Вызов в Петербург пришёл в начале февраля тысяча девятьсот второго года.

К этому времени я в Хабаровске прожил уже почти два года, и это были — такие два года, каких я в моей советской жизни не переживал. Я в них — построил округ, спас Благовещенск, прошёл Маньчжурию, пережил безобразовскую провокацию, обзавёлся кругом людей, которые мне верили лично. Я к январю девятьсот второго чувствовал себя в Хабаровске — у себя. Не в маске, не в гостях. У себя.

И тут — вызов.

«Многоуважаемый Николай Иванович. По высочайшему повелению Государя Императора прошу Вас прибыть в Санкт-Петербург не позднее середины марта сего года для доклада о положении вверенного Вам округа и для участия в особом совещании по делам Дальнего Востока. Срок Вашего пребывания в столице — по обыкновенному порядку — до полутора месяцев. На время Вашего отсутствия временным исполнением обязанностей возложить на генерал-лейтенанта Селиванова. С искренним уважением, А. Куропаткин».

Я к этому письму был в общих чертах готов — Куропаткин ещё в декабре намекнул через частное письмо, что меня могут вызвать. Но конкретный срок и формулировка — пришли только сейчас.

Я положил письмо на стол и вызвал Соломина.

— Аркадий Васильевич. Я еду в Петербург. На полтора месяца. С первого марта — в дороге, к середине марта — в столице. Вы — остаётесь как обыкновенно. Селиванов — формально исполняет обязанности.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— И — голубчик. Если в моё отсутствие — кто-то из господ, к нам обыкновенно недружественных, попытается через канцелярию что-нибудь прозондировать или передать — Вы знаете, как.

— Знаю, ваше высокопревосходительство.

Соломин кивнул, ушёл. Я остался в кабинете.

Подумал. Поездка в Петербург — была не просто служебная. Это был — мой первый личный выход на ту арену, где сидели и решали все. Куропаткин, Витте, Безобразов, Алексеев, государь. Я их всех — пока знал только по бумагам и по почерку. Сейчас — увижу лично. Поговорю. И, что важнее, — они меня увидят. Не как «генерал-губернатора, который написал письмо», а как живого человека.

Это — было серьёзно. От этого — зависело будущее моей нынешней работы — и, через неё, — будущее того, что я задумал на десять лет вперёд.

Я взял лист бумаги. Стал писать — список того, кому в Петербурге надо нанести визит, и в каком порядке. Сначала — формальные визиты по службе: Куропаткин, начальник Главного штаба, командующий Гвардейским корпусом (как обыкновенно положено генералу от инфантерии в отпуске). Потом — частные визиты по личной важности: Витте — обязательно, лично, не через приёмную. Безобразов — нет, ни в коем случае. С Алексеевым — посмотрим, по обстановке. И — главное — государь.

С государем я хотел — поговорить не служебно, а если получится — частно. У него такой разговор был — не редкость, для близких генерал-губернаторов. Я через Куропаткина об этом — попрошу.

Под конец списка я приписал — отдельно, без имени:

«Найти своих людей. Социал-демократов. Не разоблачаясь. Через Воронина — узнать имена. Через Кречетова — связи. Тонко, без огласки».

Это было — то, что я не мог делать в Хабаровске. В Хабаровске я — приамурский генерал-губернатор, на виду. В Петербурге я — частное лицо в отпуске, прибывшее на доклад. У меня там — есть две недели простой жизни, в которых я могу — без подозрений — сходить в гости, поужинать у частного человека, попасть на собрание, поговорить с тем, кто мне будет интересен. Это — окно, которое я не могу позволить себе закрыть.

Я сложил список и убрал в портфель.

Сборы заняли неделю. Двадцать пятого февраля Артемий уже укладывал саквояжи, Феодосия Сергеевна провожала меня — со слезами на глазах (я её просил — не плакать, она плакала всё равно, и я не мог на неё сердиться, потому что она плакала от того, что любила). Перед отъездом я попрощался с близким кругом — Селиванов и Северцов проводили на вокзал, Будберг и Соломин — в кабинете в день отъезда. Северцова я с собой брал — как личного адъютанта; Будберга оставил в Хабаровске на всё время отсутствия, чтобы у Селиванова был под рукой надёжный разъездной офицер.

