Цицикар мы взяли двенадцатого июля.

«Взяли» — слово громкое. На самом деле — мы вошли в город без боя. Цинский гарнизон, узнав о нашем приближении, отошёл за реку Нонни, оставив город на попечение городского старшины и нескольких чиновников среднего ранга. Реннекампф вошёл первым с конным авангардом, я — на следующий день, со штабом, в обыкновенном порядке. На центральной площади нас встретил городской старшина — пожилой китаец в синем халате, с длинной седой косой, с тонкими руками и со страхом в глазах. Он встал на колени. Я ему велел встать.

Я ему сказал — снова на местном диалекте, с помощью общей головы — что русские пришли не воевать с мирными жителями, а только с боксёрскими отрядами. Что лавки и дома — будут работать. Что русские казаки — не будут заходить в дома. Что за продовольствие — будем платить серебром или бумажными рублями, по выбору владельца. Что городскую администрацию — мы оставляем в её обыкновенном виде. Старшина слушал, кланялся, моргал. Я по нему чувствовал, что он мне поверил процентов на десять. Это было — больше, чем я ожидал.

В Цицикаре мы простояли две недели.

За эти две недели мы сделали следующее. Зачистили окрестные деревни от боксёрских отрядов — Реннекампф со своей кавалерией нашёл и разбил три таких отряда, общим числом около восьмисот человек. Никаких эксцессов с мирным населением больше не было — после Чжаогоу Реннекампф со мной общался ровно, кратко, и казаков своих держал крепко. Восстановили работу железнодорожной линии — от Цицикара к Харбину, на участке, на котором боксёры успели разрушить три моста; с этим работал инженерный батальон, прибывший из Хабаровска вторым эшелоном. Вступили в переписку с цинским цзянцзюнем, отошедшим в Бодунэ, — он, через две недели обмена записками, согласился на перемирие на период «общего урегулирования». Установили временную русскую администрацию — без вытеснения китайской. Открыли в городе обыкновенную почтовую связь. Начали платить местным крестьянам за поставляемое продовольствие.

К концу июля у меня в Цицикаре было — спокойно. Можно было — возвращаться.

Двадцать восьмого июля мы выступили обратно — Реннекампф с большей частью казаков остался в Маньчжурии, под командованием Линевича, который к этому времени переехал из Никольск-Уссурийского в Харбин и стал моим непосредственным заместителем по «маньчжурской группировке». Я с малым штабом, с Северцовым и Будбергом, с конвойной сотней, пошёл обратно к Айгуни, оттуда переправился через Амур и прибыл в Благовещенск второго августа.

В Благовещенске меня встречал Грибский. Он был — другой. Не в парадной форме, не с белыми перчатками, а в простом будничном кителе, с шашкой, без всякой чопорности.

— С возвращением, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо, Константин Николаевич. Что в городе?

— В городе — спокойно. Лагерь на Зее распущен три недели назад. Все эвакуированные — вернулись по домам. Из четырёх тысяч семидесяти двух эвакуированных умерли в лагере — четверо: один старик от старости, две женщины от родов с осложнениями, одна девочка от тифа. Кречетов отчитался — потери в пределах обыкновенной городской смертности.

— Спасибо, Константин Николаевич. Спасибо.

Я ему пожал руку — крепко. Он мне ответил тем же.

— И ещё, ваше высокопревосходительство. Купеческое общество и городская дума — собрали Вам на лагерь и на семьи китайских погибших — двадцать тысяч рублей. Передал лично городской голова. Список подписавшихся — вон, в конверте. Деньги в банке — на Ваше имя.

Я взял конверт. Развернул. Двадцать тысяч рублей. Это было — большая сумма, но не главное в ней. Главное — что благовещенское купечество, увидев, что генерал-губернатор спас от резни китайских торговцев, с которыми они торговали тридцать лет, — отблагодарило не подобострастно, а — по-человечески. Это было — дороже любого ордена.

— Константин Николаевич. Эти деньги — на восстановление китайских лавок, повреждённых обстрелом. Через городскую думу, по списку, по полному отчёту. Подпишите распоряжение от моего имени.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Третьего августа я отбыл из Благовещенска в Хабаровск — на «Великом Князе Владимире Александровиче», с Замятиным на мостике. Капитан Замятин, я заметил, посмотрел на меня по-другому. Не подобострастно — а с тихим уважением. Он — за это лето — стал моим. Мы с ним ни разу о моих делах не говорили, но я по нему чувствовал, что он понимает.

