Глава 14. Ауреа

Разумеется, Корона отказалась принять меня сразу по прибытии и вместо этого меня препроводили в нечто вроде комнаты ожидания. С кроватью. С ощущением тюремной камеры.

Не помогало и то, что дворцовая постель была слишком мягкой. Каждый поворот заставлял меня утопать всё глубже в перьях и шёлке — роскошь душила после лет тонких матрасов и грубой шерсти. Я сбросила покрывало ещё час назад. Теперь лежала неподвижно в выданной дворцом ночной рубашке, перчатки из теневого шёлка плотно облегали горящие метки.

Шаги эхом разносились по коридору. Ровные. Отмеренные. Третий обход с полуночи.

Я считала шаги стражника. Двадцать семь — от дальней лестницы до моей двери. Пауза — он, без сомнения, проверяет печать, которую они поставили. Ещё двадцать семь — до противоположной лестницы. За три часа ритм ни разу не изменился.

Метки запульсировали сильнее. Серебряные линии жара поползли вверх по рукам, несмотря на подавляющую магию перчаток. Что-то в этом дворце звало меня — резонанс, от которого ныли зубы и по краям зрения расплывалась темнота. Не присутствие Сильвира. Что-то более древнее. Более тяжёлое. Словно узнавание, пробуждающееся в самих костях.

Двадцать семь шагов прошли. Я затаила дыхание, когда стражник остановился у двери.

Двадцать семь — прочь.

Я выждала ещё один полный цикл для уверенности и соскользнула с кровати. Босые ступни коснулись камня — холод такого рода крадёт чувствительность. Обувь отозвалась бы эхом. Ночная рубашка тихо шептала о ногах, когда я подошла к двери. Замков с этой стороны не было — гостям они ведь не нужны. Только восковая печать снаружи, которая треснула бы, открой я дверь.

Если бы дверь действительно была закрыта.

Несколько часов назад я вставила в косяк узкую полоску бумаги — незаметную в тени, но достаточную, чтобы защёлка не встала на место. Дверь открылась на беззвучных петлях. Коридор тянулся пустым в обе стороны, освещённый масляными лампами, дававшими больше теней, чем света.

Печать снаружи оставалась целой — иллюзия покорности.

Налево — к главному проходу. Направо — вглубь старых частей дворца, где отполированный фасад уступал место голому камню и древним амбициям. Воздух справа становился тоньше, дрожал низким гулом, отдающимся в зубах. Диссонирующая нота в тишине дворца — и мои метки вспыхнули в ответ, подталкивая меня туда.

Коридор сузился. Стены здесь были закрыты гобеленами, узоры на них терялись в полумраке. Ни окон. Ни дверей на протяжении пятидесяти шагов. И затем — арка, шире остальных, с символами, вырезанными в притолоке, на которые больно было смотреть прямо.

Сквозь арку пространство распахнулось во что-то огромное.

Имя всплыло в сознании само собой — шёпот воспоминания со вкусом пыли и древней магии: Зал Накрытых Зеркал.

Потолок уходил в темноту, поддерживаемый колоннами, которые могли быть мраморными… или костяными. По стенам тянулись задрапированные рамы — десятки, возможно, сотни. Их покрывала колыхались в воздухе, которого здесь быть не должно. Ни окон. Ни ветра. И всё же чёрная ткань рябила, словно вода, потревоженная чем-то снизу.

Между зеркалами висели портреты.

Первый остановил меня на полушаге. Женщина в королевском облачении, корона ярко выделяется на фоне тёмных волос. Но её глаза — серебряные, как лунный свет. Такие же серебряные, как метки под моими перчатками.

На латунной табличке: королева Морвин, третья в своей линии.

Следующий портрет — ещё одна королева. Иные черты лица, но те же глаза.

Королева Селара, четвёртая в своей линии.

И следующий. И следующий.

Все — королевы. Все — Зеркальные Королевы. Все с глазами, которые должны были быть в моём собственном черепе.

Мои предки тянулись вдоль стены — наследие, написанное серебром и тенью. Некоторые юные, едва старше меня нынешней. Другие — состарившиеся до острой, строгой величественности. Все смотрели на меня знакомыми глазами, словно ждали.

Притяжение усилилось, тянуло меня глубже в зал. Ноги двигались без участия мысли — мимо накрытых зеркал, шептавших моё имя голосами, похожими на треск стекла, мимо портретов женщин, разделявших мою кровь и моё бремя.