Транссиб в феврале — это, голубчик, отдельное переживание. От Хабаровска до Иркутска — поезд шёл девять дней. От Иркутска до Москвы — ещё неделю. До Петербурга — пятнадцать дней общим счётом. Это, конечно, по сравнению с моим советским хабаровско-московским самолётом — вечность. Но в купе у меня было — стол для бумаг, койка, окно с зимней сибирской панорамой. Я в дороге — много читал и много думал. Со мной были — несколько книг (специально привезённые из библиотеки Бачурина — две по истории Маньчжурии, одна по политической экономии Витте, одна — по агрономии переселенческих колоний), все материалы, которые я готовил к докладу, — и тетрадь, в которой я записывал свои мысли по поводу того, что мне в столице нужно сделать.

Северцов в дороге сидел — обыкновенно молча, читал, иногда подходил к окну, иногда что-то писал в своей собственной тетради. Я заметил, что у него последние полгода тоже завелась тетрадь — я не спрашивал, что он в ней пишет, но видел, что пишет регулярно.

На седьмой день дороги, где-то под Канском, мы с ним сидели в купе вечером, и я ему сказал — между прочим, как бы вскользь:

— Сергей Андреевич. У Вас — тетрадь.

Он чуть удивился.

— Так точно, Николай Иванович.

— Простите за нескромный вопрос. Что Вы в неё пишете?

Северцов помолчал.

— Записываю обыкновенно — что слышу за день. Что вижу. Что — думаю. Это у меня — давно, ещё с училища.

— Дневник?

— Не совсем. Записи — без дат, без последовательности. Просто — то, что хочу запомнить.

Я кивнул.

— А последний год — больше пишете?

— Да, Николай Иванович. Намного больше.

— Можно полюбопытствовать — что больше всего записываете?

Северцов посмотрел на меня. У него — на лице — было то самое внимание, которое я у него уже знал по Маньчжурии. Серьёзное.

— Николай Иванович. Я пишу — про Вас. И про то, что Вы мне говорите. И про то, что Вы — делаете.

Я подержал паузу.

— Это, Сергей Андреевич, может быть — опасно для Вас.

— Я знаю. Поэтому — пишу не на службе, и не дома у себя на квартире. У меня — тайник в одном месте, я его никому не показывал.

— Зачем Вы это делаете?

Северцов помолчал.

— Николай Иванович. У меня в голове — есть мысль. Может быть, дерзкая, простите. Я думаю, что то, что Вы сейчас делаете в крае, — будет потом — частью истории России. Не в военном смысле, а — в общественном. И я хочу — чтобы об этом — потом — было — записано. Не казённой канцелярской бумагой, а — живым свидетелем.

Он сказал это — спокойно, без всякого пафоса, как излагают служебный план.

Я долго смотрел в окно. За окном проходил — зимний сибирский лес, в синеватой темноте, с одинокими избушками станций.

— Сергей Андреевич. Спасибо.

— Не за что, Николай Иванович.

— Я Вам — буду помогать. Всё, что Вы у меня видите, — пишите. Всё, что Вы у меня слышите — записывайте. Это — Ваше право, и это — Ваш — труд. Я только об одном попрошу: если что-то узнаете обо мне — внутреннего, личного, не для других, — Вы это тоже можете записать, но — пометьте отдельно, и не публикуйте, пока я жив. После меня — пускай. До меня — нет.

— Слушаюсь, Николай Иванович.

Он наклонил голову.

Я отвернулся к окну. Подумал — ну вот, голубчик. У тебя — биограф появился. По собственному, тихому, никем не предложенному решению. Это — не маленькое.

В Петербурге я был утром четырнадцатого марта.

Город встретил меня — холодным мокрым ветром с Невы, серыми небесами, ранним снегом. На вокзале меня встречал — адъютант Куропаткина, молодой штаб-капитан в фуражке с белым кантом. Он меня — узнал по фотографии, поклонился, проводил к экипажу. До гостиницы «Европейской» на Михайловской — четверть часа езды. Я смотрел в окно — на знакомую и одновременно абсолютно чужую столицу. Знакомую — потому что я её видел в моей советской жизни (я в Ленинграде последний раз был в восемьдесят шестом году, на конференции в Военно-морской академии). Чужую — потому что ленинградская и санкт-петербургская — это разные города, накладывающиеся друг на друга через сто лет, и я сейчас был в одном, а помнил другой.

