Глава 13. Сильвир

Проявление в луже едва не уничтожает меня.

Я втягиваю себя обратно сквозь межпространственные барьеры с грацией утопающего, выныривающего на поверхность. Моя форма рассыпается на составные части, разлетаясь по Зеркальному миру словно осколки разбитого стекла. Несколько долгих мгновений я существую лишь как намерение и отчаянная воля — сознание без вместилища, осознание, растянутое настолько тонко, что я едва помню, какую форму вообще должен удерживать.

Сад ловит меня. Наш сад, преобразившийся с пробуждением Ауреи во что-то, что откликается на наши сущности одинаково. Кристаллическая земля рябит под моими распадающимися фрагментами, серебряные дорожки тянутся вверх, словно руки, собирая мои рассеянные части и возвращая их к центру, к целостности, к чему-то, напоминающему устойчивое существование.

Больно. Больно всё.

Проявляться в мире смертных без настоящего порога, проталкивать себя сквозь натяжение поверхности обычной лужи, говорить с ней достаточно плотной формой, чтобы она могла ясно меня видеть — всё это стоило куда больше, чем я рассчитывал. Больше, чем следовало тратить, когда я знаю, что грядёт, когда знаю, что мне понадобится каждая крупица сущности, которой я владею, для грядущих испытаний.

Но увидев её там, на пороге дворца, без понимания ловушки, что ждёт внутри… я не мог не потянуться к ней.

— Идиот, — бормочу я себе, пока моя форма медленно собирается.

Сначала ноги, потом торс; руки проявляются с мучительной медлительностью, словно лёд, схватывающий зимнюю воду. Лицо появляется последним: черты вытягиваются из памяти и воли, глаза-созвездия тускло мерцают, пытаясь удержать привычное сияние.

— Безрассудный, глупый, идиотский…

— Самобичевание тебе к лицу, — доносится голос Сиры слева, в нём слышится веселье, под которым прячется тревога. — Очень драматично. Змеиный принц, сломленный любовью и плохими решениями.

— Не время.

Слова выходят резче, чем я хотел, но я слишком истощён, чтобы смягчать тон. Каждое слово требует усилия — требует помнить, что у меня есть рот, язык, голосовые связки, превращающие звук в смысл.

Она полностью материализуется рядом со мной; её фрактальные черты складываются в подобие сочувствия. Сегодня она выбрала облик пожилой женщины, хотя разноцветные глаза выдают её истинную природу.

— Ты сжёг трёхнедельный запас накопленной сущности ради тридцати секунд разговора. Надеюсь, оно того стоило.

Стоило ли? Я предупредил её о дворце, сказал помнить сад, увидел узнавание в её глазах, когда она смотрела на меня. Но было ли этого достаточно? Дал ли я ей хоть что-то, чем она сможет воспользоваться — или лишь напугал туманными предзнаменованиями, растратив силу, которую отчаянно должен был беречь?

— Помоги мне дойти до центрального зеркала, — говорю я вместо ответа.

Мои ноги уже обрели плотность, но остаются слабыми, дрожат, как у новорождённого жеребёнка.

— Мне нужно увидеть, где она. Куда её везут.

Сира не спорит. Она лишь обвивает рукой мою талию и ведёт меня глубже в сад. Тропы меняются под нашими ногами, откликаясь на мою нужду, подводя великое зеркало ближе, вместо того чтобы заставлять нас идти весь путь. Даже сад знает — я зашёл слишком далеко, истратил слишком много.

Перед нами поднимается Последнее Зеркало, огромное и древнее. Его рама вырезана из застывшего звёздного света мастерами, умершими ещё до того, как были даже задуманы нынешние королевства. Это то самое зеркало, что мы использовали для неудавшейся привязки, поверхность, наблюдавшая каждый миг нашей разлуки, каждый год её забвения. Это также самый сильный якорь, связывающий меня с её миром, самое ясное окно, через которое я могу видеть её реальность.

Я прижимаю ладонь к его поверхности, и оно откликается мгновенно — теплеет под моим прикосновением, словно живая кожа. Отражение проясняется, показывая не мою собственную раздробленную внешность, а видения мира Ауреи. Несколько сцен разворачиваются на стекле в головокружительной череде.

