Глава 8. Семь лет в стеклянном доме

Через два дня нас перевезли.

Новое здание оказалось больше, светлее и чище. Безумно чисто. Полы блестели так, что в них можно было отражаться, как в зеркале. Стены — белые, без единого пятнышка. Воздух пах стерильностью.

— Как в операционной, — сказал X-152, оглядываясь.

— Ты был в операционной? — удивился Z-134.

— Нет. Но в фильмах видел.

Мне здесь не нравилось. Слишком чисто. Слишком пусто. На станции было тесно, грязно, но там чувствовалась жизнь. А здесь — мёртвая стерильность.

Нам выдали отдельные комнаты.

Маленькие, но свои. Кровать, стол, шкаф, окно с решёткой. И дверь, которую можно закрыть изнутри.

Я зашла внутрь, села на кровать и долго смотрела на дверь. Я могла её закрыть. И никто не войдёт без стука.

Я попробовала закрыть дверь. Просто так, чтобы понять, каково это. В комнате стало тихо — слишком тихо. И вдруг я почувствовала что-то странное. От двери, от стен, от всего помещения шла слабая вибрация. Не та, что от механизмов, а другая — живая, пульсирующая.

Я испугалась и распахнула дверь обратно.

Вибрация исчезла.

Потом, через годы, я узнала, что это были магические контуры защиты комплекса. Я чувствовала их кожей, хотя никто не учил. Просто знала — здесь граница.

Поэтому я не закрывала. Оставляла приоткрытой, чтобы слышать, как X-152 и Z-134 ходят по коридору, кашляют, разговаривают. Чтобы знать, что они рядом.

Мы поселились втроём в соседних комнатах. Моя была посередине. Слева — X-152, справа — Z-134. Я просыпалась по утрам и первым делом стучала в стены. Тук-тук слева. Тук-тук справа. Они всегда отвечали. Тук-тук в ответ. Живы. Здесь. Рядом.

Питание изменилось.

В столовой нам выдавали подносы с разноцветными тарелками. Овощи, мясо, рыба, каши — всего много. Но кроме еды на каждом подносе лежала маленькая бумажная коробочка с разноцветными таблетками.

— Это витамины, — объяснила женщина в белом халате, та самая, с мягким голосом. — Ваш организм истощён, нужно восстанавливать баланс. У каждого свой набор.

Я послушно глотала таблетки. Синие, красные, жёлтые — они были горькими, но я научилась запивать их водой быстро, чтобы не чувствовать вкуса.

X-152 и Z-134 тоже принимали свои. Я видела, как морщился X-152, проглатывая особенно крупную таблетку, и прятала улыбку. Старики — они как дети, только старые.

— Мы теперь как подопытные кролики, — ворчал Z-134.

Я не знала, что такое кролики, но кивала.

Однажды я спросила у женщины с мягким голосом:

— Почему нам всем разные таблетки?

Она помолчала, потом ответила честно:

— Потому что у каждого из вас разный магический фон. У кого-то он повышен — подавляем. У кого-то понижен — стимулируем. Вы все родились и жили в зоне аномального излучения. Ваши тела адаптировались к тем условиям. На Земле другие условия, и мы поддерживаем вас, чтобы ваш организм выдержал новую адаптацию.

— А я?

— У тебя фон стабильный, — улыбнулась она. — Пока просто витамины. Но когда начнётся половое созревание, он может измениться. Будем смотреть.

Я запомнила: «Может измениться».

Учёба началась через месяц.

Сначала я думала, что это очередной врач. Но это была молодая учительница с добрыми глазами. Елена Сергеевна. Она принесла с собой не приборы, а книги. Настоящие, бумажные. Я никогда не держала в руках книгу — на станции всё было на экранах.

Она осмотрела меня, X-152 и Z-134, которые сидели рядом, и сказала:

— Девочке нужно учиться. Программа начальной школы. Математика, русский язык, литература, окружающий мир, музыка, рисование. По результатам будем корректировать.

Математика оказалась лёгкой.

Цифры, формулы, уравнения — это было похоже на те схемы, которые чертил папа. Я смотрела на них и видела не просто значки, а связи, структуру, логику. Учительница хвалила, а я не понимала, за что. Это же просто.

— У тебя математический склад ума, — сказала она однажды. — Редкий дар.

— Дар? — переспросила я. — Как магия?

Она улыбнулась.

— Вроде того.

Русский язык давался тяжело.