В каюте я разложил бумаги. Стопка телеграмм за две недели, не открытых — Будберг приносил их мне из Цицикарской канцелярии, а я откладывал, потому что в Цицикаре было не до них. Здесь, на пароходе, можно было разобрать.

Первое, что я открыл — письмо от Куропаткина, помеченное двадцатым июля.

'Многоуважаемый Николай Иванович.

С большим вниманием и удовольствием слежу за Вашими действиями. Государь Император, по моим докладам, находит ход дел в Маньчжурии — образцовым. Особенно отметил отсутствие эксцессов с мирным населением и вывоз китайских жителей Благовещенска в безопасное место. Изволил сказать: «Гродеков — единственный, кто не опозорил мне империи в эти недели». Эти слова Государя я Вам передаю частным образом, не для огласки.

В связи с положением Военный Совет на ближайшем заседании планирует представить Вас к производству в чин генерала от инфантерии и к награждению. Подробности сообщу по получении.

Прошу также Вас ответить на следующий вопрос: считаете ли Вы возможным и нужным просить о расширении границ края с присоединением правобережной полосы Амура? У некоторых здесь, в Министерстве иностранных дел, такие предложения имеются.

С искренним уважением, А. Куропаткин'.

Я прочитал письмо два раза.

«Гродеков — единственный, кто не опозорил мне империи». Государь — сказал. Лично. Это было — больше, чем рескрипт «помоги Вам Бог». Это было — фактическое спасение моего положения на Дальнем Востоке на ближайшие годы. Государь меня — поддерживал не как одного из своих генералов, а как — личное доверенное лицо.

И — производство в генерала от инфантерии. Чин по Гродекову — реальный, в моей истории он его получил в декабре девятисотого. Сейчас, видимо, в августе. Это значит — реальность движется быстрее, чем в моём учебнике, или моё лето в Маньчжурии Гродеков прошёл — лучше.

И — последний вопрос. Об аннексии правобережья.

Я отложил письмо. Подумал. Это, голубчик, был — пробный камень. У меня в моей истории, в моей реальности — Гродеков-настоящий тридцать первого июля тысяча девятисотого года телеграфировал Куропаткину: закрепить за нами всю полосу правого берега. Куропаткин и государь тогда отказали. Гродеков-настоящий — поторопился, погорячился, поддался общему настроению.

А я — Гродеков-новый — не торопился. И не телеграфировал. И мне сейчас — Куропаткин предлагает сам. И ждёт, что я отвечу.

Я взял лист бумаги. Подержал перо.

'Многоуважаемый Алексей Николаевич.

Письмо Ваше получил с глубоким удовлетворением. Слова Государя — для меня — высочайшая награда, какой я когда-либо удостаивался. Прошу Вас передать Государю Императору моё нижайшее благодарение и заверение в неизменной верности.

По поводу предложения о расширении границ края с присоединением правобережной полосы Амура — позвольте мне ответить со всем возможным почтением — отрицательно.

Соображения мои таковы. Полоса правого берега Амура, населённая преимущественно мирными китайскими крестьянами, в военном отношении не даст нам никаких преимуществ, не уже имеющихся в условиях нынешнего нашего расположения по левому берегу. Контроль за судоходством по Амуру у нас и так — полный. Стратегические коммуникации — обеспечены. Правый же берег, в случае его присоединения, потребует для своей охраны значительных дополнительных войск, которые сейчас нужнее в иных направлениях.

Политически, ваше высокопревосходительство, такое присоединение подаст Цинской империи и сопредельной с нею Японии повод к новым опасениям и новым военным приготовлениям. Я полагаю, что после нынешней кампании Россия должна продемонстрировать — в первую очередь Японии — что наше присутствие в Маньчжурии и Корее носит ограниченный характер и не имеет целью дальнейшую экспансию. Это, по моему мнению, существенно облегчит наши отношения с Японией и снизит вероятность военного столкновения с нею в ближайшие годы — столкновения, которого я по нынешнему состоянию наших войск и флота на Тихом океане считал бы — крайне нежелательным.

Поэтому со своей стороны я ходатайствовал бы — о возвращении к довоенным границам, при сохранении за Россией только тех прав по содержанию КВЖД и охране её полосы отчуждения, которые были закреплены за нами договором 1896 года.

С искренним уважением и преданностью, готовый к Вашим услугам, Н. Гродеков, генерал-лейтенант, командующий войсками Приамурского военного округа, приамурский генерал-губернатор.

3 августа 1900 года'.

Перечитал. Подумал. Ничего не правил.