Вот. Карета, движущаяся сквозь всё более плотный поток по мере приближения к самой столице. Я вижу её через окно: серебряное платье ловит свет, маска-бабочка скрывает лицо, но не напряжение в плечах. Метки на её руках видны даже сквозь иллюзорные перчатки, созданные Мелорой, серебряное пламя едва сдерживается подавляющей магией.

— Она почти там, — замечает Сира, хотя это и так очевидно. — Двадцать минут, может, меньше.

Я знаю. Я чувствую это через нашу связь — через узел, который стал крепче после её пробуждения, но по-прежнему мучительно неполон. Она тревожится, готовится к столкновению, перебирает варианты своим острым умом. Но она не знает. Не может знать, насколько тщательно расставлена ловушка.

— Покажи мне дворец, — приказываю я зеркалу, и оно подчиняется.

Изображение меняется, отдаляется, открывая более широкий обзор. Дворец раскинулся по склону холма, как спящий зверь — тёмный камень, изящная архитектура. Но то, что я вижу под этой архитектурой, вымывает остатки моих сил, как вода, уходящая сквозь решето.

Каждое накрытое зеркало во дворце пробудилось. И не просто пробудилось — проголодалось.

В зеркальном пространстве я вижу их как точки багряного света, рассыпанные по всему зданию; каждая пульсирует зловещим сознанием. Они должны были спать — запечатанные поколениями связывающих заклятий и тщательно поддерживаемым неведением. Но пробуждение Ауреи разрушило не только подавление её силы. Оно разрушило тщательно поддерживаемую фикцию, будто накрытые зеркала — то же самое, что уничтоженные.

— О боги…

Слова едва проходят через горло.

— Сира, посмотри на охват. Посмотри, сколько их.

Она склоняется ближе; её фрактальная форма становится чётче, когда она сосредотачивает своё немалое восприятие. Когда она говорит, в её голосе больше нет привычной лёгкости.

— Это невозможно. Во время запрета дворец якобы избавился от всех зеркал. Их должны были уничтожить, истереть в порошок и развеять.

— Они солгали.

Моя ладонь сжимается на поверхности зеркала так сильно, что от неё расходится паутина трещин — и мгновенно затягивается.

— Или тот, кому поручили их уничтожить, оказался жадным. Оставил их накрытыми и спрятанными. Ты представляешь, сколько заплатит знатный дом за целое зеркало времён до запрета?

— Состояния, — мрачно отвечает Сира. — Несколько состояний. Я видела чёрный рынок, помнишь? Ручное зеркальце продаётся за столько золота, что можно кормить деревню год. А что-то из королевского дворца? С историей и силой, вплетённой в само серебро?

Она качает головой.

— За шанс сохранить их они бы продали души.

— И теперь они пробуждаются все разом.

Я прослеживаю узор багряных огней, пересчитываю их с маниакальной настойчивостью, хотя число не должно иметь значения. Одно было бы опасно. Дюжина — катастрофой. Но это?..

— Семьдесят три. Во дворце семьдесят три накрытых зеркала. И каждое — скомпрометировано.

— Скомпрометированы — как? — Сира прищуривается. — Это не просто пробуждение. Эти зеркала ощущаются… неправильно. Заражёнными.

Она права. Теперь, когда я всматриваюсь внимательнее, я чувствую это — тонкую неправильность в их пульсации. У естественного зеркального пространства есть ритм, гармония, созвучная призрачной мелодии. А эти — фальшивят. Их частоты изогнуты и искажены чем-то, что работало над ними гораздо дольше, чем длилось пробуждение Ауреи.

— Багряный.

Имя на вкус — пепел и старая вина.

— Он отравлял их месяцами. Может, годами. Медленно искажая каждое запечатанное зеркало, до которого мог дотянуться, подготавливая их к…

Осознание обрушивается на меня, как физический удар.

— К ней. Он готовил их к ней.

