Реннекампф приехал в Благовещенск пятого июля.

Я о нём знал — в основном из общей головы и в основном плохо. Гродеков с ним был знаком давно, по Туркестану, и в общей голове у меня про него хранились сведения смешанные: храбрый, упорный, требовательный к подчинённым, не любил мирного населения противника, не разделял казаков и мирных жителей в зонах военных действий, не считал нужным с этим разделением считаться. У меня же в советской памяти про Реннекампфа было — тоже плохо: пятый год, карательные экспедиции, расстрелы, «Реннекампфа» в кавычках, как клеймо. Я знал про него — много лишнего. Но я знал и другое: в это лето тысяча девятисотого года он пока не Реннекампф пятого года. Он пока — генерал-майор, командир казачьей бригады, толковый кавалерист, подчинённый мне по округу, и ему сейчас идти за Амур, потому что больше идти некому.

Это и был тонкий момент моих с ним отношений. Я знал про него — что он будет делать через пять лет. Он сам про это пока не знал.

Он явился в кабинет Грибского — туда я ему велел приехать сразу с парохода. Высокий, плотный, лет сорока пяти, с короткой светлой бородой, чуть прихваченной сединой по краям, с резко вычерченными скулами, с холодными светло-голубыми глазами под густыми бровями. На нём был полевой кавалерийский мундир, шашка кавказского образца, на груди — георгиевский крест за прежние службы. Лицо у него было — не злое и не доброе, а — отсутствующее. Он смотрел на меня так, как кавалерист смотрит на коня, на которого его сейчас посадят: не привязываясь, оценивающе, без личного.

— Ваше высокопревосходительство.

— Здравствуй, Павел Карлович.

«На ты» у нас с ним было — гродековское давнее, и я его сразу применил. Это было — правильно. С Реннекампфом нужно было — разговаривать как с младшим товарищем, не как с подчинённым, иначе он каждое моё распоряжение будет — внутри себя — обтачивать на собственный лад.

— Садись. Чай хочешь?

— От чая откажусь, спасибо. Слушаю.

Я не стал возражать. Сел напротив, развернул карту.

— Павел Карлович. Мы — переходим. Через Амур. Завтра. Твой отряд — две сотни уссурийских казаков, две сотни забайкальских, артиллерийский взвод, прикомандированная пехотная рота — это первый эшелон. Цель — выйти на Сахалян, очистить его, занять подходы к Айгуни. Потом — по обстановке, на Цицикар. Это в общей задаче.

— Понимаю.

— Теперь — частная задача. Я к тебе с одним требованием. Не приказом — требованием. По-человечески, как к старому товарищу.

Реннекампф посмотрел на меня. У него на лице — не дрогнуло ничего.

— Слушаю, Николай Иванович.

— Никаких эксцессов. Никаких. Что бы у тебя по дороге ни случилось.

Реннекампф моргнул. Это, у него, было движение почти неуловимое.

— Поясни.

— Поясняю. Мы — идём в чужую страну. Не в вражескую, а в чужую. У них там — мирные жители: китайцы, маньчжуры, простые крестьяне. У них там — не боксёры в каждом дворе. Боксёры — отряды, которые с нами столкнутся в полевом бою. С ними — деритесь сколько хотите. Но мирных деревень — не жгите. Стариков — не расстреливайте. Женщин — не трогайте. Скот — реквизируйте под расписку, и обыкновенно — за плату, имперскими бумажными рублями, а не серебром. Старост — выслушивайте. Жалоб — записывайте.

Реннекампф долго молчал.

— Николай Иванович. Это — невыполнимо.

— Почему?

— Потому что у меня в отряде — четыре сотни казаков. Они — после Благовещенска. Они слышали про обстрел города. Они слышали про погибших слуг у Прохорова. Они — пойдут за Амур мстить. Я их сорок раз остановлю — но на сорок первый кто-то из них не послушает.

Я кивнул. Это был — честный ответ. Реннекампф не лицемерил. Он мне говорил то, что — реально. И я ему был — благодарен, что он мне так сказал.

— Павел Карлович. Я — это понимаю. Я тебе не приказываю — невозможного. Я тебе говорю — про усилие. Если ты к этому усилию прикладываешься — у меня к тебе никаких претензий. Если ты — не прикладываешься, а позволяешь, и потом разводишь руками, мол, не уследил, — у меня к тебе будут претензии. Большие. По уставу.

— Понятно.

— И ещё. Я с тобой завтра — иду.

Тут он впервые за разговор — приподнял брови.

— Вы со мной идёте, ваше высокопревосходительство?

