В Хабаровск я вернулся в середине апреля.

Дорога обратно была легче дороги туда. Я ехал — с лёгким сердцем, по мере того, как поезд шёл к востоку. Каждая верста приближала меня домой, и это было в точном смысле слова: домой. Я уже даже не отмечал это с удивлением. У меня — был дом. У меня там — был мой кабинет, мой лев, моя Феодосия Сергеевна с её гречневой кашей и медовыми пряничками, моя тёплая прихожая с шинелью на гвозде. У меня там — был Соломин. И — Селиванов. И — Артемий, который меня встретит на вокзале с белой горячей рукой, помашет в воздухе, как будто я прибыл из-за океана, а не из Петербурга.

В купе у меня — Северцов. Он за месяц дороги заметно посветлел, отдохнул, выглядел бодрее. И в этом обратном пути — спокойнее. Он, я заметил, в Петербурге успел повидать — кого-то из своих орловских товарищей по корпусу, и эта встреча — его, видимо, освежила.

На пятый день обратной дороги, где-то под Иркутском, мы с ним сидели в купе вечером, и он мне сказал — не глядя в глаза, как у него обыкновенно бывало в важные моменты:

— Николай Иванович. Я с собой взял — те две тетради, что у меня были.

— Да, я помню.

— Я их за дорогу сюда — перечитал. И многое — записал заново, потому что в первый раз — я сам себя не понимал. А сейчас — понял.

— Что — поняли, Сергей Андреевич?

Северцов помолчал. Потом сказал — тихо:

— Я понял, что я с Вами — навсегда. Что я — буду при Вас, пока Вы будете в крае. И — после. Если Вы — переедете в Петербург, — я перееду с Вами. Если Вы — отойдёте от службы, — я тоже найду способ быть рядом. Я Вам — не нужен на службе как адъютант, у Вас есть Будберг, есть Селиванов, есть кто угодно. Но как — свидетель — я Вам, по-моему, нужен. И — мне самому это нужно.

Я долго смотрел в окно. За окном уже пошли — байкальские пейзажи, низкие горы, долгие тёмные хвойные леса, частые туннели.

— Сергей Андреевич, — сказал я наконец. — Это для меня — самое тёплое, что я за эту поездку услышал.

— Я понимаю, Николай Иванович.

— И — я Вам только одно скажу. Идите со мной — пока Вам это нужно. А не нужно — отходите. Я Вас не привязываю.

— Хорошо.

Помолчали. Северцов снова достал свою тетрадь, открыл, что-то там подправил пером. Я смотрел в окно. Поезд гудел, входя в очередной туннель.

В Хабаровск я прибыл двадцать восьмого апреля, в шестом часу вечера. На вокзале — меня встречали — все. Соломин, Селиванов, Будберг, Артемий, Кречетов (он специально пришёл, я этого не ожидал), и — на отдалении — Бачурин, в обыкновенном своём сером сюртуке, с быстрыми тёмными глазами. Все они стояли — на перроне, в апрельской тёплой пыли, под обычным хабаровским закатом. Я сошёл с подножки вагона, и Артемий — подбежал первым, схватил саквояж, и сразу заплакал — без всякого стеснения, утирая слёзы рукой.

— Ваше высокопревосходительство. С возвращением.

— Спасибо, голубчик. Не плачь — я ведь приехал.

— Простите, ваше высокопревосходительство. От радости.

Я ему похлопал по плечу. Подошёл — к Соломину, к Селиванову, к Будбергу. Со всеми пожал руки. С Кречетовым — обнял. С Бачуриным — тоже.

И мы пошли — все вместе, к коляскам, домой.

Май, июнь, июль я в Хабаровске работал — спокойно. После напряжения петербургской поездки нужна была — пауза. Я её — себе и устроил: рутинные служебные дела, переписка с округом, регулярные встречи с близким кругом, никаких рывков. Селиванов мне доложил, что в моё отсутствие — округ работал «как часы». Соломин — то же самое о канцелярии. Будберг — успел съездить в Никольск-Уссурийский, в Спасское и в Раздольное, в обыкновенном порядке инспекции; вернулся с короткими докладами, ничего тревожного.