Там. В сердце зала.

Самый большой портрет занимал дальнюю стену. Женщина в расцвете сил — красота, отточенная умом и закалённая утратами. Тёмные волосы увенчаны серебром — не седина, а наследственное право. Те же резкие скулы, что я видела в собственном отражении. Та же упрямая линия челюсти.

Королева Лиралей, последняя в своей линии.

Моя мать.

Колени подогнулись. Я успела опереться о стену, ладонь прижалась к камню, вибрирующему древней магией. Нарисованные глаза моей матери смотрели прямо в меня — серебряные, знающие и отчаянно печальные.

Моя рука поднялась к собственному лицу, проводя по костям под кожей.

— Это от тебя, — прошептала я портрету. — Всё это.

Последнее слово прозвучало обвинением.

Движение на краю зрения. Рядом с портретом матери висел ещё один — меньший, будто добавленный позже. Юноша, лет восемнадцати, с чертами, напоминающими Лиралей, но смягчёнными молодостью. В картине его волосы ловили свет странно — не совсем каштановые, не совсем серебряные. Такие, как мои были до пробуждения меток.

Ни таблички. Ни надписи.

Но дерзкий наклон подбородка, то, как его волосы будто впитывали свет — это было лицо, которое я видела в собственном отражении до того, как серебро прорезало мои пряди. Призрак моих собственных черт.

— Ваэн.

Мой брат. Брат, погибший во время Раскола.

Вот только картина была слишком новой. Манера письма, рама, сами краски — всё создано уже после Раскола. После его предполагаемой смерти.

Если Ваэн погиб во время Раскола, почему его портрет висит здесь — написанный годы спустя?

Накрытые зеркала запульсировали. Все сразу. Словно нечто за тканью внезапно пробудилось. Температура резко упала. Моё дыхание превратилось в пар.

На покрывале ближайшего зеркала появилась прореха. Не разрез — прожог, будто что-то по ту сторону прижалось к ткани слишком горячо. Сквозь щель просочился чёрный дым, растекаясь по полу, как масло.

Дым поднялся. Принял форму. Полутвёрдые щупальца потянулись ко мне, с них капала тень.

Не дым. Призрак. Тень-воплощение. Рэйф.

Я отшатнулась. Новые прожоги вспыхнули на других покрывалах. Ещё дым. Ещё формы, выныривающие с хищным намерением. Они двигались неправильно — слишком текуче, слишком голодно, без колебаний, присущих живым существам.

Первый рванулся ко мне.

Я метнулась в сторону. Его щупальца полоснули по плечу — холоднее зимы, холоднее смерти. Ночная рубашка разорвалась. Кровь брызнула на камень…

Моя кровь была не красной.

Она была расплавленным серебром, сияющим собственной силой.

Капли упали на пол и зашипели, разъедая камень, как кислота.

Призрак отпрянул с шипящим звуком, похожим на выброс пара. Свет жёг его, прожигал дымчатую форму, словно кислотой по бумаге.

Трое других окружили меня. Я прижалась спиной к стене, сердце колотилось о рёбра. Ни оружия. Ни пути к бегству. Только я — и существа из тени и голода.

Одно-единственное отчаянное слово вырвалось из моего горла — хриплое, вибрирующее.

— Откройся!

Это была не мольба. Это был приказ.

Зал содрогнулся в ответ.

Каждое накрытое зеркало откликнулось — не послушанием, а яростью. Призраки завизжали — звук ощущался скорее в костях, чем в ушах. И ринулись на меня все разом.

Я полоснула ладонью по каменной стене. Серебряная кровь хлынула свободно, заливая кожу светом. Я выбросила руку вперёд — капли описали дугу в воздухе. Там, где они касались тени, тень горела.

Но их становилось всё больше. Десятки — теперь уже десятки — хлынули из-под каждой ткани. Они хватали меня за руки, за ноги, тащили к самому большому зеркалу. Его покрывало полностью выгорело, обнажив поверхность, отражавшую не свет — только тьму и тянущиеся руки.

Ледяные пальцы сомкнулись на моём горле. В глазах вспыхнули искры. Я вцепилась в призрака — окровавленные руки проходили сквозь дым, который, каким-то образом, обладал достаточной плотностью, чтобы душить.