У «Европейской» — меня встретил швейцар в красной ливрее, с золотыми галунами, занёс саквояжи. Северцов нес мой портфель сам. Номер — у меня был хороший, с видом на Михайловскую площадь, с двумя комнатами, со столом, с креслом, с большим зеркалом. Артемия я с собой не взял — он остался в Хабаровске; в Петербурге у меня обслуга — гостиничная.

На столе — лежал пакет. От Куропаткина. Вскрыл.

«Многоуважаемый Николай Иванович. С прибытием. Ожидаю Вас завтра, пятнадцатого, к одиннадцати утра у меня в министерстве. После — обед у меня дома, в тесном кругу. С. У., А. Куропаткин».

Хорошо. Я переоделся, отдохнул час. Северцов — был в соседнем номере. Вечером я попросил Северцова — пойти к Кречетову (у Кречетова в Петербурге был старый товарищ ещё по каторге, который держал аптеку на Литейном; я Кречетова попросил — заочно — этого человека о моём приезде уведомить). Северцов ушёл. Я остался один.

И — пошёл гулять.

Это была — первая моя самостоятельная прогулка по Петербургу. Я надел простое пальто (купленное в Хабаровске специально, без знаков) и шляпу, без всяких знаков военного звания. В таком виде я был — пожилой господин в обыкновенной городской одежде, не привлекающий внимания. Прошёл по Михайловской, по Невскому, постоял у Казанского собора, у Адмиралтейства. Смотрел на здания, на людей.

Город был — живой, в обыкновенной столичной суете. Извозчики, конки, господа в шинелях, дамы в шляпках, мальчишки-разносчики с газетами. На углу Невского и Литейного я купил — «Биржевые ведомости» и «Новое Время», просто посмотреть, что у них тут пишут. Зашёл в чайную, заказал чай и пирожное. Пил, читал, слушал разговоры за соседними столиками. Тут говорили — о последнем балете, о новой повести Чехова, о слухах с Дальнего Востока (кто-то рассказывал — что генерал Гродеков, мол, прибыл в столицу, и что у него с Государем будет серьёзный разговор по корейскому вопросу). Я слушал — не подавая виду — и улыбался себе в усы. Слухи в Петербурге — ходили быстро.

К вечеру я вернулся в гостиницу. Северцов — уже был в номере, ждал.

— Николай Иванович. Я был у Гольдмана. Он Вас ждёт.

— Гольдман — это аптекарь?

— Так точно. Хаим Аронович Гольдман, аптекарь на Литейном. Он сказал — что Вы можете прийти к нему — в любой день, после семи вечера. Он — живёт при аптеке, на втором этаже.

— Спасибо, Сергей Андреевич.

— И ещё. Он — Вам передал на словах — следующее: «Дмитрий Львович написал мне о Вас как о человеке, которому можно доверять. Я готов с Вами говорить. Если Вы хотите — узнать о людях, которых сейчас в столице нет на виду, — я Вас познакомлю».

Я кивнул.

— Спасибо, Сергей Андреевич. К Гольдману — пойду через день-два, после Куропаткина. Сейчас — отдыхайте.

Северцов наклонил голову, ушёл.

Я остался один. И — впервые с момента приезда в Петербург — подумал: ну вот, голубчик. Поехало. Завтра — Куропаткин. Через день — Гольдман. Через неделю — государь. Каждый разговор — будет на счёт. Не оступись.

Утром пятнадцатого марта в одиннадцать я был у Куропаткина, в Военном министерстве.

Министерство — стояло на Большой Морской, в большом сером здании с колоннадой, со швейцаром у входа, с парадной лестницей до второго этажа. Адъютант — тот самый, что меня встречал на вокзале — провёл меня сразу в приёмную министра. В приёмной — я просидел три минуты. Куропаткин — вышел сам, навстречу.

Куропаткин был — лет пятидесяти, среднего роста, плотный, с короткой бородой, с густыми седеющими усами, с умными серыми глазами, в полной парадной форме генерал-лейтенанта. Лицо у него было — рабочее, без всякого военного шарма, такое, какое бывает у штабистов, которые много пишут и мало стреляют. Я к нему — за два года переписки — привык, как к человеку, с которым связан сложными нитями. Сейчас — увидел в первый раз вживую. И — был приятно удивлён. Куропаткин — лично — оказался теплее, проще, человечнее, чем по бумаге. Он ко мне — вышел не как министр, а как — старший товарищ, который ждал младшего и давно хотел с ним поговорить.