— Иду. С небольшим штабом. До Айгуни — пойду точно. До Цицикара — посмотрим, по обстановке. Я хочу — чтоб мои казаки видели меня в этом походе. И чтоб моё присутствие — было фактором.

Реннекампф долго смотрел на меня. У него — на лице — впервые мелькнуло что-то настоящее. Не одобрение, не недоумение — а — расчёт. Он думал — что моё присутствие ему облегчит, а что — усложнит.

— Хорошо, Николай Иванович. Идите. Я Вас не отговариваю. Только — не отставайте от моей колонны. Я держать темп буду — кавалерийский. Вам, простите, нужно крепко в седле сидеть.

— Я постараюсь, голубчик.

Он чуть улыбнулся — углами рта.

— Тогда — до завтра, ваше высокопревосходительство.

— До завтра, Павел Карлович.

Он встал, козырнул, вышел.

Я остался в кабинете. Налил себе чая. Подумал — что я с ним сейчас сделал.

Я с ним — связал руки. Не словами, не приказом, а присутствием. С завтрашнего утра — я буду в его колонне, на его глазах, у его солдат на виду. Любой эксцесс — будет совершаться при мне. Это — у Реннекампфа заберёт половину готовности позволить эксцесс. У казаков — у меня было ещё больше веса: после ночи у ворот лагеря по Благовещенску шла молва, что новый атаман — настоящий, не как раньше. Я в эту молву — должен был — вписаться телом. Поход за Амур — был для этого идеальный случай.

Я знал, что это — рискованно. Я генерал-губернатор, мне в принципе не положено идти в боевую кампанию лично. У меня свой штаб, своя ставка, своё место — в Хабаровске или в крайнем случае в Благовещенске. Если со мной что-то случится — пуля шальная, лошадь подведёт, болезнь, что угодно — Куропаткин будет иметь все основания меня осудить, государь — рассердиться. Это — бюрократический риск. Но политический риск — обратный. Если я не пойду — у меня в крае останется Реннекампф со свободными руками, и через два месяца у меня в крае будет вторая Михайло-Семёновская, только в маньчжурском масштабе. И тогда — все наши усилия в Благовещенске пойдут насмарку.

Я выбрал — пойти.

Вечером я телеграфировал Куропаткину — короткое донесение: «При переходе через Амур считаю необходимым лично сопровождать передовой отряд до Айгуни, в виду политической чувствительности кампании. Прошу принять к сведению. Гродеков». На ответ я не рассчитывал — я не спрашивал разрешения, я уведомлял. И — уведомлял заранее, чтобы потом нельзя было сказать, что я полез без оповещения.

Куропаткин ответил через два часа. Тоже коротко: «Уведомление принял. Будьте осторожны. Помоги Вам Бог. К.»

«Помоги Вам Бог», от Куропаткина. Это, я понял, было — больше, чем стандартная формула. Это было — с памятью о государевом рескрипте. Куропаткин мне говорил: я тебя поддерживаю, государь тебя поддерживает, иди, делай. Ничего другого мне от него и не нужно было.

Утром шестого июля — четыре часа утра, едва светало — мы переправились на правый берег.

Переправа шла на двух больших плоскодонных баржах, которые тянули наши пароходы, и на полусотне рыбачьих лодок, реквизированных у китайских лодочников за две недели до этого. Казаки переправлялись с конями, неторопливо, без шума. Артиллерийский взвод — на отдельной барже, с орудиями. Пехотная рота — на плотах. Я с Северцовым, Будбергом и охраной из десяти конвойных казаков — на одной из лодок. На том берегу — стояли уже передовые дозоры Реннекампфа, переправившиеся раньше нас. Сахалян был — пуст: вчера, как мне доложили, цинский гарнизон отошёл к Айгуни, мирные жители частью бежали с гарнизоном, частью — попрятались.

Я вышел на правый берег. Сапоги у меня тут же погрузились в влажный песок. Здравствуй, Маньчжурия.

Это была — обыкновенная земля. Низкий берег, ивняк, отдалённые поля гаоляна, дальше — невысокие сопки в утренней дымке. Запах земли — был такой же, как на нашем берегу, только чуть с другим отливом — может, от того, что почва другая, может, от того, что воздух другой. Я постоял минуту, посмотрел.

Ничего не изменилось. Я — переходил государственную границу Российской империи, в первый раз в моей нынешней жизни, и в первый раз — с оружием. У меня в груди — должно было быть что-то торжественное. Какое-то чувство. Я в семьдесят четвёртом году, когда мы первый раз перешли советско-афганскую границу — у нас в дивизии — у меня было такое чувство. Сложное, с тревогой и с гордостью одновременно. А сейчас — было пусто. Просто работа, к которой я готовился полтора месяца.

