Письмо от Абазы пришло в апреле.

Это было — большое письмо, на восьми страницах, тёплого, дружеского, почти семейного тона, написанное от руки самим Абазой — без писаря, без переписчика. Я его получил пятнадцатого апреля, в обыкновенной утренней почте, и сразу узнал по почерку — крупному, размашистому, с длинными петлями у заглавных букв. Этот почерк я в моей нынешней жизни видел впервые, но общая голова мне его выдала с одного взгляда: контр-адмирал Алексей Михайлович Абаза, статс-секретарь, бывший флигель-адъютант, член комитета по делам Дальнего Востока — человек безобразовского круга, доверенное лицо самого Безобразова в придворных кругах, и, пожалуй, наиболее активный из всех его компаньонов.

Я начал читать.

«Многоуважаемый Николай Иванович, дорогой друг…»

Это было — первое лукавство. Никакими «дорогими друзьями» мы с Абазой не были и быть не могли. Я с ним лично виделся, по моей общей памяти, два раза в жизни — оба раза в Петербурге, на больших обедах в общих компаниях, и оба раза мы обменялись не более чем тремя фразами. У Гродекова с Абазой не было — никаких особенных отношений. Письмо начиналось как письмо к близкому, но между нами никакой близости не было.

Я насторожился — и стал читать дальше.

«Мы все здесь, в Петербурге, с большим вниманием следим за Вашими действиями в Приамурье и не можем не выразить Вам нашего самого искреннего восхищения. То, что Вы предприняли в течение последних двенадцати месяцев — Ваша подготовка края к Китайской кампании, Ваше участие в маньчжурском походе, Ваш отказ от аннексии правобережья — всё это, по нашему общему здесь мнению, есть проявление государственной мудрости высочайшего разбора, какого нам в столице, к нашему стыду, не хватает».

Это было — второе лукавство. Никаких «общих восторгов» по моему отказу от аннексии в Петербурге не было. Я через Куропаткина знал, что моё письмо в августе вызвало в Министерстве иностранных дел недовольство, в Министерстве внутренних дел — раздражение, и только Витте с государем — поддержали. Безобразовский круг — был среди недовольных. Они на меня — были злы. Это я знал.

Значит, Абаза мне сейчас писал — не то, что думал, а то, что считал нужным мне сказать, чтобы расположить.

«В связи с сим, дорогой Николай Иванович, мы все здесь — позвольте мне говорить за нас всех — пришли к единой мысли. У нас в России, на пороге нового столетия, складывается совершенно особенная обстановка на Дальнем Востоке, требующая совершенно особенных людей и совершенно особенных решений. Мы — небольшая, но влиятельная группа, объединяющая лучшие умы и сердца, любящие Россию, — намерены в ближайшие годы взять на себя формирование общей дальневосточной политики Империи. Мы видим, что у Государя Императора есть личное доверие к Вашей персоне. Мы видим, что Ваш вес в правительстве с каждой неделей растёт. И мы — позвольте мне быть откровенным — хотели бы пригласить Вас в наш круг как полноправного и, не скрою, ведущего его участника».

Я отложил письмо. Подумал.

Вот, голубчик. Вот оно. Прямое приглашение.

'Сергей Юльевич Витте, наш высокочтимый министр финансов, с его линией мирных уступок и торгового приспособления, не понимает того, что мы видим ясно: Россия — на пороге великих исторических действий на Дальнем Востоке, и эти действия требуют — не уступок, не приспособления, не ходатайств перед Японией и Китаем, — а смелого шага вперёд, опирающегося на нашу военную мощь, наш моральный авторитет и нашу историческую роль в Азии. Мы — нынче — формируем то предприятие, через которое будем эту смелую линию проводить. Это — лесопромышленное товарищество в Северной Корее, в бассейне реки Ялу, при котором — подчёркиваю это особенно — будут учреждены охранные части. Эти охранные части — формально частные, фактически — несомненно военные — и явятся той ниткой, по которой Россия — без единой объявленной войны, без единого нарушения существующих договоров — закрепит за собой Корею, как до того закрепила за собой Маньчжурию через КВЖД.

