Глава 22. Новая жизнь

В мастерской стало тесно. Над дверью уже сияла вывеска «Феникс» — новая, медная, с золотой гравировкой.

Я сделала ещё двух големов. Одного — для тяжёлой работы, крепкого, с мощными рычагами вместо рук. Второго — для тонкой, с длинными пальцами, которые могли держать иглу и паяльник. Они стояли в углу, подзаряжались от кристаллов и ждали команд.

Линда командовала. Я научила её распределять задачи, и теперь она была главной среди них.

— Линда, нарезка, — говорила я, и она отправляла одного голема к станку.

— Линда, сборка, — и второй принимался за работу.

Я сидела за верстаком, паяла новый механизм, и чувствовала, как работа идёт быстрее. Втроём мы успевали больше.

В тот день пришёл необычный заказчик. Высокий, в дорогом сюртуке, с тростью и перстнем на пальце. Купец первой гильдии, как потом мне сказал Григорий.

— Григорий Ильич, — сказал он, оглядывая мастерскую. — Мне нужен голем. Не для фермы, не для дома. Для охраны.

Григорий напрягся. Я видела, как его плечи стали жёстче.

— Охрана — дело государственное, — осторожно сказал он. — Тут разрешение нужно.

— Разрешение будет, — купец достал бумагу с печатью. — Я плачу вдвое против вашей цены. Голем должен быть сильным, быстрым, с оружием.

Григорий взял бумагу, посмотрел. Потом перевёл взгляд на меня за шторой — быстро, незаметно.

— Сделаем, — сказал он. — Через месяц.

Когда купец ушёл, я вышла.

— Григорий, — сказала я. — Оружейный голем — это опасно. Если узнают...

— Мы пропишем строгие правила, — перебил он.

Я хотела сказать: «Нет». Что я не делаю оружейных големов. Что не хочу, чтобы мои механизмы причиняли боль. Но вспомнила, как Ирина закрывала дверь, как сущности рвали её душу. Иногда защита — это тоже оружие.

— Хорошо, — сказала я. — Сделаем.

Я кивнула. В голове уже крутились схемы. Усиленный корпус, скрытые рычаги, кристаллы для быстрой реакции.

— Надо выпить чаю, — сказал Григорий.

Через 10 минут он вернулся в мастерскую. В руках — поднос. Бутерброды с сыром, чайник, кружка.

— Ешь, — говорил он, ставя поднос на свободный угол верстака.

— Сейчас, — отвечала я, не отрываясь от паяльника.

— Не сейчас, а сейчас, — он убирал паяльник в сторону.

Я смотрела на него. Седая щетина, морщины вокруг глаз, руки в мозолях. Он напоминал мне стариков. Таких же добрых, таких же заботливых.

— Григорий, — сказала я. — Вы очень похожи на моих опекунов.

Он удивился.

— Да ну?

— Да, — я взяла бутерброд. — Они тоже приносили мне чай. И ругали, когда я забывала есть.

Он усмехнулся.

— Хорошие, видно, были люди.

— Хорошие, — сказала я. — Самые лучшие.

Я откусила бутерброд. Хлеб был мягкий, сыр свежий. Лена старалась.

— Я скучаю по ним, — сказала я. — Но теперь у меня есть вы.

Григорий молчал. Потом положил руку мне на плечо.

— А я рад, что ты у нас есть.

Я сжала бутерброд. В горле встал ком.

— Вы знаете, — сказала я, глядя в стол. — Когда Пётр Иванович умер, я не успела сказать ему, как он мне дорог. Он ушёл во сне. Тихо. Я приехала — а его уже нет.

Григорий молчал.

— А Василий Петрович... он тоже ушёл тихо. Я была рядом, держала его за руку. И всё равно не успела. Сказать спасибо. За всё.

— Они знали, — тихо сказал Григорий. — Такие люди всегда знают.

— Откуда вы знаете?

Он помолчал.

— Катя тоже ушла тихо. Я сидел рядом, держал за руку. И она улыбнулась перед смертью. Улыбнулась и сказала: «Папа, я знаю, что вы меня любите. И я вас люблю».

Он замолчал. Я слышала, как тикают часы на стене.

— Так что они знали, — повторил он. — И твои старики знали.

Я кивнула. Вытерла глаза.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что вы есть.

Он усмехнулся.

— Ешь давай.

Лена хлопотала по дому, и теперь ей было легче.

Стиральная машина крутила бельё сама, только успевай закладывать. Сушилка стояла рядом, выдувала тёплый воздух, и через час рубашки были готовы к глажке. Мойщик полов ездил по комнатам, объезжал стулья и ножки столов, оставляя после себя чистые доски.

Голем-уборщик протирал пыль на верхних полках, выдувал её из углов, собирал в мешок.

Курятник работал как часы. Механизм сыпал зерно три раза в день, собирал яйца в корзину, выдвигал поддон с помётом. Лене оставалось только менять подстилку раз в неделю.

Яблони в палисаднике тоже получили автоматическую поилку. Я провела трубы от бочки с дождевой водой, настроила таймер на рассвет и закат. Деревья поливались сами.

Однажды я застала Лену в палисаднике. Она сидела на скамейке под яблоней и смотрела на небо.

— Лена, — позвала я. — Вы отдыхаете?

Она обернулась, улыбнулась.

— Отдыхаю, барышня. Впервые за много лет.

Я села рядом.

— О чём вы думаете?

Она помолчала.