Буквы, правила, исключения — это было как лабиринт, в котором я постоянно путалась. Учительница, пожилая женщина с седыми волосами, терпеливо объясняла снова и снова, но слова рассыпались в голове, не желая складываться в правильные предложения.

— Ничего, — говорила она. — Ты выросла в другой среде. Привыкнешь.

Литература была скучной.

Стихи, рассказы, герои, которые делали непонятные вещи. Я не понимала, зачем читать про выдуманных людей, когда вокруг столько настоящего. Учительница обижалась, но я старалась не показывать, что мне скучно.

А вот окружающий мир… это было волшебство.

Океаны, горы, леса, животные — всё, чего я никогда не видела, но теперь могла представить. Учитель показывал картинки на экране, и я замирала, разглядывая каждую деталь.

Рассказывал про растения, животных, про то, как устроена Земля. Я слушала, разинув рот. Оказывается, ветер дует не просто так, а потому что воздух движется. Оказывается, трава зелёная потому, что в ней есть хлорофилл. Оказывается, мир огромный и сложный, и его можно изучать.

— Это Земля, — говорил он. — Твоя новая родина.

Я смотрела на зелёные леса и синие океаны и думала: «Маме бы это понравилось».

Музыка — тоже ничего.

Я не умела петь, но слушать любила. Учитель приносил записи, ставил их на маленьком проигрывателе. Классика, народные песни, иногда что-то современное. Я закрывала глаза и представляла, что мама рядом, что мы сидим вдвоём и слушаем.

А вот рисование…

Учительница, молодая художница с красками на пальцах, пыталась научить меня видеть красоту. Мы рисовали пейзажи — небо, траву, цветы. Я старалась, честно. Но на листе вместо облаков и деревьев появлялись линии. Ровные, чёткие, пересекающиеся под правильными углами.

— Это что? — спрашивала учительница, глядя на очередной «пейзаж».

— Небо, — отвечала я, показывая на параллельные линии.

— А это?

— Трава.

Она вздыхала и ставила тройку.

Так продолжалось полгода. Я рисовала, она ругала, я перерисовывала, и снова получались чертежи.

Однажды я не выдержала.

— А можно я нарисую то, что хочу? — спросила я.

— Что именно?

Я достала лист и за час начертила механизм. Не знаю, что это было — просто детали, которые сложились в голове в единую картину. Шестерёнки, оси, рычаги. Всё работало, я чувствовала.

Учительница смотрела на рисунок долго. Очень долго.

Потом вышла и вернулась с директором комплекса. Они рассматривали мой чертёж, переглядывались, шептались.

— Ты хочешь научиться чертить правильно? Не рисовать, а именно чертить — схемы, механизмы, детали?

— Да! — выдохнула я.

— Тогда с завтрашнего дня у тебя будут дополнительные уроки. Черчение и основы механики.

Учительница рисования поджала губы, но спорить не стала. Ей, наверное, тоже надоело смотреть на мои «шестерёнки».

С этого момента моя жизнь изменилась.

Черчение оказалось тем, чего я ждала всю жизнь. Линии должны быть ровными — у меня получалось. Углы точными — я чувствовала их кожей. Размеры соответствовать — я видела пропорции без линейки.

Учитель — пожилой инженер, которого специально привезли из города — сначала не верил своим глазам.

— Ты уверен, что ей восемь? — спрашивал он у X-152.

— Девять скоро, — поправлял тот. — И да, она такая с рождения. Гений, наверное.

Я не считала себя гением. Просто чертежи были понятными. Как разговор на родном языке.

Когда мне исполнилось девять, учитель принёс набор инструментов — настоящих, не учебных. Рейсшина, циркуль, линейки, карандаши разной твёрдости.

— Это тебе, — сказал он. — Заслужила.

Я смотрела на инструменты и не могла поверить. Такое богатство. Моё собственное.

Вскоре от чертежей мы перешли к механике. Учитель приносил маленькие модели — шестерёнки, рычаги, простейшие механизмы. Я собирала их с закрытыми глазами. Потом начала придумывать свои.

— Это что? — спросил он однажды, увидев на столе странную конструкцию.

— Замок, — сказала я. — Если нажать сюда, язычок выдвигается. Можно запереть дверь без ключа.

Он долго крутил в руках моё изобретение, потом посмотрел на меня странным взглядом.

— Ты собрала сувальдный механизм. В девять лет. Без книг, без подсказок. Просто придумала.

— Он плохой? — испугалась я.

— Он гениальный.

В девять лет случилось ещё одно важное событие.