Мы хотели бы — с Вашей помощью — провести через Военный совет вопрос о начале набора этих охранных частей с территории Вашего округа, под Вашим патронатом. Мы понимаем, что от Вас потребуются — особенные усилия и, не скрою, известные политические риски. Но мы — позвольте мне говорить совершенно откровенно — готовы, со своей стороны, обеспечить Вам в Петербурге такое положение, какого Вы и не ожидаете. У нас — связи в самых высоких кабинетах, включая, разумеется, кабинет Самого. Если Вы примете наше предложение — мы готовы провести через Государя Императора решение о Вашем переводе в Петербург с назначением, какое Вы изволите указать, не позднее конца сего тысяча девятьсот первого года'.

Я медленно отложил письмо.

Перевод в Петербург с назначением, какое я изволю указать. То есть — пост в правительстве. Может быть, военный министр. Может быть, министр-распорядитель по Дальнему Востоку. Что-то крупное.

В обмен — на охранные части в Корее. На участие в безобразовщине. На предательство Витте, Куропаткина, всего того курса, на котором я провёл последние одиннадцать месяцев.

Это было — крупное предложение. И — крупная провокация.

Я дочитал письмо до конца. Под конец Абаза писал — ещё мягче, ещё дружелюбнее, ещё настойчивее. Просил — ответить в течение двух недель, частным письмом, через специального курьера, который будет послан мне в Хабаровск. Подчёркивал — конфиденциальность, важность, личное доверие.

Подписался — «искренне Ваш и преданный слуга, А. Абаза».

Я свернул письмо. Положил его на стол. Постоял у окна. На улице — стояло начало апреля, начинал идти талый снег, Амур ещё стоял подо льдом, но кое-где уже проступали тёмные полыньи. Весна пошла.

Я думал — над письмом — час. Не сразу пошёл за пером. Пораздумал. Прошёл по кабинету. Постоял у льва. Сел обратно за стол.

И понял — что отвечать на это письмо мне сейчас не надо.

То есть — формально надо, да, конечно. Безобразов с компанией ждут ответа. Но ответ — не такой, какой они ждут. И — даже не любой ответ. Мне сейчас надо — не ответить им, а — поднять их письмо в Петербург, наверх, выше Абазы и выше Безобразова. К Витте, к Куропаткину, к государю.

Иначе — это останется частной игрой между ними и мной, и Абаза, получив мой отказ, придумает следующий ход. А я хотел — ход остановить. Окончательно. Чтобы безобразовцы по этому каналу — больше ко мне не лезли никогда.

И сделать это можно было только одним способом — превратить их частное предложение в открытый политический вопрос.

Я сел и написал — три письма.

Первое — Куропаткину. Короткое, на одну страницу. Излагал, что получил от Абазы предложение о сотрудничестве по корейскому проекту. Прилагал — копию его письма. Сообщал, что собираюсь ответить отказом, но прежде — представляю моё намерение Вам и через Вас государю.

Второе — Витте. Тоже короткое. Излагал, что получил от Абазы предложение, копию которого прилагаю. Сообщал, что считаю своим долгом — Ваше высокопревосходительство — поставить в известность.

Третье — самому Абазе. Очень короткое, на полстраницы.

'Многоуважаемый Алексей Михайлович.

Письмо Ваше получил. Внимательно прочёл. С большим уважением к Вам лично и к Вашему доверию вынужден ответить отрицательно. Считаю — по моим долгу командующего войсками округа и по моей совести — невозможным участвовать в предприятии, которое могло бы — по моему пониманию обстановки — поставить Россию перед угрозой военного столкновения с Японией ранее того срока, к которому мы будем к нему готовы.

Предложение о моём переводе в Петербург, изложенное Вами, благодарю и оставляю на дальнейшее усмотрение Военного министерства и Государя Императора.

Должен Вас уведомить, что копию Вашего письма в духе моей служебной обязанности направил его высокопревосходительству Военному Министру.

С искренним уважением, Н. Гродеков, генерал от инфантерии, командующий войсками Приамурского военного округа'.

Перечитал. Подумал. Не торопясь.

И — прибавил, отдельной строкой, в конце:

«Прошу принять моё личное соображение, что подобные приглашения целесообразнее впредь обсуждать на надлежащих ведомственных совещаниях, а не путём частной переписки».