Воронин по своему каналу прислал — два донесения. Одно — о Спасском (Клочков, оказывается, всё-таки получил агронома, я это организовал ещё в феврале, и колония шла в гору). Другое — о Раздольном (тяжелее: погибла часть скота от ящура, прилив новых переселенцев маленький, надо думать что-то особенное). Я Воронину — ответил, поручив ему — частным образом — съездить в Раздольное на месяц и составить отдельный план. Он — поехал.

В июне я съездил в Покровку — на годовщину школы для девочек. Это был — небольшой, тёплый, не парадный визит. Чубарь меня встречал на пристани — со своим обыкновенным степным достоинством, без фанфар. По дороге к школе — с ним поговорили о казачьих делах. Школа стояла — в двух шагах от станичного правления, в новом, специально выстроенном помещении, с тремя комнатами, с тремя окнами на улицу, с печкой посередине.

Учительница — оказалась действительно дочерью местного псаломщика. Двадцать три года, тонкая, в простом тёмно-синем платье с белым воротником, в очках в простой стальной оправе. Звали её — Антонина Сергеевна Воскресенская. Она встретила меня — у двери школы, поклонилась — не глубоко, по-учительски, и произнесла короткое приветствие — на удивление спокойно и без всякой нервозности. Я ей пожал руку.

— Антонина Сергеевна. Я Вам — благодарен, что Вы согласились.

— Ваше высокопревосходительство. Это — мне честь.

Внутри школы — сидели на скамейках двенадцать казачонков-девочек, в белых платочках, с чёрными косичками. Возраст — от восьми до двенадцати. Все — встали при моём входе, как Антонина Сергеевна их научила. Я кивнул — садитесь.

Сел сам, на ту же скамейку, что и они. Антонина Сергеевна провела короткий открытый урок — для меня, в стиле обыкновенного занятия. Они читали — какое-то простое стихотворение, потом считали в столбик до сотни, потом старшая девочка прочитала — короткую заметку из «Приамурских ведомостей» о событиях в крае. Все — спокойно, грамотно, без запинки.

Я слушал. Смотрел на их лица. И — думал, что вот это, в общем, и есть — что я сделал. Не в Маньчжурии, не в Благовещенске, не в Петербурге. А — здесь, в Покровке, в одной маленькой, специально выстроенной школе, в которой двенадцать казачонков-девочек учатся читать.

Через десять лет — они сами будут учить своих детей. Через двадцать — будут читать газеты не в строчку, а целиком. Через сорок — может быть, будут заведовать собственными школами, библиотеками, фельдшерскими пунктами.

Это — было то, ради чего я работал.

К концу урока я попросил Антонину Сергеевну — задержаться на минуту. Девочки ушли, остались мы с ней одни. Я ей сказал:

— Антонина Сергеевна. Я Вам хочу сделать предложение. Я знаю, что Вы — здесь по добровольному согласию, и что у Вас в Хабаровске остались родители. Если Вы — пожелаете остаться в Покровке постоянно, я Вам — выделю пожизненную казённую пенсию в размере годового жалованья. Когда Вы — закончите свою преподавательскую службу, эта пенсия Вам будет идти до конца жизни. Это — моё личное обещание.

Антонина Сергеевна — посмотрела на меня. У неё — глаза за очками вспыхнули.

— Ваше высокопревосходительство. Это — слишком много.

— Не слишком, Антонина Сергеевна. Это — нормальная плата за то, что Вы взялись за дело, которое раньше никто не брал.

Она наклонила голову.

— Я — постараюсь оправдать.

— Я не сомневаюсь.

Я вышел из школы. Чубарь стоял у крыльца, ждал.

— Лука Тарасович. Спасибо Вам за всё.

— Не за что, ваше высокопревосходительство. Это — наше общее.

Мы пожали руки. Я уехал.

Расширенный рескрипт пришёл — двенадцатого августа.