— Николай Иванович! Наконец-то. Заходите, заходите.

Мы прошли в его кабинет. Кабинет — большой, с двумя окнами на Большую Морскую, с тяжёлым письменным столом, со столиком для совещаний, со шкафами с книгами по стенам. Над столом — портрет государя в полный рост.

— Алексей Николаевич. Спасибо за приглашение. И — за всё.

— Не за что, Николай Иванович. Это — наша обыкновенная работа. Садитесь.

Мы сели — он за стол, я в кресло напротив.

— Расскажите, как доехали.

— Хорошо. Поезд — обыкновенный, без приключений. В Иркутске простоял шесть часов на пересадке, успел повидаться с командующим Сибирского округа.

— С Сухомлиновым. Понимаю.

— Да. Вкратце доложил ему о положении.

— Это правильно.

Поговорили о пустяках — десять минут. Куропаткин расспросил меня о Хабаровске, о моём здоровье (я заметил, что он при упоминании Кречетова улыбнулся — он, оказывается, лично знал Кречетова в семидесятых, в Самарканде, на службе у Скобелева; это было — для меня — открытие). Спросил — как Селиванов. Я рассказал. Он одобрительно кивнул.

Потом — перешёл к делу.

— Николай Иванович. Государь хочет Вас видеть. Аудиенция назначена на двадцатое марта, в Гатчине. Я Вас провожу, как обыкновенно генерал-губернаторов сопровождают. Это — не строгая официальная аудиенция, а — приватный приём с чаем. Государь хочет — поговорить с Вами по существу. О Дальнем Востоке. Об округе. О Вашем мнении о японцах.

— Понимаю.

— У Вас — будет час, может быть, полтора. Не больше. Государь — не любит длинных разговоров, но если Вы — его зацепите, может — задержать.

— Постараюсь, Алексей Николаевич.

— Я Вам — подскажу, что Государю интересно, чтоб Вы упустили вступления и шли по существу. Государь — любит конкретность. Не любит — широких обобщений и, простите, философских размышлений. С ним надо — фактами, цифрами, людьми. Имена — ему помогают, абстракции — нет. Если хотите, чтобы Государь Ваше предложение поддержал, — назовите ему конкретного человека, который это предложение будет проводить, и опишите этого человека за полминуты, чтобы Государь увидел — кто это.

— Понимаю.

— И ещё. По Корее. У нас с Вами — единая позиция, у Витте — единая. У Государя — позиция плавающая. Безобразов и его круг с прошлого года к Государю стали ходить чаще, чем мы. Если Вам Государь задаст вопрос про Корею — отвечайте — спокойно, но твёрдо. Не обвиняйте Безобразова. Не критикуйте круг. Просто — изложите свою позицию через сухие факты. Японцы — готовятся к войне. Их флот — растёт быстрее нашего. Наша основная задача — выиграть три-четыре года. В Корее — у нас сейчас интересы коммерческого порядка, охранные части там — провокация, ведущая к войне ранее срока, к которому мы готовы.

Я кивнул.

— Алексей Николаевич. Я именно так и собирался говорить.

— Вот и говорите. И — третье. После аудиенции у Государя — у Вас будет особое совещание, в Зимнем, послезавтра аудиенции. Состав — я, Вы, Витте, Ламсдорф, Алексеев (он в столице сейчас), Безобразов, Абаза. Совещание — по дальневосточному вопросу. Будет — горячо. Вам надо будет — держаться. Я Вас в обиду не дам.

— Спасибо.

Помолчали. Куропаткин — посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. У меня к Вам — частный вопрос.

— Прошу, Алексей Николаевич.

— Государь Вас — вызвал, чтобы посмотреть. Не для того, чтобы решить. Решит — после. Если Государь Вам сделает — особое предложение по службе — что Вы предпочтёте?

— Что значит — особое?

— Например — перевод в столицу с назначением на какое-нибудь крупное место. Я Вас не агитирую — я Вас спрашиваю, чтобы заранее знать, какой у нас сценарий.

Я подумал.

— Алексей Николаевич. Я бы — на нынешний момент — отказался. Я в крае — нужнее. У меня там — система начала работать, и если я её сейчас брошу — она встанет. Через два-три года, когда она — устоится без меня, — я буду готов перейти. Но нынче — рано.