Это — было щёлкало по носу. Прямое замечание Абазе, что его попытка обойти служебную субординацию — мной замечена и не одобряется. И — что его приглашение я воспринимаю как нарушение порядка.

Я подписался. Все три письма свернул, запечатал. Куропаткинское и виттевское — отправлю шифрованным курьером, через Иркутск, как обыкновенно. Абазинское — обыкновенной почтой.

Утром у меня в кабинете был Соломин — с обыкновенным дневным отчётом. Я ему передал три пакета.

— Аркадий Васильевич. Эти — отправить как обыкновенно. Куропаткинский и виттевский — шифрованной депешей. Абазинский — простой почтой.

Соломин взял. Посмотрел на меня. Не говоря ничего, кивнул и вышел.

Через десять минут он вернулся. Постоял у двери.

— Аркадий Васильевич?

— Ваше высокопревосходительство. Простите, что возвращаюсь. У меня — один вопрос.

— Слушаю.

— Я Вам — не задаю обыкновенно вопросов. Я обыкновенно — исполняю. Но сейчас — позвольте.

— Прошу.

— Письмо Абазы — Вы получили вчера в утренней почте. Я его — в журнал не вписывал, потому что оно было адресовано Вам лично. Я могу — Вам как адресату — ничего о нём не говорить, и я никому ничего о нём не скажу. Но если Вы — отправляете копию в Петербург, военному министру, по служебному порядку — я должен бы записать в журнал входящее письмо от Абазы. Иначе у меня — потом — будут вопросы со стороны проверяющих.

Соломин говорил спокойно, ровно. Это был — рабочий вопрос канцеляриста, не более.

— Аркадий Васильевич. Запишите в журнал. Сегодняшним числом, как пришедшее сегодня. И копию для архива оставьте у себя — на всякий случай.

— Слушаюсь.

— И — голубчик. Я Вам ещё одну вещь хочу сказать. По этому делу — у меня может быть неудобства, в Петербурге. Не от Куропаткина и не от государя. От других. Если эти неудобства начнутся — я хочу, чтобы Вы у меня в канцелярии работали как обыкновенно, и чтобы никто из этих других не мог через Вас ничего ни добавить в документы, ни изъять. Вы за моей спиной — никому ничего не показываете и ничего не выдаёте, кроме как по моему ясному указанию.

Соломин — посмотрел на меня. И, впервые за всю мою службу с ним, чуть приподнял подбородок. Это, я понял, был у него знак чего-то — не служебного, личного.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Никто за Вашей спиной — ничего не получит. Я в этом — клянусь.

— Спасибо, Аркадий Васильевич.

Он наклонил голову, ушёл. Я остался у стола.

И подумал — вот, голубчик. Вот ты только что приобрёл — настоящего союзника. Не такого, как Селиванов, который у меня — служебный товарищ. И не такого, как Чичагов — политический единомышленник. А — третьего, более редкого типа: человека, который мне стал — лично преданным. После семи лет канцелярской рутины Соломин у меня сейчас — только что — встал по моему делу не как чиновник, а как — мой человек. Это — большое.

В дверь постучал Северцов.

— Ваше высокопревосходительство. Господин Бачурин в приёмной.

— А, голубчик. Зови.

Бачурин вошёл — в обыкновенном своём сером сюртуке, с потрёпанной полевой сумкой через плечо, со свежим красноватым загаром на щеках (видно, был в поездке), с быстрыми тёмными глазами. При виде меня — улыбнулся.

— Ваше высокопревосходительство.

— Иван Никитич. Вы, я слышал, уже в Хабаровске?

— С прошлой недели. Только что закончил отчёт по итогам зимней поездки в верховья Уссури. И — Николай Иванович, у меня к Вам — давно обещанное.

— Малышево?

— Малышево.

Я улыбнулся.

— Когда едем?

— Если позволите — на следующей неделе. Ледоход уже сошёл, пароходы ходят. Я договорился с местными нанайцами, они нас встретят. У старшего рода Бельды — у Хохо — день рождения, шестьдесят лет. Это у них — большое событие. Если Вы приедете — это будет ему — честь, а нам — гостеприимство, какого нигде больше не получишь.