Однажды в наш блок пришёл солдат. Я узнала его сразу — тот самый, что снимал шлем в первый день. Сейчас он был без формы, в обычной одежде, но я запомнила его глаза. Живые, усталые, добрые.

— Здравствуй, Z-180, — сказал он. — Меня зовут Сергей. Можно поговорить с тобой?

X-152 и Z-134 насторожились, но я кивнула. Солдат присел на корточки передо мной и протянул небольшую коробочку.

— Это тебе. От меня и от… от тех, кто был на корабле.

Я открыла коробку. Внутри лежал маленький голографический проектор. Я включила его, и в воздухе появилось изображение.

Ирина.

Она стояла на фоне звёзд, улыбалась — той самой улыбкой, которую я запомнила навсегда. Изображение двигалось, повторяя одну и ту же короткую запись: она поворачивалась, смотрела прямо на меня, улыбалась и… всё.

— Это вырезка из рекламы, — тихо сказал Сергей. — Мы подумали, тебе нужно иметь её. Чтобы помнить.

Я смотрела на Ирину и не могла отвести взгляд. Она была живая здесь, в этой маленькой голограмме. Настоящая.

— Спасибо, — прошептала я.

Сергей кивнул и ушёл. А я сидела и смотрела на Ирину снова и снова, пока батарея не села.

Потом я придумала, как её усовершенствовать.

Через месяц Сергей пришёл снова. Не один — с ним был мужчина, которого я сразу узнала. Гром. Тот самый огромный дяденька, что бил кулаками в дверь, а потом отдавал честь.

Он сильно изменился. Похудел, поседел, в глазах появилась какая-то тихая грусть. Но когда он увидел меня, на мгновение улыбнулся — той самой улыбкой, с которой когда-то стоял у люка.

— Здравствуй, маленькая, — сказал он хрипло. — Мы тут кое-что нашли. Подумали, тебе пригодится.

Он протянул мне старый потёртый планшет. Я включила его — и ахнула.

Там были файлы. Десятки файлов. Записи с тренировок Ирины, её обращения к команде, личные заметки. И фотографии. Много фотографий. Ирина смеётся, Ирина в кабине корабля, Ирина с каким-то огромным цветком в руках — оказывается, она любила розы.

— Это всё, что осталось от неё, — тихо сказал Гром. — Команда собирала. Вера, Кирилл, Саша... Мы подумали, ты имеешь право знать, какой она была. Не только героиней, но и человеком.

— Спасибо, — прошептала я, сжимая планшет.

— Она бы гордилась тобой, — сказал Гром и, неловко погладив меня по голове своей огромной ладонью, ушёл.

Два года я работала над проектором. Разобрала его, изучила схему, добавила новые детали — выпросила у учителя механики лишние запчасти, что-то нашла в старых приборах, которые приносили на утилизацию. В проектор я встроила и все записи с планшета, что принёс Гром.

К моим одиннадцати годам голограмма ожила по-настоящему.

Когда я впервые запустила улучшенную голограмму, случилось странное.

Ирина улыбнулась, сделала шаг ко мне и вдруг… я почувствовала тепло. Не от проектора — от воздуха передо мной. Слабое, едва уловимое, но настоящее.

Я протянула руку — и пальцы прошли сквозь изображение.

Тепло исчезло.

Голограмма стала почти живой. Теперь Ирина не просто улыбалась. Она могла двигаться по комнате, повторяя реальные движения. Могла рассказывать о тренировках, смеяться, даже петь — у неё оказался приятный голос.

Иногда, когда я совсем не могла спать, я включала запись, где Ирина сидит на фоне звёзд и просто говорит:

— Никогда не сдавайся. Даже если кажется, что всё кончено. Просто сделай шаг. А потом ещё один. И ещё.

Я слушала и верила.

Когда учитель механики увидел, что я сделала, он долго молчал. Потом сказал:

— Если бы ты родилась на Земле, тебя бы уже в академию взяли. В одиннадцать лет.

Я не знала, что такое академия, но слово запомнила.

Когда мне исполнилось десять, Сергей пришёл снова. И не один.

За ним, прячась за отцовскую ногу, стояла девочка. Моя ровесница — чуть выше, с такими же живыми глазами, как у Сергея.

— Это Алиса, — сказал Сергей. — Моя дочь. Я подумал… тебе, наверное, нужно общаться с ровесниками. Если вы не против.

Спросил он у стариков. Они были не против.

Я смотрела на девочку. Она смотрела на меня. Две незнакомки в стерильном коридоре карантинного блока.

— Привет, — сказала Алиса. — Ты правда жила на станции?