Отправил почтовым курьером — на этот раз даже не шифрованной депешей, потому что в этом письме не было ничего, что нужно было бы скрывать. Наоборот — пускай его читают. Пускай в Министерстве военном, в Министерстве иностранных дел, в Министерстве финансов прочтут, что приамурский генерал-губернатор отказывается от аннексии, ходатайствует о мире, заботится о Японии. Пускай Витте узнает. Пускай безобразовцы — тоже узнают. И пускай обозлятся.

К вечеру третьего августа я вернулся в Хабаровск.

Город был — мой. Совсем мой. Я в нём, оказывается, не был — сорок дней. Без двух. И, въезжая в коляске на Соборную площадь, я смотрел на знакомые крыши, на знакомые лавки, на белый Успенский собор — с тем чувством, с каким приезжают домой после долгого отпуска. Не как на работу, а — как домой.

У моего жёлтого дома меня встречал Соломин. Он был — прежний, ровный, спокойный, со сложенными руками за спиной.

— С возвращением, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо, Аркадий Васильевич. Расскажите кратко.

— В крае — спокойно. Все распоряжения, отданные Вами по округу за это время, исполнены. Хабаровск — без происшествий. Канцелярия работает. Корреспонденция — за две недели — лежит у меня, я её разобрал, отделил срочную от обыкновенной, обыкновенную — могу подавать постепенно.

— Спасибо. Сегодня — ни одной бумаги. Завтра — самые срочные, не больше десятка. Послезавтра — всё остальное.

— Слушаюсь.

— И — Аркадий Васильевич. Я Вам безмерно благодарен.

Соломин впервые за всё наше знакомство — позволил себе короткий поклон, не служебный, а — человеческий. Очень короткий, ровно настолько, чтобы я заметил.

— Ничего, ваше высокопревосходительство. Это — наша обыкновенная работа.

— Не обыкновенная. Идите, голубчик. Отдыхайте.

Он ушёл. Я поднялся в дом.

Артемий встретил меня в передней — в чёрной поддёвке, как всегда, со счастливым красным лицом.

— Ваше высокопревосходительство. С возвращением. Я Вам тут ванну распорядился — горячую. И ужин Феодосия Сергеевна на рабе — холодная курица с рисом и жжёная груша на десерт.

— Ванну, ужин — потом. Сейчас — мне в кабинет одного. Полчаса.

— Слушаюсь.

В кабинете на меня смотрел лев. Пресс-папье на столе — на своём месте, рядом с чернильницей, рядом с серебряным ножом-дельфинчиком. Ничто за сорок дней не сдвинулось ни на ноготь. Артемий, видимо, протирал пыль регулярно.

Я сел в кресло. Положил перед собой пустой лист.

И долго смотрел на пустой лист.

Я только что — закончил кампанию. По уставу я должен был — представить Куропаткину итоговое донесение на трёх или четырёх страницах. Я его — напишу через день, через два, после того как разгребу почту и отдохну. Сейчас я хотел — другого. Я хотел сесть в этом кресле и подвести — для себя — итог.

Я подумал. Потом — взял перо и начал писать. Не Куропаткину. Себе. Не по форме, без шапки, без подписи.

'Третье августа тысяча девятисотого года.

Прошло три месяца со дня моего прибытия. За это время сделано:

Округ подготовлен к войне без объявления войны. Двенадцать тысяч штыков и три тысячи шашек приведены в боевую готовность. Пятнадцать орудий перемещены с тыловых складов в передовые позиции. Запасы доведены до полной нормы. План мобилизации составлен и утверждён. Канцелярия работает без сбоев в моё отсутствие.

Куропаткин — мой союзник. Витте — открытый канал, без прямой переписки. Государь — лично поддерживает. Безобразовцы — пока не имеют ходу против меня лично, хотя ведут работу против моего курса.

Чичагов — мой человек по Владивостоку и Корее. Селиванов — по штабу. Зарубин — по Благовещенску. Линевич — по Маньчжурии. Реннекампф — под наблюдением, удержался от эксцессов. Грибский — рабочее доверие, переоценил меня. Кречетов — спас моих эвакуированных. Соломин — выдержал самостоятельную канцелярию в моё отсутствие. Северцов — растёт в собеседника. Будберг — растёт в офицера для поручений.

Бачурин — мой по этнографии. Чубарь — мой по казачьим делам. Замятин — мой по флоту.