— Хорошо. Я Государю — это передам. По возможности — представлю Ваш отказ как добровольную службу краю.

— Спасибо.

Мы посидели ещё полчаса. Договорились — о расписании на ближайшие дни, о визитах, об обедах. К концу беседы Куропаткин — встал, пожал мне руку.

— Николай Иванович. До завтра. Я — Вас в опор не дам. Но и Вы — себя в Петербурге держите как обыкновенно. Без сюрпризов.

— Без сюрпризов, Алексей Николаевич.

Я вышел.

В тот же вечер я — пошёл к Гольдману.

Аптека Гольдмана стояла на Литейном, в первом этаже большого доходного дома, между шляпной мастерской и часовщиком. Над входом висела вывеска со старинной эмблемой — змея, обвивающая чашу. Я вошёл — в обыкновенном пальто, без всяких знаков — в приёмный час; в аптеке стояло несколько посетителей. Я подождал, пока они уйдут. Потом — подошёл к прилавку.

За прилавком стоял — высокий, худой, лет пятидесяти пяти, с длинной седой бородой и с маленькими карими глазами за очками в простой стальной оправе. Лицо — печальное, с глубокими морщинами вокруг рта. На нём был — белый аптекарский халат поверх серого сюртука.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал он тихо, не поднимая голоса. — Дмитрий Львович мне Вас заочно описал. Прошу — пройдите.

Он провёл меня — через узкую дверь за прилавком, по короткому коридору, наверх по тёмной лестнице, в небольшую квартиру на втором этаже. В квартире — две комнаты, простая мебель, книжные полки до потолка, в углу — пианино с пожелтевшими клавишами. Жены или детей — не было видно; видимо, Гольдман был — одинок.

Мы сели — за круглый стол в гостиной. Гольдман — налил чай из самовара. Я отпил.

— Хаим Аронович. Спасибо, что приняли.

— Не за что, ваше высокопревосходительство.

— Зовите меня — Николай Иванович. Я тут — частное лицо.

— Хорошо, Николай Иванович.

Гольдман отпил. Помолчал.

— Дмитрий Львович написал — что Вы человек, которому можно доверять. Дмитрий Львович — мой старый товарищ, тридцать лет дружбы, и я его слову верю как своему. Поэтому — я с Вами буду говорить откровенно. Что Вы хотите узнать?

Я подержал паузу. Я к этому разговору готовился — но всё равно — сказать первое слово было трудно.

— Хаим Аронович. Я хочу узнать — как нынче — устроена в столице — другая жизнь. Та, которая — не на виду.

Гольдман посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Это — большой вопрос. И — простите за прямоту — необычный для генерал-губернатора. Я Вам — отвечу, но прежде — позвольте мне самому спросить. Зачем Вам это знать?

Я подумал.

— Хаим Аронович. Простой ответ — я не дам. Сложный — следующий. Я считаю, что Россия — на пороге больших событий. Через несколько лет — будет война с Японией, через десять-пятнадцать — большая революция. К революции — я не хочу подходить, ничего об этой стороне жизни не зная. Я — генерал, мне положено — знать только моих солдат. Но я — хочу знать больше. Не для того, чтобы — донести. Не для того, чтобы — преследовать. А для того, чтобы — когда придёт время — суметь принимать решения с пониманием.

Гольдман — долго смотрел на меня. В его маленьких карих глазах — за очками — было что-то — оценивающее, без всякой враждебности, очень внимательное.

— Николай Иванович. Это — очень странное для меня заявление. Я в моей жизни — не слышал, чтобы генерал говорил мне такое. Это — новый для меня тип человека.

— Я — старался быть правдивым, Хаим Аронович.

— Я Вам — верю. Знаете почему?

— Почему?

— Потому что — если бы Вы лгали, Вы бы говорили — иначе. Я по тридцати годам подполья — научился отличать лжецов от не-лжецов. Это уже — почти профессия.

Я усмехнулся.

— Хорошо. Значит — Вы мне ответите?

— Отвечу. Не сегодня. Сегодня — я Вам только опишу — общую картину. О людях — поговорим в следующий раз. Если Вы — придёте.

— Я приду. Сколько Вы готовы со мной встречаться?

— До отъезда Вашего из столицы — я Вас приму ещё дважды. По вечерам, не раньше восьми. Каждый раз — по двум-трём вопросам. Приходите — без свиты. Без адъютанта. Один.