— Правда.

— Круто. А меня на Земле даже в парк без спроса не пускают.

Я не знала, что такое парк, но улыбнулась. Почему-то эта девочка не вызывала страха. Наверное, потому что у неё были папины глаза — добрые.

Мы стали дружить.

Сергей приводил Алису почти каждую неделю. Мы гуляли по дворику, болтали, я показывала ей свои чертежи. Алиса считала меня странной, но в хорошем смысле. На балконе я посадила цветы — подарок Алисы. Там же я занималась черчением, а вечерами слушала, как старики кашляют за стеной. Я боялась. Они старели на глазах.

X-152 совсем поседел. Руки его дрожали, когда он брал чашку. Z-134 хромал — старая травма давала о себе знать. Они всё реже выходили из комнат, всё дольше спали.

Однажды вечером я застала их разговор на балконе.

— Она боится, — говорил X-152. — Каждый раз, когда мы кашляем, она сжимается. Думает, что мы умрём.

— Мы умрём, — ответил Z-134. — Это факт. Вопрос когда.

— Ты как хочешь, а я собираюсь протянуть ещё лет десять. Хотя бы до её совершеннолетия.

— Десять — это оптимистично.

— А ты пессимист.

Я кашлянула, давая знать о себе. Они замолчали, повернулись, заулыбались.

— Подслушивать нехорошо, — сказал X-152.

— Вы говорите громко, — ответила я. — И я не подслушивала. Я за вами пришла. Чай пить.

Мы пили чай на балконе, глядя на закат. И я думала: «Пусть десять. Пусть хоть пять. Только не сейчас».

В пятнадцать лет я впервые почувствовала магию.

Это случилось внезапно. Я сидела на балконе, чертила очередной механизм — сложную систему подачи топлива для парового двигателя. И вдруг линии на бумаге… засветились.

Я замерла. Провела пальцем по чертежу — и линии потекли за пальцем, меняя направление, перестраиваясь. Я почувствовала не просто страх. Я почувствовала, как по венам побежало что-то тёплое, живое. Оно поднималось от пальцев к плечам, от плеч к груди, заполняло пустоту внутри.

— Что со мной? — спросила я.

В комнату вошёл X-152. Увидел моё лицо, увидел светящийся чертёж — и остановился.

— Позови врачей, — сказал он тихо проходящему Z-134. — Быстро.

X-152 смотрел на светящийся чертёж и улыбался сквозь слёзы.

— Ты становишься собой, — сказал он. — Той, кем должна была стать.

— А если это опасно?

— Всё, что даёт жизнь, может быть опасным. Но ты сильная. Ты справишься.

Я посмотрела на свои руки. Они светились — слабо, едва заметно. Как тот жетон в лунном свете.

— Ирина тоже так могла? — спросила я.

— Да, — ответил Z-134. — Она была живой легендой. Так о ней отзываются люди.

Я сжала руки в кулаки. Свечение погасло. Но тепло осталось.

Приехали те же люди в белых халатах. Снова приборы, снова обследования. Но теперь они смотрели на меня иначе — с уважением, с интересом.

— Дар пробудился, — сказал главный врач. — И очень сильный. Посмотрите на эти потоки — чистая энергия, неструктурированная, но мощная.

Я посмотрела на свои руки. Обычные руки, в масле и царапинах. Но теперь я знала — в них есть что-то ещё.

С тех пор механизмы, которые я строила, стали работать лучше. Намного лучше. Двигатели крутились быстрее, роботы двигались точнее. Учитель только качал головой.

— Из тебя выйдет великий инженер, — сказал он однажды. — Если не сломаешься.

В конце седьмого года пришли новости.

Нас собрали в общем зале — всех выживших со станции «Предел». Их осталось двенадцать человек из двадцати. Старики, несколько учёных, двое молодых, которые чудом спаслись. Все мы прошли через семь лет карантина, семь лет клетки, семь лет ожидания.

Чиновник в строгом костюме зачитал постановление:

— В результате длительных наблюдений комиссия признала всех граждан, эвакуированных со станции «Предел», не представляющими угрозы для общества. Вам будут выделены пенсии, жильё и земельные участки для проживания. Вы свободны.

Кто-то заплакал. Кто-то засмеялся. Кто-то просто стоял и не верил.

— Кроме одного человека, — добавил он, глядя на меня. — В отношении несовершеннолетней Z-180 принято особое решение. В связи с выявленным магическим даром высшей категории она направляется для обучения в Первую Столичную Академию Магии и Инженерии.