Благовещенская кампания: четыре тысячи семьдесят два эвакуированных, четверо умерших в лагере, остальные — вернулись по домам. Перестрелка с правого берега — два убитых из мирного населения. Артиллерийская дуэль выиграна. Город — не разрушен.

Поход за Амур: один погибший казак. Один убитый старик в Чжаогоу. Возвращение — без потерь среди мирных. Цицикар — взят без боя. Перемирие с цинским цзянцзюнем — заключено.

Аннексия — отклонена мной по собственной инициативе.

Производство в генералы от инфантерии — будет.

Ради чего я тут — стало яснее. Ради того, чтобы у вот этого паренька, выпоротого в Михайло-Семёновской на скамье, к семнадцатому году была — другая страна. Без расстрелов, без Лубянки, без концлагерей. Чтобы вот этот лагерь на Зее — был последним. Чтобы вот этот старик в Чжаогоу — был последним.

Это, голубчик, нельзя достичь — но к этому надо идти. По уставу. По уставу.

Татьяна Ивановна со мной.

Сергей Михайлович — больше не нужен. Я — Николай Иванович. Это уже моё имя. Я в нём живу. Я в нём — буду жить дальше'.

Подержал перо.

Подумал.

Перечитал последние две строчки.

«Сергей Михайлович — больше не нужен. Я — Николай Иванович.»

Это — тоже не совсем правда. Сергей Михайлович — есть. Он — никуда не делся. Он — глубже, чем имя. Он — то, что у меня в голове — память, опыт, любовь к моей жене, тоска по моему отцу под Курском, по моему брату под Витебском. Он — тот, кто плакал в палатке в Маньчжурии. Он — тот, кому Татьяна Ивановна снилась.

А Николай Иванович — это инструмент. Это — мундир, имя, должность, маска. Это — что-то, что я надел на себя, и что я ношу — каждый день, и что у меня уже срослось с кожей. Но — не я. Я — глубже.

Я зачеркнул последние строки. Написал новые.

'Я — оба. Сергей Михайлович — внутри. Николай Иванович — снаружи. Я их обоих — несу. Это — хорошо.

Так и впредь'.

Закрыл лист.

Положил его — не в тетрадь. В отдельную папку, тёмно-зелёную, в которой у меня уже лежали — две моих заметки за это лето — про Михайло-Семёновскую и про лагерь на Зее. Эту папку я держал — отдельно от служебных бумаг, в нижнем ящике, под старыми журналами, под пол-ящиком всякого мусора, который никто никогда не разгребает. Это — мой личный архив. Когда-нибудь — может быть — кому-то покажу.

Закрыл ящик. Запер ключом.

И — встал из-за стола.

Подошёл к окну. Открыл. Снаружи — тёплый августовский вечер, лёгкий ветер с реки, пахнет — поздним летом, спелым яблоком, сухим сеном из соседнего двора. На колокольне, как обычно, ударили к вечерне. Тяжёлый медный удар прокатился над Амуром.

И тут — у меня в груди — тёплое.

Не торжество, не победа. Просто — тёплое. Я — дома. Я — сделал, что мог. Я — выстоял. Я — не сломался.

Я — буду работать дальше.

Я постоял у окна минуту. Потом — отвернулся, пошёл вниз. В столовой Феодосия Сергеевна уже накрыла. Холодная курица с рисом. Жжёная груша на десерт. Графинчик с тонко-зелёным квасом — Артемий помнил, что я нынче пива не пью.

Я сел за стол. Артемий стоял у буфета. Феодосия Сергеевна выглянула из кухни — пожилая, в белом чепце, с краснощёким широким лицом. Я ей кивнул.

— Спасибо, Феодосия Сергеевна. Курица — превосходна.

Она просияла, поклонилась, ушла обратно.

Я поел медленно. Без всякой генеральской важности. Просто — поел, как старый человек после долгой дороги. К чаю — Феодосия Сергеевна испекла свежие медовые прянички. Те самые, плотные, с гвоздикой, как у бабушки в Куйбышеве.

Я съел два пряничка. Допил чай. Встал из-за стола.

— Артемий. Ужин был отличный. Спокойной ночи.

— Доброго здоровья, ваше высокопревосходительство.

Я поднялся к себе.

Лёг — в чистой постели, в свежем белье, с открытым окном на Амур. Звёзды — стояли над рекой, августовские, крупные. Где-то далеко — пела лягушка. Тихо.

И я подумал — последнее, перед тем как заснуть:

Часть третья — закрыта. Часть четвёртая — Закрепление — начинается.

Гроза прошла. Дальше — собирать урожай.