— Северцов. Будберг. Поехали.

Подвели коней. Я сел в седло — впервые в этом теле, и удивился, что сел уверенно. Тело Гродекова умело сидеть в седле гораздо лучше, чем тело Лопатина. Это, в общем, было ожидаемо — кавалерист с туркестанским опытом, а не пехотинец-академик. Я тронул коня, вышел на тропу, по которой уже шли впереди казаки Реннекампфа.

Мы шли — медленно, с привалами. Дорога — пыльная, на сухой амурской глине, с травянистыми обочинами. По сторонам — поля гаоляна, в нескольких местах — оставленные хижины, одна-две на квартал. В хижинах — никого. Одна — с открытой дверью, на пороге опрокинутая глиняная посуда, кошка серая на крыше, смотрит на нас. Во всех остальных — двери закрыты, ставни прикрыты. Жители убежали, увели детей, угнали скот. Это, я понимал, было — нормально для войны.

Реннекампф ехал впереди — со штабом из четверых офицеров. Я шёл — в середине колонны, со своими. Это было — правильно: я не ехал во главе, не оспаривая Реннекампфского командования, и не плелся в хвосте, не отвлекая казаков от их работы. Я был — в середине, как член колонны, и моё присутствие было — равномерно распределено по всем.

Первый день мы прошли — около двадцати вёрст. Боев — не было. Дозоры дважды докладывали, что впереди — мелкие группы цинских пехотинцев, но при нашем приближении они отходили вглубь, не вступая в перестрелку. К вечеру мы стали лагерем в полу-разрушенном городке Хайдао, на полпути к Айгуни. Здесь, у нескольких уцелевших домов, были — оставшиеся местные. Старики, дети, женщины. Они — попрятались, когда мы вошли в город, и не показывались.

Я проехал по городку, осмотрел улицы. Пострадавших домов — было немного: видимо, цинский гарнизон уходил без боёв с местным населением. На главной площади — стоял небольшой буддийский храм с курильницей у входа, в которой ещё дымилась последняя оставленная палочка, забытая в спешке. Я остановил коня. Слез. Подошёл к курильнице. Постоял минуту. Палочка догорала — последние секунды.

Тут — из-за угла храма — вышел старик. Маленький, сухой, в синей куртке, в широкой соломенной шляпе. С тонкой седой бородой. Лет ему было — за восемьдесят. Он шёл — не убегая. Посмотрел на меня. Я — на него.

Он подошёл. Поклонился — низко, в пояс, по-китайски. И — сказал что-то. Тихо, негромко. Я не разобрал — он говорил на местном диалекте, не на пекинском. Но интонацию я уловил. Он — не молил. Он — спрашивал. Что-то простое. Что-то про детей, или про дом, или про то, можно ли ему завтра выйти за водой к колодцу.

И тут у меня в голове — ясно — выскочило слово на китайском. Не пекинское, а именно местное — чжили-бэйсское, маньчжурско-русское пограничное наречие, которое в общей голове, оказывается, тоже сидело — после многих лет службы Гродекова. Я ему ответил — короткой фразой:

— Лао-жэнь. Бу-яо па. Во-мен бу да жэнь. — «Дед. Не бойся. Мы людей не трогаем».

Старик посмотрел на меня. Долго. Потом — ещё раз поклонился, ниже, чем в первый раз. И — улыбнулся. Беззубо, тонко, с сетью морщин по всему лицу. Сказал ещё что-то — спокойно. Я понял — «спасибо, начальник». И ушёл за храм.

Я постоял ещё минуту. Потом сел на коня и поехал в свой палаточный лагерь.

В палатке Северцов, поджидавший меня, посмотрел внимательно.

— Ваше высокопревосходительство. Вы говорили с тем стариком — на каком языке?

— На местном, Сергей Андреевич. Я в Туркестане ещё кое-что выучил. Раньше думал, что забыл. Оказывается, нет.

Северцов кивнул. Не настоял на дальнейшем.

Утром седьмого июля мы пошли дальше. К полудню — авангард Реннекампфа столкнулся с цинским заслоном на повороте к Айгуни. Завязался первый бой.

Бой шёл — час с небольшим. Цинских пехотинцев было — не больше батальона, у них был один полевой пулемёт устаревшей системы и три полевых орудия. Наши казаки спешились, развернулись, артиллерия пристрелялась. К концу боя — цинский заслон отошёл с потерями, оставив на поле два орудия и несколько тел. У нас — четверо раненых, один убитый — рядовой казак из Уссурийского войска, по фамилии Перевозников, тридцати лет, из станицы под Никольск-Уссурийском. Я лично подъехал, посмотрел. Лежал он — на спине, в траве, с пулей в груди. На лице — ничего. Рядом, у его сапогов, валялась казачья шашка, тоже с тонкой капелькой крови на лезвии.