Я подумал.

— Иван Никитич. Едем. Я возьму с собой Северцова. Отправление — какого числа?

— В пятницу, двадцать шестого. Возвращение — в понедельник.

— Хорошо. Распорядитесь, я даю отпуск сам себе.

Бачурин просиял.

Малышево было — небольшая нанайская деревня в трёх часах пароходом вниз по Амуру, на правом берегу, в речной излучине. Двадцать дворов, длинные деревянные дома на сваях, рыболовные сети по берегу, лодки-долблёнки, привязанные к деревянным сваям. На пристани — нас встречали человек пятнадцать. Впереди стоял — Хохо.

Старший рода Бельды был — невысокий, сухой, лет под шестьдесят, с тонкой бородой по подбородок, с жёсткими чёрными волосами, забранными в косу с проседью. На нём была — нарядная зимняя парка, с серебряной отделкой, в белых сапогах. Лицо у него было — неподвижное, важное, без улыбки. Глаза — узкие, чёрные, очень внимательные.

Он подошёл ко мне — медленно, по-нанайски, с особым чувством собственного достоинства. Поклонился — не до пояса, а ровно, как кланяются равный равному. Сказал по-русски, с тяжёлым акцентом:

— Здоров, генерал.

— Здоров, отец.

Я ему пожал руку — обеими руками, как Бачурин потом мне объяснил, у нанайцев это знак — почитания. Хохо — впервые улыбнулся. Очень коротко, на полсекунды.

Мы прошли в его длинный дом. Внутри — был полумрак, пахло — рыбой, дымом, корой. По стенам висели — шкуры, инструменты, луки, шаманский бубен в углу. На полу — циновки. В центре — низкий стол, накрытый. Вокруг стола сидели — старейшины рода, лет семь человек, все в одинаковых тёмных парках.

Я сел — на циновку, по-нанайски, со скрещенными ногами. Это, у меня по гродековской памяти, тоже умелось — он, видно, в нанайских семьях уже сидел не раз. Бачурин — рядом со мной. Северцов — у двери, скромно.

Подали — варёную рыбу-сазана в простом соевом соусе, талу — нарезанную сырую рыбу с черемшой, какую-то траву, варёную в собственном соку. И — горячего чаю с мёдом дикой пчелы. Никаких столовых приборов — только палочки и собственные руки. Я ел медленно, наслаждаясь.

Хохо говорил — мало, через переводчика, которым выступал Бачурин. Спрашивал — о моём здоровье. О Татьяне — мы это с Бачуриным заранее обговорили, что Бачурин ему скажет, что у меня жена умерла, и что, по нанайскому обычаю, к этому надо отнестись с уважением. Хохо — отнёсся. Поднял маленькую глиняную чашку с рисовой водкой, выпил молча. Я — поднял свою (себе не позволил, Кречетов мне не разрешал, налил воды и выпил тоже). Хохо — кивнул.

Потом он сказал — негромко, через Бачурина:

— Отец, я спрошу. Зачем русские пошли в Маньчжурию летом?

Я подумал. Бачурин — внимательно слушал.

— Хохо. Русские пошли, потому что в Маньчжурии началось — то, что могло перейти в наши земли. Мы пошли — остановить.

— Это поняли. А что русские там сделали со стариками?

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — узкими чёрными глазами, без всякого выражения, очень внимательно.

— С большинством стариков — ничего. Но с некоторыми — да. Один старик в селении Чжаогоу — был расстрелян молодым казаком. Я его — не уберёг. Это — на моей совести.

Хохо посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул.

— Это хорошо, что ты это сказал. Это — настоящее. Не русское, не нанайское — настоящее.

Он сказал что-то на нанайском. Бачурин перевёл — «У нашего народа есть пословица: тот, кто помнит свою вину, тот не повторит её. Тот, кто забывает, повторит её сто раз».

Я кивнул.

Хохо допил свою рисовую водку. Посмотрел на меня.

— Генерал. Если в нашу деревню — придёт нужда, ты — поможешь?

— Хохо. Что нужно сейчас?