Зеркало за спиной призрака взорвалось наружу.

Не разбилось — распахнулось.

Сильвир вырвался из стекла. Не как отражение, шагнувшее наружу, а словно само зеркало породило его — весь из острых граней, серебряного пламени и яростной решимости.

Плотный.

Настоящий.

Более настоящий, чем я когда-либо видела его.

Его рука сомкнулась на горле призрака — или там, где горло должно было быть — и из его пальцев хлынуло серебряное пламя. Существо рассыпалось в ничто.

Он развернулся, встав между мной и надвигающимися тенями. Больше не мерцая между формами, он был полностью здесь, полностью воплощён — хотя я видела напряжение в жёсткой линии его плеч.

— За мной.

Его голос звучал повелительно — так я его ещё не слышала.

— Я могу сражаться —

— Я знаю.

Он перехватил призрака на лету, серебряный огонь плясал вдоль его рук.

— Сражайся со мной, а не одна.

Я прижалась к его спине, ощущая твёрдые мышцы и тепло, которого не должно было существовать. Мы двигались как единое целое, поворачиваясь навстречу каждой новой угрозе. Моё серебряное кровь — его серебряный огонь. Свет и жар против тени и холода.

Один призрак проскользнул мимо его защиты. Я поймала его — действительно поймала — мои окровавленные ладони нашли опору в его дымчатой форме. Серебро в моей крови делало его достаточно плотным, чтобы схватить. Достаточно плотным, чтобы разорвать. Я разорвала его пополам, и обе половины растворились прежде, чем коснулись пола.

— Отражения, — выдохнул Сильвир, отбрасывая призрака вспышкой серебряного огня. — Их собственные отражения — они их ненавидят! Разверни одно! Заставь его смотреть на другое!

Я поняла мгновенно. Зеркала, отражающие зеркала — бесконечная рекурсия, бесконечная ловушка.

Я оттолкнулась от его спины и бросилась к ближайшей раме. Окровавленные руки вцепились в тяжёлое стекло. Мышцы напряглись, когда я рывком развернула его.

Призрак рванулся к моей открытой спине. Рука Сильвира сомкнулась на моём плече, рывком отдёрнув меня в сторону, пока другая его ладонь прочерчивала в воздухе дугу серебряного огня. Призрак ударился о пылающий барьер и взвизгнул, растворяясь в ничто.

Его пальцы сжали моё плечо. Прикосновение оказалось шоком — глубокий, колющий холод, словно коснуться зимней звезды, и одновременно под ним вспыхнул яростный жар, ядро невозможной жизни, от которого мои метки запели.

Ещё одно зеркало повернулось. Потом ещё. Мы работали в паре: он защищал, пока я переставляла древние рамы. Призраки, зажатые между отражающими поверхностями, кричали, когда их втягивало в бесконечную рекурсию — пойманные в собственных отражениях.

Последний призрак растворился.

Тишина обрушилась, как молот.

Колени Сильвира подломились.

Я поймала его, когда он падал, обвив руками его грудь. Его вес — настоящий вес, настоящая плоть — едва не уронил нас обоих. Я направила наше падение, напрягая мышцы, удерживая его обмякшее тело, пока мы не оказались грудой на каменном полу.

— Слишком много…

Голос его был хриплым.

— Проявление без якоря… сжигает сущность.

— Ты исчезаешь.

— Не исчезаю.

Он поднял дрожащую руку к моему лицу, пальцы едва касались линии челюсти.

— Просто… возвращаюсь. Не могу удерживать эту форму без —

Кончики его пальцев стали прозрачными. Сквозь них я видела собственную кожу. Растворение поднималось выше, к ладоням.

— Нет.

Я накрыла его руку своей, прижав её к щеке.

— Останься.

— Ауреа—

Между нами вспыхнуло. Не серебряное пламя — нечто иное. Память, принявшая форму, хлынула через прикосновение. Я увидела себя — молодой женщиной, стоящей в саду из стекла и лунного света. Увидела, как разрезаю ладонь, позволяя серебряной крови наполнить кристальную чашу. Увидела Сильвира — юного, отчаянного — в человеческом облике, повторяющего жест.

— Эта привязка закуёт тебя, — сказал он в воспоминании.

— Нет.

Моё прежнее «я» улыбнулось — яростно, уверенно.