Карета приближается к дворцовым воротам. Я вижу стражу по обе стороны входа — их доспехи отполированы до зеркального блеска. Ещё больше поверхностей, через которые он может действовать. Ещё больше глаз, через которые он может наблюдать, как она приближается.

— Ты должен её предупредить.

Сира сжимает моё плечо, её пальцы неожиданно плотные, несмотря на её раздробленную природу.

— Пробейся снова. Проявись где-нибудь, где она тебя увидит —

— Не могу.

Признание стоит мне остатков гордости.

— Проявление в луже выжгло всё. Я держусь на одних испарениях и отчаянии. Если я снова попытаюсь прорваться сейчас, меня разнесёт так, что я могу уже не собрать себя обратно.

— И что ты предлагаешь?

В её голосе звучит паника— редкость для Сиры.

— Просто смотреть, как она идёт туда?

Я смотрю в зеркало. На карету Ауреи, подъезжающую к дворцу. На дворец, полный искажённых отражений, готовых захлопнуть ловушку, выстроенную с такой тщательностью. Мысли мчатся, перебирая варианты — каждый из них недостаточен перед масштабом того, что нас ждёт.

— Роза, — внезапно говорю я, вспоминая подарок, который отправил к её подушке прошлой ночью.

На её проявление ушли часы — пришлось уговаривать один-единственный цветок из сада перейти в её мир. Но оно того стоило — увидеть её лицо, когда она его нашла.

— Я могу использовать её как якорь. Передавать впечатления, эмоции, предупреждения через связь.

— Это детская игрушка по сравнению с тем, что ей нужно, — Сира даже не пытается скрыть скепсис. — Тебе нужно быть там. По-настоящему там. Чтобы защитить её от того, что надвигается.

— Буду.

Слова звучат как клятва — абсолютная, несокрушимая.

— Когда я ей действительно понадоблюсь, когда наступит миг, с которым она не сможет справиться одна, я найду силы. Но до тех пор мне нужно беречь то, что осталось от моей сущности.

Карета проходит через дворцовые ворота. Я смотрю на лицо Ауреи сквозь окно, вижу, как она изучает архитектуру своими серебряными глазами, которые ничего не упускают, отмечает выходы и уязвимые места с той тактической чёткостью, что проявилась после её пробуждения. Она блистательна — моя Зеркальная Королева, умнее, чем рассчитывают её враги. Но одной лишь проницательности недостаточно против врагов, о существовании которых она даже не подозревает.

— Покажи мне гостевые покои, — велю я зеркалу. — Где бы они ни собирались её разместить.

Изображение меняется, проскальзывает сквозь каменные стены и запертые двери, открывая анфиладу комнат в восточном крыле. Элегантные, богато обставленные — и буквально кишащие отражающими поверхностями. Окна от пола до потолка, стекло отполировано до совершенства. На туалетном столике — изящное зеркало, которое буквально кричит: ловушка, для любого, кто умеет видеть. Даже чайный сервиз на боковом столике сияет серебром, каждая поверхность — ещё один возможный глаз, через который Багряный может наблюдать за ней.

— Клетка из стекла, — шепчет Сира. — Они даже не пытаются это скрыть.

— А зачем?

Горечь просачивается в мой голос.

— Они думают, что она не обучена, напугана, всё ещё частично подавлена травами Мелоры. Думают, имеют дело с девочкой, играющей во власть, а не с Зеркальной Королевой, вступающей в своё наследие.

— Они ошибаются? — спрашивает Сира, и в её вопросе нет жестокости, лишь честность. — Она сильна, да. Но она только начинает понимать, на что способна. Три недели назад она даже своё полное имя не могла произнести.

Три недели. Кажется, будто прошли жизни — словно годы между её забвением и вспоминанием сжались в мгновения, одновременно растягиваясь в вечность. Она научилась так многому за столь короткое время, вернула столько утраченных частей себя. Но Сира права — она лишь начинает постигать масштаб своего наследия.

Карета останавливается. Я наблюдаю, как Аурею выводят наружу; стражники по бокам — почётный караул, который на деле всего лишь более вежливая форма заключения. Она идёт с прямой спиной, высоко поднятой головой — каждым движением являя королеву, которой была рождена стать. Вид её мужества заставляет что-то в моей груди треснуть, раскрыться.