— Сейчас — ничего. Сейчас — мы говорим, потому что говорить — тоже хорошо. Но если придёт нужда — пришли в Хабаровск. Мой брат Чого — у тебя на пристани работает грузчиком. Через него — пришлю.

— Передай — что приду по первому слову.

Хохо — кивнул. Налил мне воды.

Потом — долго играли на двух деревянных нанайских инструментах, я их не знал по названию. Молодой парень — пел. Старушка — танцевала, медленно, с маленькими красными платками в руках. Я смотрел и слушал. Вспоминал — как у нас под Сибирцево, в семьдесят пятом году, была большая воскресная свадьба у соседского капитана, и его украинская тёща пела старые песни на полтавском языке. Похоже было. Не на ноту — а на чувство.

К ночи мы остались у Хохо в его доме — спать на циновках, под медвежьими шкурами. Северцов рядом со мной. Бачурин — у двери.

Я лежал и думал — что у меня сегодня — наверное, лучший день за моё нынешнее году в Хабаровске. Тёплый день. День — без службы. День, в который меня — простой нанайский старик — принял по-человечески, и мы с ним — поговорили о Чжаогоу, и он понял, и я — тоже понял.

Это было — другая Россия. Та, ради которой я тут.

Утром мы возвращались в Хабаровск. На пароходе — я с Бачуриным сидел на палубе, в ярких солнечных лучах ранней весны. Над Амуром — летели перелётные птицы с юга — длинными косыми клиньями.

Бачурин сказал — тихо, как бы про себя:

— Николай Иванович. Я Вас — совсем по-другому теперь воспринимаю, чем в мае.

— Иван Никитич?

— Я с Вами — по этнографии, я знаю. Но я с Вами — не только по этнографии. Я — по делу, в самом широком смысле. Если у Вас будет когда-то нужда — в человеке, не в учёном, а в человеке — Вы знаете, где меня найти.

Я ему — кивнул.

— Спасибо, Иван Никитич.

Он — отвернулся, смотрел на воду. Я — на него.

Бачурин у меня — встал в круг. Третий из тёплых, после Кречетова и Воронина. И, в отличие от тех двоих, — мой, без всякой политической предыстории. Просто — учёный, который понимает.

Это было — больше, чем я ждал.

В Хабаровске меня уже ждал курьер. С Петербурга — пришли сразу два пакета. Один — от Куропаткина, на моё письмо по поводу Абазы. Второй — от Витте, в ответ на то же.

Куропаткин писал — коротко, на полстраницы.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Письмо Ваше с приложенной копией абазинского послания получил. Доложил Государю в обыкновенном порядке. Государь — отнёсся с пониманием. Изволил сказать: „Гродеков поступил, как я и ожидал — по-русски, по чести“. Других слов не было. Считаю на сем — этот эпизод закрытым. С. высочайшим уважением, А. Куропаткин».

Витте — тоже коротко, его обыкновенным стилем.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Получил. Благодарю. Спасибо. С. Витте».

Эти три «спасибо» в одной строчке — для меня значили — больше любой длинной благодарности.

Я закрыл оба письма в верхний ящик стола.

А Абазу — оставил без ответа.

Я ему — отослал отказ, я свою обязанность исполнил. Дальнейшие его письма — я уже не получу. Безобразовцы — теперь либо отступят, либо пойдут против меня в открытую. Открытая война — я её не боюсь. У меня — государь, Куропаткин, Витте. У меня — мои люди в крае. У меня — собственная честь, которую — сберёг.

И — впервые за долгое время — у меня было чувство — простое, не торжествующее, не уставшее: я их обыграл.

Не на финал. Безобразовщина — будет ещё долгое время грозой. Но в этом раунде — я выиграл.

Я сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал — последнее за этот день:

«Апрель. Абаза — отказ через Куропаткина и Витте. Государь — 'по-русски, по чести». Соломин — клятва. Малышево — Хохо принял, «настоящее». Бачурин — в круг.

Дальше — Петербург'.

Закрыл. Положил в ящик.

И пошёл — обедать. Феодосия Сергеевна, я слышал, готовила сегодня — щи с грибами. Я их любил.

По уставу.