем. Старая ведьма надавила Лусы на спину, заставляя шагнуть вперед. Заплясали поминальные таблички на столе. Их было много, очень много, и появилось странное ощущение, будто Лусы стоит перед целой толпой.

– Еще один шаг… – прошептал призрачный голос у ее уха. – Маленький шажок.

Прыжок в безумие. Повернув голову, Лусы посмотрела на трепещущую в дыму массу, на тусклые лица. Концентрированное безумие.

Нет, это было еще ничего. Это были еще цветочки. Безумие, настоящее безумие началось, когда все эти тени вдруг метнулись к Лусы, обступили ее и забормотали: «Помоги или убирайся! Помоги или убирайся! Помоги или…» Лусы дернулась, вырвалась из рук старейшины, из хватки воображаемых теней и, тяжело дыша, привалилась к стене.

– Нет! Нет! Оставьте меня в покое!

Таблички с грохотом посыпались на пол. Лусы зажмурилась, чувствуя, как текут по щекам злые слезы. Прикусила губу.

– Избавься от нее, – холодно приказала старейшина. – И приведи ко мне мальчишку.

* * *

– Чень! Чень! Парень!

Голос донесся как сквозь вату. Чень сел, часто моргая. Свет, вроде бы и не очень яркий, бил в глаза после кромешной темноты. Когда глаза привыкли немного, Чень огляделся и понял, что находится все в той же комнатушке, но саркофаг теперь закрыт крышкой.

– Старейшина хочет тебя видеть.

Чень поднялся, морщась от боли в затекшем теле, и отряхнул с одежды влажную пыль. Снова посмотрел на саркофаг.

– Ну и к чему это было? Испытание моей смелости? Я все-таки на медицинском учусь, я не боюсь мертвецов.

– Не говори ерунды, – пробормотал Второй дядя, оглядываясь на гроб, словно опасался, что покойник сейчас выскочит, заслышав эти слова. – Тебя представили предкам. Раз ты жив, значит предки приняли тебя как наследника рода Цин.

Чень сунул руки в карманы и с немалым сомнением оглядел Второго дядю с ног до головы.

– Скажи, дядя… ты действительно в это веришь? В чудовище, в призрака, во всю эту несусветную ерунду?

Второй дядя усмехнулся криво:

– Ты в это веришь, мальчик. А иначе ты бы сюда не приехал, верно?

Чень сглотнул. Дядя стоял, улыбаясь, и рассматривал его. Улыбка становилась все шире, все паскуднее. Дядя словно видел его насквозь.

– Она забрала твой подарок, – Второй дядя положил тяжелую руку на плечо Ченя. Улыбка стала еще шире и еще омерзительнее. – Но ты и раньше мог не волноваться. Она бы никогда не тронула наследника. А теперь хватит тратить попусту время. Идем.

Чень повиновался. Спорить со Вторым дядей оказалось неожиданно жутко. Его тон не предвещал ничего хорошего, и что-то крылось за его мертвенной улыбкой.

Потом Чень подумал, что все дело в том, что он жив, а собственные дети Второго дяди умерли. Из-за такой трагедии немудрено возненавидеть своего племянника. Удивительно остро Чень осознал, что находится наедине с по-настоящему опасным человеком, в темноте, под землей, в очень тесном, замкнутом пространстве. Чень сроду не страдал от клаустрофобии, но теперь сполна ощутил ее. И панику. И безысходность.

– Идем. – Второй дядя развернулся, и плотная хлопковая ткань хлестнула его по ногам. – Ты заставляешь старейшину ждать.

Старуха сидела в святилище возле алтаря, сложив руки на коленях. Взгляд ее был опущен, глаза полузакрыты, а губы шевелились. Молилась она о душах усопших или возносила хвалу своей «Богине»? В любом случае старуха была безумна. Да и Чень тоже.

– Что ты видел, мальчик? – спросила старейшина, не оборачиваясь.

– Видел?

– Она дарует видения и показывает истину. Раз ты задаешь вопросы, значит, она не сочла тебя достойным. Пока. Ты себя еще покажешь.

– С меня достаточно. Я сделал, что ты хотела. Теперь ты исполнишь свою часть сделки?

Второй дядя отвесил Ченю звонкий подзатыльник. В голове загудело.

– Думай, что и кому ты говоришь, мальчишка!

– Оставь его, – снисходительно проговорила старейшина. – Мальчику нужно время, чтобы привыкнуть. Я отправлю машину, она вывезет твоих друзей. И закончим на этом. У тебя есть еще один день. Завтра ты приступишь к обязанностям наследника. Третий введет тебя в курс дела. Я хочу, чтобы ты взял уже на себя ответственность.

– Хорошо, как скажешь, – пробормотал Чень, предпочитая не давать лживого согласия и пустых обещаний, исполнять которые он не собирался. – Поговорим об этом позже.

Он развернулся и пошел прочь от святилища. Вскоре его нагнал Второй дядя, до странного растерянный.

– Ты в самом деле ничего не видел?

– Было темно.

– Она гневается на нас. Последняя, у кого были видения, – старейшина. Она не пожелала являться ни твоему отцу, ни тебе.

Чень остановился и посмотрел на Второго дядю.

– Отец тоже проходил это дурацкое посвящение?

– Да, почти накануне того дня, когда сбежал.

– Я полностью разделяю это его решение, – кивнул Чень. – Мне вовсе не хочется во всем этом участвовать.

– Не усугубляй свое положение! – разозлился Второй дядя, и Чень в который раз подумал, что испуг его чрезмерен. То ли наигран, а то ли проистекает из какого-то затаенного безумия. Чень этому не слишком бы удивился. Их семейство никак нельзя было назвать нормальным.

– Давай завтра поговорим. – Чень снова развернулся и прибавил шагу, желая как можно скорее убраться подальше от Длинного дома и увидеть Бай Лусы. Старухе он не доверял.

Несмотря на то что времени было уже довольно много, туман так и не рассеялся, а только прижался к земле и то и дело седыми клубами вырывался из распадков. Был самый разгар лета, а пахло осенью. К моменту, когда Чень добрался до странноприимного дома, начал накрапывать мелкий дождик. Чень быстро взбежал по ступеням, укрылся от мороси под козырьком и постучал.

Стучать пришлось долго, прежде чем дверь приоткрылась и в нее высунулась мрачная Джэнис.

– Чего тебе?

– Мне нужно поговорить с Бай Лусы.

Джэнис смерила его холодным взглядом:

– Ее нет.

Чень сглотнул:

– Где она?

– Тебе виднее. Она ушла с кем-то из твоих родственников.

Выругавшись, Чень развернулся и бросился назад, к Длинному дому.