— Я буду следить через каждое отражение, до которого смогу дотянуться, — говорю я, устраиваясь перед Последним Зеркалом, несмотря на то что тело кричит от боли. — Отслеживать её перемещения, искать возможности для связи. Роза позволит мне передавать простые предупреждения, ощущения опасности. Это немногое, но всё, что у меня есть.

— А когда этого окажется недостаточно? — голос Сайры мягок, но настойчив. — Когда она столкнётся с чем-то, что потребует большего, чем далёкие предупреждения?

— Тогда я проявлюсь полностью.

Я встречаю её разноцветные глаза своими — глазами-созвездиями, позволяя ей увидеть в них абсолютную уверенность.

— Даже если это будет стоить мне всего. Даже если попытка протащить себя туда разорвёт меня окончательно. Она не идёт во тьму одна. Это не обсуждается.

Сира долго изучает меня; её фрактальные черты смягчаются, складываясь во что-то почти тёплое.

— Ты понимаешь, что связь должна работать не так? Вы должны быть партнёрами, равными, а не жертвой, которая только ждёт своего часа.

— Партнёрами, — соглашаюсь я. — А значит, когда один не может стоять, другой несёт его. Она четырнадцать лет несла тяжесть забвения, несла бремя пробуждения в одиночку, несла ответственность быть последней в своей крови. Теперь моя очередь нести что-то за неё.

Через зеркало я наблюдаю, как её ведут в покои. Дверь закрывается за ней с окончательностью, от которой мои метки вспыхивают в сочувственном отклике. Теперь она одна — окружена враждебными зеркалами, входит в ловушку, которую видит лишь частично.

Но она не беспомощна.

Я вижу это в том, как она движется по комнате — внимание острое, сила едва сдерживается под поверхностью осторожного контроля. Она осматривает помещение с тактической точностью, отмечая выходы, уязвимости, подозрительное изобилие отражающих поверхностей.

Когда её взгляд падает на зеркало туалетного столика, она замирает. На одно мгновение её глаза встречаются с моими сквозь расстояние между мирами, и я ощущаю её узнавание, как поворот ключа в замке. Она знает, что я наблюдаю. Знает, что я здесь — в каждом отражении, несу своё бдение.

— Оставайся в живых, — шепчу я ей через каждую поверхность в той комнате. — Оставайся умной. Оставайся собой. И когда придёт момент, когда я буду нужен тебе больше всего, я буду рядом. Обещаю.

Роза на её подушке пульсирует серебряным светом, откликаясь на моё намерение, перенося отголосок моей клятвы через пространство между нами. Я вижу, как она замечает это, как её пальцы касаются кристаллических лепестков с чем-то похожим на изумление, прежде чем она отворачивается, расправляя плечи навстречу тому, что придёт дальше.

— Идиот, — снова бормочет Сира, но теперь под раздражением звучит привязанность. — Ты угробишь себя ради неё.

— Скорее всего, — соглашаюсь я. — Но разве не в этом любовь? Выбрать существование другого человека вместо собственного? Решить, что мир, в котором есть он, стоит больше любого мира, где остаёшься только ты?

— Это не любовь. Это мученичество.

— Иногда это одно и то же.

Я готовлюсь к долгому наблюдению, распространяя своё сознание по каждому зеркалу во дворце, по каждой отражающей поверхности достаточно близко к её покоям, чтобы я мог дотянуться до неё, если понадобится. Это усилие опасно натягивает мою и без того раздробленную сущность, но я удерживаю связи чистым упрямством.

Через одно зеркало я вижу Алдрика в его личных покоях. Он разговаривает с магистром Дреллом, склонившись над сложными схемами, от которых у меня холодеет внутри.

Круг привязки.

Они планируют круг привязки — не для того, чтобы запечатать угрозу, а чтобы захватить и контролировать источник силы. Захватить её.