— Похоронить с почестями, — сказал я. — В братской могиле — пока. По окончанию кампании — перевезём в его станицу.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Перевозникова закопали в наскоро вырытой яме у дороги. Над могилой казачий батюшка прочитал короткую молитву. Я стоял, как все — без шапки. Внутри — было тяжело. Не потому, что я лично знал Перевозникова — я его не знал. А потому, что он у меня был — первый. Первый человек, который у меня под командованием в этом мире — погиб. Он не дожил до семнадцатого года, не дожил до сорок первого, не дожил даже до девятисотого пятого. Он — лёг здесь, в маньчжурской земле, в июле тысяча девятисотого года. Из-за чего? Из-за того, что в Чжили началось, и что мы сюда — пошли.

Я подумал: ну вот, Сергей Михайлович. Первый. Будут — другие. Их будет много.

Это была — впервые за всё нынешнее время — горькая мысль.

К вечеру мы дошли до Айгуни. Город был — пуст: цинский гарнизон отошёл накануне, оставив на улицах брошенные повозки, разбитую аптеку, открытый рисовый склад. Реннекампф разместил казаков в пустых казармах, артиллерию — на возвышенном месте. Я ему распорядился — никакого мародёрства, под угрозой расстрела. Реннекампф меня подтвердил перед своими. Двое казаков, которых застукали в брошенном цинском доме с мешками — Реннекампф лично, при всех, посадил под арест, для будущего трибунала. Это — было правильно. И это — работало.

Восьмого июля днём мы пошли по западной дороге, в направлении Цицикара. Шли — медленно, не торопясь. Через три часа после выхода из Айгуни — авангард доложил, что у въезда в небольшое селение Чжаогоу — лежит труп. Старика. Мужчина, лет за семьдесят, в серой куртке, с длинной седой косой. Расстрелян. На груди — три пулевых отверстия. Рядом — небольшая лужа крови, уже подсохшая.

Я подъехал. Слез с коня.

Старик лежал — на боку, в пыли, у самой дороги. Лицо — было повёрнуто в сторону деревни, как будто он умирал, глядя домой. Глаза — открыты, на лицо — налипла дорожная пыль.

— Кто? — спросил я.

— Дозор уссурийских, ваше высокопревосходительство. Урядник доложил: старик отказался покинуть деревню при их подходе и попытался ударить казака мотыгой. Казак выстрелил.

Я посмотрел на старика. Старику было — не семьдесят, ему было — восемьдесят пять, может быть, девяносто. Сухой, маленький, с трясущимися руками. Я представил себе, как он замахнулся мотыгой — я её видел рядом, в траве — и попал, может быть, или не попал, по молодому казаку с винтовкой. И как казак — выстрелил три раза, потому что страшно.

— Имя казака.

— Редкошапка, ваше высокопревосходительство. Михайло Редкошапка, рядовой второй сотни.

— Привести.

Привели Редкошапку. Молодой, лет двадцати двух, с веснушчатым лицом, в выцветшем чекмене. Он стоял передо мной — белый, прямой. Не плакал, но дрожал.

— Михайло. Расскажи, как.

Редкошапка сглотнул.

— Ваше высокопревосходительство. Я с дозором подошёл к деревне. Старик стоял у крайнего дома, не уходил. Я спешился, подошёл, велел ему уйти в дом. Он мне — не понимал по-русски. Замахнулся мотыгой. Я отступил. Винтовку взял к плечу. Он — снова замахнулся. Я выстрелил. Раз. Он не упал. Я — ещё. Два раза.

— Зачем три раза?

Он молчал.

— Зачем, Михайло?

— Страх, ваше высокопревосходительство. Я… я первый раз в бою. Я первый раз стреляю в живого. Мне… мне страшно стало.

Я смотрел на него. Молодой. Деревенский. Только что побывал в первом своём бою, и сейчас — стоял передо мной, и трясся от страха перед своим командующим, который был для него — фигура мифическая, выше Бога.

Я отвернулся. Посмотрел на Реннекампфа, который стоял рядом, ждал моего решения.

— Павел Карлович. Мне нужно — десять минут. Один. Распорядись.

Реннекампф кивнул. Отошёл, скомандовал — все десять шагов в сторону. Колонна остановилась. Я остался у тела старика — один.