— О жизни, — сказала она. — Раньше я всё бегала. Стирка, готовка, уборка. Некогда было сесть, подумать. А теперь машины всё делают. И я сижу и думаю: а кто я? Зачем я?

— Вы — Лена, — сказала я. — Вы — та, кто печёт пироги. Та, кто заботится о Григории. Та, кто учится читать.

— А этого достаточно? — спросила она.

— А что ещё нужно?

Она посмотрела на яблони.

— Не знаю, — сказала она. — Может, ничего. А может, я просто не привыкла, что можно не бежать.

Я взяла её за руку.

— Привыкнете, — сказала я. — Женской работы много всегда. Всё будет хорошо.

Она вздыхала, но улыбалась. И бралась за то, что машины делать не умели — за соленья, варенья, за ту самую женскую работу, которая была ей привычна и любима.

Но свободное время появилось. И Лена использовала его для учёбы.

Она училась читать.

Я показывала буквы, складывала их в слоги. Григорий помогал по вечерам — садился рядом, раскладывал карточки, терпеливо ждал, пока Лена соберётся с мыслями.

— Это «А», — говорил он. — А это «З». Вместе — «АЗ».

— Аз, — повторяла Лена. — Что значит «аз»?

— Я, — отвечал Григорий. — В старину так говорили. «Аз есмь».

Она смотрела на него, и в глазах было что-то такое, чего я раньше не замечала.

Однажды вечером я застала их на кухне. Лена читала вслух — медленно, по слогам, но уже без ошибок. Григорий сидел рядом, слушал.

— Молодец, — сказал он, когда она закончила.

Она покраснела.

— Вы смеётесь.

— Нет, — он покачал головой. — Я серьёзно. Ты умница.

Он помолчал, потом сказал тихо:

— Знаешь, я вот думаю... Раньше я к жене относился как к мебели. Пришёл — поел, ушёл. Не спрашивал, что она чувствует, о чём думает. А она ведь человек была. Со своими мыслями, с переживаниями. И Катю я не спрашивал. Не пытался понять. А ведь она тоже человек была.

Лена молчала.

— А теперь смотрю на тебя, — продолжал он. — Как ты учишься, как стараешься. И думаю: сколько же таких женщин, которых никто не спросил, чего они хотят?

Он замолчал. Я тихо вышла из кухни.

Через неделю Григорий попросил меня остаться в мастерской подольше. Я не спрашивала зачем.

Вечером, когда я вернулась, они сидели на крыльце. Лена плакала. Григорий держал её за руку.

— Что случилось? — спросила я.

Лена подняла голову, вытерла слёзы.

— Он... — начала она.

— Я предложил Лене выйти за меня, — сказал Григорий.

Лена снова заплакала.

— Он спросил, — сказала она сквозь слёзы. — Никто меня никогда не спрашивал. Муж взял — не спросил. В работный дом отдал — не спросил. А он спросил.

— И что ты ответила? — спросила я.

Она посмотрела на Григория. Потом на меня.

— Согласилась, — сказала она. — Я согласилась.

Я подошла, обняла её. Она пахла пирогами и чем-то родным.

— Я рада за вас, — сказала я. — Очень рада.

Григорий кашлянул, отвёл взгляд. Но я видела, как он улыбается.

В мастерской жизнь кипела.

Големы чинились один за другим. Фермеры привозили сломанных работников, инженеры заказывали новые детали. Женщины приходили за машинами для дома — венчиками, мойщиками, стиральными устройствами.

Я работала, Линда помогала, два новых голема крутились в углу. Григорий принимал заказы, записывал имена, раздавал готовое. Лена пекла пироги и угощала клиентов.

— Опять очередь, — сказала она однажды, заглядывая в мастерскую.

Я подняла голову от верстака. В окно я видела, как у ворот стоят люди.

— Много в этот раз, — сказала я. — Пятнадцать человек.

Григорий открыл ворота. Люди вошли — фермер с большим големом, женщина с корзиной, старик с чертежами под мышкой.

— Григорий Ильич, — сказал фермер. — Голем опять барахлит. Второй месяц чинить не могу.

— Оставьте, — сказал Григорий. — Через три дня приходите.

Женщина протянула корзину.

— Мойщик полов сломался. Совсем не ездит.

— Оставьте, — повторил он.

Старик развернул чертежи.

— Это я набросал. Механизм для подъёма воды. Говорят, вы можете сделать.

Григорий взял чертежи и отнес ко мне в мастерскую.

— Сделаем, — сказал я.

Он кивнул.

— Сделаем, — передал он старику. — Через неделю приходите.

Когда все ушли, я села на табурет. Големы гудели, Линда раскладывала инструменты. В углу ждали новые заказы.

— Много работы, — сказал Григорий.

— Много, — ответила я.

Он помолчал.

— Ты не устала?

Я посмотрела на свои руки. Мозоли, ожоги, въевшаяся мастика. Руки инженера.

— Нет, — сказала я. — Не устала.

Он усмехнулся.

— Тогда я пойду, чай поставлю.

Он ушёл, а я осталась в мастерской. Линда подошла, положила мне на плечо холодную ладонь.

— Всё хорошо, — сказала я ей. — Всё очень хорошо.

За окном темнело. Лампы горели ровно, белым светом. В доме пахло пирогами. Где-то смеялась Лена.

За окном мастерской, через дорогу, горел свет в «Механических чудесах братьев Соколовых». Я заметила, что сегодня он не гас до поздней ночи. Они что-то готовили. Я не знала что, но внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

Я отложила паяльник. Подумала. Потом взяла снова.

Работать. Пока есть время.