Через другое зеркало я вижу, как влияние Багряного растекается, быстро и незаметно, словно масло по воде, его порча просачивается из одного запечатанного зеркала в другое, выстраивая сеть, через которую он сможет проявиться, когда придёт время.

Через третье я вижу, как слуги готовят бальный зал. Развешивают кристаллы, которые будут ловить и множить свет на тысячи ломаных лучей. Маскарад, так они это называют. Праздник.

Но я вижу геометрический узор, который они создают. Узнаю, как декорации складываются в каркас чего-то куда более тёмного.

— Они готовят нечто масштабное, — говорит Сира, проследив за моим вниманием через отражения. — Не просто захват. Что-то, требующее ритуала, точности, многоуровневой подготовки.

— Слияние, — понимаю я с нарастающим ужасом. — Они хотят не просто связать её силу, а использовать её как катализатор. Полностью обрушить барьеры и слить миры под контролируемыми условиями — с ней в роли якорной точки.

— Это безумие. Объём силы, который для этого нужен —…

— Именно такой, какой обладает полностью пробуждённая Зеркальная Королева.

Мои руки сжимаются в кулаки.

— Они не пытаются подавить её. Они пытаются использовать её. Превратить в живую батарею для величайшего действа со времён Раскола.

Через зеркало, показывающее её покои, я вижу, как Ауреа опускается на кровать — усталость наконец настигает её. Она была такой сильной, такой храброй… но даже королевам нужен отдых. Я наблюдаю, как её глаза закрываются, как сон наконец берёт своё, несмотря на опасность, окружающую её со всех сторон.

— Я буду сторожить её сны, — тихо говорю я. — Прослежу, чтобы ничто не проскользнуло, пока её защита ослаблена.

— А потом? — спрашивает Сира.

— Потом мы готовимся к войне.

Слова на вкус — серебро и пепел.

— Потому что именно это и есть, Сира. Всё, что приближается — маскарад, привязка, порча Багряного — всё ведёт к столкновению, которое изменит оба мира. И она окажется в самом центре.

— Вы оба, — мягко отвечает Сира, вновь кладя руку мне на плечо, предлагая ту поддержку, какую может. — Вот что значит связь. Ты больше не можешь стоять в стороне.

Она права. Время дистанционного наблюдения, тщательно поддерживаемой разлуки, подходит к концу. Скоро мне придётся перейти полностью — встать рядом с Ауреей перед тем, что грядёт. И когда этот миг настанет, когда ей потребуется, чтобы я был чем-то большим, чем голосом в отражениях или присутствием во снах, я найду силы. Как-нибудь.

Даже если это будет стоить всего. Даже если полное проявление в её мире сожжёт остатки моей сущности, как бумагу в огне. Некоторые вещи стоят такой цены.

Сад успокаивается вокруг меня; его преобразившаяся красота теперь наполнена ожиданием, электрическим напряжением перед бурей. Через Последнее Зеркало я продолжаю своё наблюдение, считая удары сердца и вдохи, отслеживая угрозы и союзников.

— Спи, маленькое пламя, — шепчу я через розу у её подушки. — Отдыхай, пока можешь. Завтра — маскарад. А после него всё изменится.

В её покоях я вижу, как её дыхание выравнивается, как напряжение в плечах наконец уходит, когда сон уносит её глубоко. Роза светится ярче, перенося мою защиту в её сны, не позволяя кошмарам, которые могут послать искажённые зеркала, пройти — им придётся пройти через меня.

И я буду здесь. Через каждое отражение, каждую поверхность, каждый порог между нашими мирами. Наблюдать. Ждать. Готовиться к мгновению, когда расстояние рухнет окончательно и мы наконец встанем рядом против тьмы, сгущающейся с того дня, когда нас заставили разлучиться.

Миры затаили дыхание. Дворец спит, не ведая о сближении, которое уже надвигается. И я продолжаю своё бдение в долгие ночные часы, сжигая остатки сущности, чтобы защищать её единственным способом, который у меня ещё есть.

Отказываясь отводить взгляд.

Выбирая быть свидетелем.

Готовясь стать, наконец, чем-то большим, чем голос за стеклом или тенью во сне.

Готовясь стать настоящим.