— Договорились.

Гольдман — налил мне ещё чая. И — стал говорить.

Он говорил — два часа. Я слушал.

Он мне рассказал — что в Петербурге сейчас существуют — несколько социалистических групп, разной степени — серьёзности, организованности и численности. Самая старая — Группа «Освобождение труда» Плеханова, в эмиграции; в столице их ученики действуют через журнал «Заря». Самая активная — в последний год — кружок Ленина и Мартова, тоже частично в эмиграции, в Лондоне; их журнал — «Искра». В Петербурге — есть прямые контакты, через рабочие кружки и через несколько интеллигентов. Кроме них — много мелких групп, разрозненных, без единого центра. Эсеры — отдельно, сильнее в провинции, в столице — слабее; их основной упор — на террор. Анархисты — мельче, в основном среди молодежи и эмигрантов.

— Николай Иванович, — сказал он под конец. — Я Вам — это всё рассказываю в общих чертах. Подробности — в следующий раз, когда Вы определитесь, что именно Вас интересует. Но я хочу — Вам высказать ещё одну мысль, которую — Вы, может быть, не ожидаете услышать.

— Прошу.

— Вы — человек военный. У Вас в голове — структура. Вам — наш мир может казаться — упорядоченным, как штаб с отделами. Поверьте мне — это не так. У нас — нет единого плана, нет центрального командования, нет общей цели. У нас — разные люди, с разными взглядами, иногда друг друга ненавидящие сильнее, чем государя. Если Вы — придёте к нам с мыслью «я с социалистами договариваюсь о будущей России», — Вы — никого не договоритесь. Потому что договариваться — не с кем. Социалистов — много, и они — друг с другом несогласны.

Я кивнул.

— Я это — учту, Хаим Аронович.

— И — последнее, Николай Иванович. Я Вам — буду помогать, потому что — Дмитрий Львович меня просил. Но — у Вас — должна быть ясность, что я Вас — не вербую. Я Вам — не предлагаю — стать одним из нас. Я — даю информацию, по уважению к Вашему личному характеру и к Вашему другу. Не более.

— Спасибо, Хаим Аронович.

Я встал. Простился. Спустился по тёмной лестнице, вышел через аптеку (она к этому часу была закрыта, Гольдман сам мне открыл и затем запер).

На Литейном — стояла мокрая мартовская ночь, фонари бросали жёлтые круги на снег. Я шёл — медленно, к гостинице. Пешком, без извозчика. Хотел — успеть подумать.

И думал — я следующее. Гольдман — нашёл правильную ноту. Он мне — не предлагает быть «партнёром», не зовёт в подполье. Он — просто видит во мне — нового типа человека, и из любопытства — и из дружбы с Кречетовым — готов мне приоткрыть свою сторону. Это — лучше, чем я надеялся.

И я — впервые с момента приезда в столицу — подумал: может быть, я тут найду — своих.

Не Ленина — нет. Лениными у нас в моей советской памяти — назывались, в общем, разные люди, одни — герои, другие — критикуемые. Я к Ленину — относился сложно. Сложнее, чем к Сталину, к которому относился — однозначно отрицательно, и сложнее, чем к Хрущёву, к которому — положительно. Ленин — был у меня в советском воспитании — основоположник, и это — было бесспорно. Но сейчас, со стороны империи тысяча девятьсот второго года, я — впервые увидел его — не как основоположника, а как одного из двадцати человек, которые в Лондоне в эмиграции пытаются делать одно дело, перессорившись по дороге.

Это было — для меня — новое.

Аудиенция у государя в Гатчине двадцатого марта прошла — лучше, чем я ожидал.

Государь — оказался моложе, чем я по фотографиям представлял, и — гораздо внимательнее. Он был — невысокий, худощавый, с короткой каштановой бородой, в полной сухопутной полковой форме, с орденами. Глаза — серо-голубые, очень спокойные, с длинными ресницами. Лицо — обыкновенное, не царское, без всякой высокомерности или, напротив, харизмы. Я входил в его кабинет — тяжело, я при всей моей советской решительности — был при этой первой встрече с государем взволнован больше, чем при разговоре с Куропаткиным. Это — было невольное.

Государь меня встретил — стоя, у окна. Подошёл, протянул руку. Я её — пожал, поклонился.

— Ваше Императорское Величество.