Постоял. Опустился на колени — на пыльную обочину, рядом с ним. Положил руку на его сухую, тонкую руку. Рука была — холодная. Кровь под пальцами уже подсохла, шершавая.

И тут — у меня в груди — сломалось.

Я не плакал. Я в моей нынешней жизни не плакал. У меня глаза не плакали. У меня плакало — что-то внутри. Не в груди — в животе, в позвоночнике, в самой кости. Я стоял на коленях у тела старика, которого мои солдаты, мои казаки, моими руками — расстреляли в трёх метрах от его дома. Я строил лагерь в Благовещенске для четырёх тысяч человек. Я останавливал толпу у ворот лагеря. Я писал письма в Петербург. Я переписывал план Селиванова. Я говорил с Чичаговым про Восточный институт. Я делал — всё, что мог. И всё равно — у меня сегодня лежал в маньчжурской пыли старик, в которого мой казак выстрелил три раза.

Это не было — поражение. Это было — реальность. Та реальность, в которую я попал. Та реальность, в которой я работаю.

Я долго стоял на коленях.

Потом — встал. Снял фуражку. Посмотрел на старика ещё раз. Сказал — тихо, по-русски, потому что он по-китайски всё равно меня уже не услышит:

— Прости, дед. Я не уберёг.

Надел фуражку. Повернулся к колонне.

— Павел Карлович.

Реннекампф подошёл.

— Старика похоронить. С обыкновенным уважением. На кладбище деревни, если есть. Если нет — на удобном месте. Сам прослежу.

— Слушаюсь.

— Редкошапку. Под арест. На всё время кампании. По её окончании — я сам разберу. Я не хочу его — судить полевым судом. Я хочу — самому посмотреть в его дело, спокойно, в Хабаровске.

— Слушаюсь.

— И, Павел Карлович. После сегодняшнего — поговори со своими сотнями. Я с ними поговорю тоже, вечером. Когда мы остановимся. Это — последний такой случай. Если будет ещё — ты с меня свою папаху снимешь сам. Без всякого разбирательства.

Реннекампф посмотрел на меня — серьёзно, без отрицания.

— Я понял, Николай Иванович. Не будет больше.

— Спасибо, Павел Карлович.

Колонна тронулась. Я ехал — последний, в хвосте, не в середине, как раньше. Ехал — медленно. Северцов пытался меня нагнать, я — рукой ему показал, чтобы оставил меня одного. Он отстал.

К вечеру мы стали лагерем в десяти верстах от Цицикара. Я в палатке — отказался от ужина. Сел за маленький походный стол, открыл тетрадь.

Открыл новую страницу.

Долго смотрел на чистый лист. Потом — написал:

«День сорок восьмой. Старик в Чжаогоу. Восемьдесят пять, может быть девяносто лет. Расстрелян рядовым Михайлой Редкошапкой, потому что замахнулся мотыгой. Я там — был. Я не успел. Я не уберёг.»

Подержал перо.

И — добавил, ниже, на новой строке, отдельно:

«Выдержал.»

Закрыл тетрадь. Сидел минуту в темноте.

Потом — подумал и открыл снова. Перечеркнул «Выдержал» — и над ним написал — твёрдо:

«Не выдержал. Но иду дальше.»

Это, голубчик, было — точнее. Это было — правда.

Закрыл тетрадь. Сунул в портфель.

И — лёг спать.

В тот вечер я заснул долго. И — впервые в новой жизни — мне снились сны. Один сон я запомнил. Я в нём был — снова в Подмосковье, у себя на кухне, и Татьяна Ивановна, моя покойная Татьяна Ивановна, наливала мне в стакан горячий чай. Чай был — гроздовский, с лимоном, тот самый, который я пил каждое утро в Хабаровске. Я смотрел на неё — на её лицо, на её седые волосы, на её тонкие руки в шёлковом халате — и спрашивал: «Танюш. Я — правильно делаю?» А она наливала чай и говорила: «Серёжа. Ты делаешь, что можешь. Это всегда — правильно».

Я проснулся в пятом часу утра. В палатке было темно. На улице шумел ветер по гаоляну.

И я — в первый раз за все эти месяцы — заплакал. Тихо, без звука, в подушку.

Не от горя. От облегчения.

Татьяна Ивановна — была со мной. Несмотря ни на что. Несмотря на тысячу вёрст, на сто лет, на чужое тело. Она — была.

Я лежал в тёмной палатке в маньчжурской степи, в десяти верстах от Цицикара, в июле тысяча девятисотого года, и плакал в подушку, и думал: ну вот, Танюша. Спасибо. Я тебя слышу.

И заснул — наконец — как нормальный человек, у которого есть кто-то родной по эту сторону жизни.