Это был — длинный документ, на пяти страницах, заверенный обеими подписями (государем и Куропаткиным как товарищем председателя Военного совета). Содержание сводилось к следующему: государь, изволив рассмотреть представленные ему доводы, повелевает оставить генерала от инфантерии Гродекова в должности приамурского генерал-губернатора и командующего войсками Приамурского военного округа на новый срок до конца тысяча девятьсот седьмого года. К нынешним полномочиям добавляются — права самостоятельного решения по широкому кругу вопросов, касающихся обороны края, переселенческой политики, межведомственных согласований по морскому и сухопутному командованию, и сношений с пограничными провинциями Цинской империи. Особо оговаривался — приоритет генерал-губернатора в принятии решений по китайскому населению края. Особо оговаривалось — что любые предприятия, имеющие военный характер, на территории края или сопредельных областей, должны проводиться только с прямого согласия генерал-губернатора.

Этот последний пункт — был, по сути, формальным запретом на безобразовщину в моих пределах. Я его — прочитал — два раза. Это была — большая победа. Куропаткин и Витте — провели такую формулировку через государя. И — теперь всякий ход безобразовцев на территории моего округа — становился невозможным без моего согласия. А моего согласия — не будет.

Я положил рескрипт в папку, в верхний ящик. И — записал в тетради:

«12 августа 1902. Расширенный рескрипт. До 1907 года. Безобразовцам — заслон. Курс — мой».

К концу августа Селиванов мне сказал — как бы между прочим, в обыкновенном разговоре в его кабинете:

— Николай Иванович. У меня к Вам — частный вопрос.

— Слушаю, Андрей Николаевич.

— Министерство — мне предложило в этом году перевод. На начальника штаба Сибирского военного округа. Это — повышение, но это — Иркутск, без Вас. Я — могу принять, могу отказаться. Я перед тем, как ответить, — хочу с Вами посоветоваться.

Я посмотрел на него. Селиванов сидел — за столом, с обыкновенным своим сухим лицом, без особого выражения.

— Андрей Николаевич. Я Вас — никуда не отпускаю. Если хотите — я через Куропаткина устрою, чтоб Вас оставили здесь. С повышением — но здесь.

— А каким повышением, Николай Иванович?

— Командующий войсками округа — формально это я. Но я могу — выделить эту должность как отдельную, с прямым подчинением мне как генерал-губернатору. Вы — тогда получаете полную власть над войсковой частью округа, я отступаю в гражданскую и политическую. По сути — вы становитесь моим заместителем по военной части, с большими собственными полномочиями.

Селиванов помолчал.

— Это — не оскорбит Куропаткина?

— Думаю, нет. Я с ним — обсужу. Но — формально это в рамках расширенного рескрипта, я имею право на такое разделение полномочий.

— Тогда — я согласен.

— Решено.

Мы пожали руки. И — я через две недели — провёл это через Куропаткина, который — удивился, но не возразил. Селиванов стал — командующим войсками Приамурского военного округа, отдельной должностью, при мне как генерал-губернаторе.

В конце сентября я съездил во Владивосток — обыкновенный осенний осмотр, как у Гродекова повелось. С Чичаговым мы — провели неделю в плотной работе. Он мне — показал крепость (она к этому моменту была уже значительно укреплена за счёт средств из чрезвычайного фонда, который я выбил у Куропаткина). Профессор Позднеев — представил мне очередной сборник обзоров японских газет. У них — за этот год — стало чуть тревожнее: военный бюджет рос, флот строился, в военных училищах активно набирали курсантов.

— Николай Михайлович. Когда — у Вас по ощущению?

— Не раньше четвёртого, ваше высокопревосходительство. Не позже пятого. Год — сложно сказать. Но — не позже.

— Я того же мнения.

Мы — поговорили о подготовке. К весне четвёртого года — должны были иметь во Владивостоке боеспособный гарнизон, готовую крепостную артиллерию, налаженную связь с Маньчжурией. В Хабаровске и Благовещенске — то же самое, по плану Селиванова. У меня к этому моменту — было ровно полтора года. По моим расчётам — должно было хватить.

В декабре я приехал — обратно в Хабаровск. Уже шёл ранний сибирский снег, Амур замерзал. Дома — Артемий и Феодосия Сергеевна меня встречали с горячим супом и щами с грибами. Я ел — не торопясь, в столовой, за длинным столом. Лев на столе у меня в кабинете, я успел заметить, к этому году слегка покрылся царапинками от частого передвигания — Артемий его, видно, передвигал, когда вытирал пыль. Эти царапинки — придавали ему какой-то живой вид, как у старого, верного товарища, у которого тоже есть свои отметины.