— Она освободит нас обоих.

Я опустила пальцы в смешанную кровь, начала выводить в воздухе символы, зависающие серебряным дымом.

— Я не пытаюсь привязать тебя ко мне или себя к тебе. Я пытаюсь связать нас вместе. Одна душа в двух телах. Одно существование на два мира.

— Это невозможно —

— Всё невозможно, пока кто-то этого не сделает.

Я прижала окровавленную ладонь к его груди — прямо над сердцем.

— Доверься мне.

Воспоминание рассыпалось. Я снова была в зале — держала Сильвира, пока он растворялся в моих руках. Но теперь я понимала. Ритуал был не о заточении и даже не о свободе.

Он был о единстве. Полном, необратимом слиянии душ.

— Я не пыталась привязать тебя.

Слова вырывались сами, со вкусом правды и серебра.

— Я пыталась связать нас вместе. Навсегда.

Его глаза расширились — невозможные глаза, чёрные, как звёздная бездна.

— Ты помнишь.

— Осколки. Фрагменты.

Я сильнее прижала его исчезающую руку.

— Достаточно, чтобы знать: я любила тебя безрассудно. Достаточно, чтобы знать: я разрушила бы саму реальность, лишь бы удержать тебя.

— Ты почти это сделала.

Его форма чуть уплотнилась, черпая силу из моего прикосновения.

— Привязка сорвалась, потому что мы были слишком молоды, слишком рвались вперёд. Магия обернулась внутрь, она бы поглотила тебя. Мне пришлось —

— Я знаю.

И я действительно знала — внезапно и полностью.

— Ты забрал мои воспоминания, чтобы разорвать привязку. Чтобы спасти меня.

— Прости —

— Не надо.

Я сместилась, притягивая его ближе. Теперь его голова покоилась у меня на груди, руки обвивали его, будто одной волей я могла удержать его целостным.

— Мы были детьми, играющими с силами, которых не понимали. Ты спас мне жизнь.

— И всё равно потерял тебя.

— Нет.

Я коснулась губами его серебряных волос, ощущая вкус лунного света и памяти.

— Ты сохранил меня, пока я не стала достаточно сильной, чтобы найти тебя снова.

Он вздрогнул в моих объятиях. Растворение замедлилось, но не остановилось. Его контуры размывались — реальность теряла над ним власть.

— Сад, — прошептал он у моего горла. — Когда будешь готова, найди сад, где всё началось. Он всё ещё там. Ждёт.

— Сильвир—

— Помни, что ты задумала.

Его пальцы нашли мои, переплелись — несмотря на прозрачность.

— Не привязка. Единство. Помни это, когда—

Он исчез.

Одно мгновение — плотный, следующий миг… пустота.

Я осталась на коленях на холодном камне, с пустыми руками, кожа всё ещё горела от его прикосновения.

Зал стоял в тишине. Призраки исчезли. Зеркала отражали лишь тьму и мою собственную фигуру на коленях. Но что-то изменилось — во мне, в магии, поющей в моей крови, в самом воздухе вокруг.

Я поднялась на ноги. Ночная рубашка была разорвана и залита кровью, серебро всё ещё стекало с ладони. Рана уже начинала закрываться, срастаясь с неестественной скоростью. Я в последний раз посмотрела на портрет матери.

— Теперь я понимаю, — сказала я серебряным глазам на холсте. — Что ты пыталась сделать. И что защищала ценой своей жизни.

Казалось, портрет дрогнул в свете ламп — одобрение мелькнуло в знакомых чертах.

А может, это просто надежда заставила меня увидеть то, чего не было.

Я вернулась по коридорам, каждый шаг — осторожный и бесшумный. Стражник поднялся по лестнице проверить мою дверь как раз в тот миг, когда я проскользнула внутрь; полоска бумаги всё ещё не давала защёлке закрыться. Я вытащила её, позволив двери сомкнуться как положено, затем рухнула на слишком мягкую постель.

Метки стихли. Серебряная кровь высохла на коже тусклым свечением. Но внутри, в том месте, где жила моя душа, что-то изменилось безвозвратно.

Я не пыталась привязать Сильвира.

Я пыталась стать с ним единым целым.

И каким-то образом, несмотря на сорвавшийся ритуал и утраченные воспоминания, часть меня подозревала, что мне это удалось.