Я сжала руки стариков.

— Это далеко? — спросила я.

— В столице, — ответил чиновник. — Ты будешь жить в общежитии, учиться, тренировать свой дар. Это большая честь.

— А они? — я кивнула на X-152 и Z-134.

— Они получат жильё неподалёку, если захотят. Но жить с тобой в академии не смогут. Это закрытое учебное заведение.

У меня внутри всё оборвалось.

— Я не поеду без них.

X-152 наклонился ко мне:

— Поедешь, маленькая. Это твой шанс. Мы будем рядом, обещаю. В выходные сможем видеться. Академии нужны техники — может, меня возьмут работать. Я же инженер.

— И меня, — добавил Z-134. — Мы что-нибудь придумаем.

Я смотрела на них и понимала: они правы. Я не могу всю жизнь сидеть в клетке. Даже если в этой клетке есть балкон с цветами.

— Хорошо, — сказала я. — Но вы обещаете?

— Обещаем.

Мы ударили по рукам. Как тогда, в первый день. Как все семь лет.

Перед отъездом мне дали выбрать имя.

— Ты больше не номер, — сказал чиновник. — Ты гражданин. Тебе нужно имя, фамилия и отчество. Можешь выбрать любые.

Я думала долго. Перебирала варианты, которые нравились. Но ничего не подходило.

Вспоминала маму. Папу. Станцию. А потом вспомнила ту женщину. Красный свет. Дым. Улыбку перед смертью.

— Зорина, — сказала я. — Моя фамилия будет Зорина. А имя… Мира. Как мир.

— Почему? — спросил чиновник.

— Потому что она хотела, чтобы был мир. Я сделаю это. Для неё.

Чиновник записал, кивнул.

— Хорошее имя. Красивое. А отчество?

Я замерла. Отчество — это по отцу. А моего отца звали просто Z-125. Даже если перевести номер в имя, вряд ли это подойдёт для документов.

— Можно я? — раздался голос сзади.

Я обернулась. В дверях стоял Сергей. Обычной одежде, без формы, с той самой усталой улыбкой.

— Я не отец ей, — сказал он, подходя ближе. — Но семь лет рядом. Семь лет я смотрел, как она растёт, как чертит свои механизмы, как разговаривает со стариками. Моя дочь считает её лучшей подругой. И если ей нужно отчество... пусть будет Сергеевна. Если она сама захочет.

Он посмотрел на меня.

Я вспомнила все эти годы. Как он впервые пришёл в наш блок. Как приводил Алису. Как принёс голограмму Ирины, а потом и планшет с записями от команды. Как сидел с нами на балконе, пил чай, чинил сломанный стул в моей комнате.

Он не был моим отцом. Но он был рядом.

— Сергеевна, — сказала я. — Мира Сергеевна Зорина.

Чиновник довольно записал и вручил мне карточку с фотографией.

Я посмотрела на Сергея. Он улыбался, и глаза у него были мокрые.

— Спасибо, — прошептала я.

— Это тебе спасибо, — ответил он. — За то, что разрешила.

Сзади подошли X-152 и Z-134. X-152 положил руку на плечо Сергею.

— Спасибо, — сказал он.

Сергей только кивнул, пряча глаза.

А я сжимала в руках новенькую карточку с именем и думала: вот она, новая семья. Не кровная. Но настоящая.

Другим тоже сказали выбирать имена. Z-134 стал Василием, а X-152 – Петром.

Мы сидели втроём на балконе — в последний раз.

Цветы, которые я сажала семь лет, уже отцвели. Листья желтели. Осень.

— Ты будешь скучать? — спросил Z-134.

— Буду, — ответила я. — Но вы обещали поселиться рядом.

— Обещали, — кивнул X-152.

Я посмотрела на свои руки. Они не светились, но я чувствовала — внутри что-то есть. То, что ждёт своего часа.

— Знаете, — сказала я вдруг. — Мне кажется, я смогу сделать что-то важное. Не просто чертежи. А что-то, что изменит мир.

— Верю, — сказал X-152.

— Я тоже, — добавил Z-134.

Мы замолчали, глядя на закат.

Ветер шевелил волосы, пахло увядающей травой. Где-то вдалеке мигали огни города, куда я уеду завтра.

— Мира, — позвал X-152. — Ты готова?

Я подумала. Вспомнила шкаф. Красный свет. Руку Ирины. Семь лет в клетке. Двух стариков, которые стали моей семьёй.

— Готова, — сказала я.

Семь лет прошло.

Впереди была новая жизнь.