Седьмого января девятьсот третьего года, в обыкновенный рабочий день, ко мне в кабинет принесли — телеграмму. От Чичагова, из Владивостока, шифрованную, срочной депешей.

Я её — расшифровал. Прочитал.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Имею честь сообщить — в течение прошедших трёх недель в район Цусимского пролива стянуты значительные силы японского флота. По донесениям наших негласных наблюдателей, у Сасебо стоят на якоре три крупных броненосных корабля, в том числе „Микаса“ — новый броненосец, спущенный на воду в Англии в прошлом году. Всего у Цусимы и в смежных акваториях сосредоточены силы, по оценкам, превышающие весь наш Тихоокеанский флот в четыре раза. Учения проводятся в режиме, соответствующем боевой подготовке к крупному морскому столкновению. Предлагаю — рассматривать это как серьёзный сигнал. С уважением, Чичагов».

Я перечитал. Положил на стол. Долго смотрел в окно.

За окном — шёл снег. Тихо. Тяжело. Хлопьями.

«Микаса» — спущен на воду. Я это имя — знал по моей советской памяти. «Микаса» — флагман японского флота при Цусиме. Корабль, с которого Того будет командовать боем, в котором погибнет наш Тихоокеанский флот. Этот корабль — уже стоит. И стоит — у Сасебо. И — учится.

У меня было — год до начала войны. Может быть — год и три месяца.

Я открыл ящик стола. Достал тетрадь. Открыл на новой странице.

Подержал перо.

Подумал.

Написал — медленно, ровно, без всякой спешки:

«7 января 1903. Чичагов телеграфирует — 'Микаса» у Сасебо, флот в боевой подготовке. Война — не позже весны 1904.

Подготовку — продолжать. Витте — поддержит. Куропаткин — мой. Государь — не помешает. Безобразовцам — заслон.

Свои — на местах. Селиванов — войска. Чичагов — флот и Корея. Зарубин — Благовещенск. Линевич — Маньчжурия. Соломин — канцелярия. Северцов — биограф. Будберг — поручения. Бачурин — этнография и народы. Кречетов и Воронин — переселенцы и каторжники. Чубарь — казаки. Хохо — нанайцы. Антонина Сергеевна — школа для девочек.

Всё — готово к тому, что — будет. Война — мы её — прошли в учебнике. Теперь — пройдём в новом издании. По уставу.

Татьяна Ивановна — со мной'.

Закрыл тетрадь.

Положил в ящик. Закрыл ключом.

Встал. Подошёл к окну.

Снег за окном — продолжал идти. Хабаровск — медленно, тихо, белел. Колокольня собора — едва видна была через пелену. Амур — стоял подо льдом, тёмная полоса вдалеке.

Я постоял у окна. Подумал. И — впервые за всё время моей нынешней жизни — сказал — не себе, и не льву, и не Татьяне Ивановне, и не Артемию за стеной, а — просто так, в воздух комнаты:

— Спасибо тебе, голубчик. Что ты мне это всё дал.

«Голубчик» — это могло относиться ко мне самому. К Гродекову. К государю. К жизни. К Богу, в которого я не верил, но который, по моим ощущениям последних трёх лет, иногда ко мне был — внимателен.

Я этого не уточнял. Просто сказал — и всё.

Лёг спать в обыкновенный час. Артемий принёс свечу, поставил у кровати. Я лежал в темноте.

И мне снилась — Татьяна Ивановна. Как обыкновенно. Только в этот раз — она не наливала чай. Она сидела на нашей подмосковной кухне, у окна, в синем халате, и смотрела на меня — спокойно, тепло, без слов.

Я ей — улыбнулся.

Она — тоже улыбнулась. Молча.

И — подняла руку, помахала. Как та девочка в полосатой рубашке за проволокой лагеря на Зее.

Я проснулся под утро — спокойным.

День начинался обыкновенно. Артемий — стучал. Феодосия Сергеевна — звякала тарелками внизу. Лев на столе — ждал. Тетрадь — лежала в ящике. За окном — шёл свежий снег.

Я встал.

Война где-то собиралась идти к нам.

Я — был готов.

Конец первого тома.

Том 2: https://author.today/work/588556