— Здравствуйте, Николай Иванович. Садитесь.

Мы сели — у небольшого стола, где стоял самовар. Государь сам налил мне чая, без всяких церемоний. Это — было неожиданно.

— Государь.

— Без церемоний, Николай Иванович. У меня к Вам — много вопросов, и я хочу — их Вам задать без формальностей. Согласны?

— Конечно, государь.

И мы — поговорили. Государь — расспросил меня — о Хабаровске (я рассказал), о городе (рассказал), о людях (рассказал — не выдавая своих тонко поставленных каналов), о Маньчжурии (рассказал, сухо, по фактам), о казаках (рассказал — про Чубаря, про школу для девочек в Покровке; государь — слушал особенно внимательно и спросил подробнее), о китайском населении в Благовещенске (рассказал), о Чжаогоу и Редкошапке (рассказал — без утайки, и государь — на этом помолчал, посмотрел в окно, потом сказал тихо: «Это — неизбежно. Я понимаю. Не вините себя, Николай Иванович»). И — о японцах. О японцах я говорил — больше всего, и государь — слушал внимательно, переспрашивал, делал в маленькой записной книжке короткие пометки.

К концу нашего часа с лишним государь — встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

— Николай Иванович. Я Вас — благодарю.

— Государь.

— У меня сейчас — есть мысль. Может быть — несвоевременная. Я хочу её Вам — сказать.

— Прошу.

— Я думал — предложить Вам — место в правительстве. Большее, чем нынешнее. Я — слышал от Куропаткина, что Вы — отказались бы. Это — Ваше право. Но я хочу — чтоб Вы знали: дверь — открыта. Когда — посчитаете нужным — приходите. Я Вас — приму.

Я встал. Поклонился — глубже, чем обыкновенно.

— Государь. Я благодарю Вас. И — обещаю — что когда придёт время, я приду.

Государь — кивнул. Подошёл, протянул руку. Я её пожал — на этот раз дольше.

— До свидания, Николай Иванович. Помоги Вам Бог.

— И Вам, Государь.

Я вышел.

На пороге кабинета — остановился. Куропаткин стоял — у дальнего окна приёмной, ждал меня. Подошёл.

— Ну как?

— Хорошо, Алексей Николаевич. Очень хорошо.

— Я по Вашему лицу вижу. Идёмте.

Мы вышли.

Особое совещание двадцать второго марта — прошло — тяжело. Я там видел — всех. Куропаткин — рядом со мной. Витте — с другой стороны стола. Ламсдорф — рядом с Витте. Алексеев — в полной адмиральской форме, с холодным лицом, с усами по-нерусски подстриженными. И — Безобразов с Абазой. Безобразов — крупный, грузный, с седой гривой, с громким голосом. Абаза — наоборот, невысокий, тонкий, в строгом синем сюртуке.

Совещание шло — три часа. Я в нём — выступил один раз, на полчаса. Изложил позицию по округу, по Маньчжурии, по Корее. Безобразов — пытался меня прервать дважды. Государь меня — поддержал, не лично, через Куропаткина. Витте — выступил вслед за мной, ещё жёстче. Ламсдорф — поддержал. Алексеев — отмалчивался, его позиция была — сложная, и он, видимо, не хотел показывать себя ни на чьей стороне до решения государя.

К концу совещания решения — принято не было. Это, в общем, был — обыкновенный исход при таких равновесиях. Решение — перенесли, для дальнейшего обсуждения.

Я вышел — уставшим, но довольным. Мы — не выиграли. Но — мы и не проиграли. Безобразов — не получил санкции на свои охранные части. Это, на ближайшие месяцы, — наша победа.

К Гольдману я съездил ещё дважды — двадцать пятого и тридцатого марта. Он мне — назвал имена. Несколько фамилий, несколько адресов, несколько краеугольных принципов. Я записал — в свой особый дневник, не в служебный. Я с этими людьми — пока не встречался. Но — получил карту.

Это — было всё, что мне в эту поездку нужно.

Пятого апреля я отбыл из Петербурга. Государь — на прощание — прислал мне через Куропаткина — особое письмо, которое я открыл уже в поезде. В нём была — короткая приписка от руки:

«Николай Иванович. Берегите себя. Россия Вас будет нуждаться. Н.»

Я положил письмо в нагрудный карман, рядом с паспортом и тетрадью.

И — поехал домой.

В Хабаровск.