Глава 21. Мастерская

Слухи расползались быстрее, чем я ожидала.

Через неделю после того, как Григорий отдал голема заказчику, к нам пришёл новый клиент. Ещё через три дня — ещё один. А потом они потянулись.

Приходили жёны купцов, которым надоело нанимать прислугу. Приходили фермеры, чьи полевые големы ломались после второго сезона. Приходили инженеры из мастерских. Они смотрели на мою работу, щупали швы, крутили шестерёнки.

— Григорий Ильич, — говорили они. — Откуда у вас такие схемы? Где учились?

Григорий пожимал плечами.

— Так, балуюсь. Всякое в голову приходит.

— Балуетесь, — инженер качал головой. — Да у вас рука золотая. Идите к нам в мастерскую. Мы вам и место, и жалованье хорошее.

— Спасибо, — усмехался Григорий. — Но я пока служу. А это так, хобби.

— Хобби, — инженер не верил, но спорить не стал.

Они уходили. А я сидела в сарае и слушала, как Григорий закрывает калитку.

— Развелось их, конечно, — говорила Лена, когда он возвращался на кухню.

— Ничего, — отвечал он.

Но заказов становилось всё больше. Големы для ферм. Големы для дома. Големы для мастерских.

Через месяц такой объемной работы я отложила паяльник и посмотрела на Линду.

Она стояла у верстака, неподвижно, как и полагается механизму. Жёлтые глаза-кристаллы тускло мерцали в полумраке. Хороший голем. Надёжный. Но я чувствовала, что она может больше.

Я подошла, провела рукой по её корпусу. Внутри — три кристалла. Один для движения, один для команд, один для равновесия. Мало. Слишком мало.

— Линда, — сказала я. — Я сделаю тебя лучше.

Я разобрала её грудную панель. Старые пластины, отвечавшие за уборку, помощь по хозяйству и всё, чему я уже её научила, я оставила на месте — зачем ломать то, что работает? В свободные разъёмы я вставила новые кристаллы.

Пять штук. Один — для точных движений. Второй — для распознавания инструментов. Третий — для последовательности действий. Четвёртый — для хранения команд. Пятый — запасной, на всякий случай.

Потом я взяла паяльник.

Магия текла из моих пальцев в металл, в провода, в кристаллы. Я впаивала себя в неё. Своё умение паять, своё чувство металла, свои навыки. Не память — слишком сложно. Но движения рук. Точность. Последовательность.

Я работала долго. Не замечала, как стемнело, как зажглись лампы в сарае, как Лена звала ужинать.

Когда я закончила, Линда стояла неподвижно. Я вставила последний кристалл, закрыла панель.

— Попробуй, — сказала я.

Она протянула руку к верстаку. Взяла паяльник. Заготовку. Провела шов — ровный, чистый, как у меня.

— Хорошо, — сказала я.

Она положила паяльник на место. Повернулась ко мне. Жёлтые глаза светились ровно.

— Теперь ты моя правая рука, — сказала я. — Будем работать вместе.

Я работала с утра до ночи. Линда помогала — паяла, подавала инструменты, держала детали. Григорий после службы приходил в сарай, садился на табурет и молча смотрел.

Однажды вечером он сказал:

— Надо открывать мастерскую.

Я отложила паяльник.

— Что?

— Мастерскую, — повторил он. — Настоящую. С вывеской, с помещением. Чтобы ты не в сарае сидела.

— Григорий, я не могу открыть мастерскую. Женщина не может...

— Не ты, — перебил он. — Я. Григорий Медведев, бывший стражник, пенсионер. Будет моя мастерская.

Я смотрела на него.

— А я?

— А ты будешь там работать, — он усмехнулся.

Я засмеялась.

— Вы серьёзно?

— Серьёзней некуда, — он встал, прошёлся по сараю. — Через три месяца пенсия. Служба кончится. Можно будет заняться делом. А то сижу, бумажки перебираю, преступников ловлю... А тут — польза.

— А вы будете чинить големов?

— Я буду приносить чай и отгонять любопытных, — он посмотрел на меня.

Я не знала, что сказать.

— Денег хватит? — спросила я.

— Хватит, — он кивнул. — Мы не бедствуем. Даже очень не бедствуем.

Он улыбнулся.

На следующий день мы с Леной пошли искать место.

Город жил своей жизнью. Повозки грохотали по мостовой, пар поднимался из-под земли. Мы шли по окраине, где дома были ниже, улицы шире.

— Вот, — сказала Лена, останавливаясь.

Дом стоял на углу двух улиц. Большой, из красного кирпича, с широкими окнами и высокой крышей. Рядом — мастерская, такая же старая, но крепкая. За ней — жилой дом, двухэтажный, с палисадником.

Я подошла ближе. Окна выходили на восток — света будет много. Ворота широкие — телега заедет. Внутри — пусто, но чисто. Стены ровные, потолки высокие.

— Хорошее место, — сказала Лена. — Здесь раньше кузнец работал. Потом умер, дети не захотели продолжать. Так и стоит.

Я обошла здание. В доме комнаты большие, светлые. На первом этаже — кухня, гостиная. На втором — спальни. В палисаднике — старые яблони, уже цветущие.

— Григорию понравится, — сказала я.

Лена улыбнулась, но я заметила, как она оглядывается на дом, на яблони, на крыльцо.

— Жалко старый дом? — спросила я.

Она помолчала.

— Привыкла уже, — сказала она. — И Григорий там... с Катей, с женой жили. Память же.

— Память мы с собой возьмём., — сказала я.

Она посмотрела на меня.

— Вы, барышня, всегда знаете, что сказать.

Вечером мы показали место Григорию.

Он долго ходил по мастерской, трогал стены, смотрел на окна. Потом зашел в жилой дом. Прошёлся по комнатам, заглянул в кухню, на крыльцо.

— Хорошо, — сказал он.

— Нравится? — спросила Лена.

— Да, — он помолчал. — Только... я там столько лет прожил. С женой, с Катей. Каждый угол знаком. А тут всё чужое.

— Понимаю, — сказала Лена тихо.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Привыкну, — сказал он.

Мы купили дом через неделю.

Денег хватило. Григорий отсчитал монеты, хозяин расписался в бумагах. Теперь это было наше.

Строительство началось сразу.

Григорий нанял проверенных плотников. Они расширили окна, укрепили крышу, залили новый пол в мастерской. Я чертила схемы освещения — в каждой комнате, на каждом этаже. Лампы на кристаллах, которые не коптят, не греются, дают ровный свет.

Плотники сначала смотрели на мои чертежи с недоверием. Потом Григорий сказал: «Делайте, как все нарисовано». И они делали.

Я приходила каждый день, проверяла, поправляла. Лена носила чай, пироги, угощала рабочих.

— Скоро переезжать, — говорила она.

— Скоро, — отвечала я.

В мастерской поставили верстаки — три больших, из крепкого дуба. Полки для инструментов, шкафы для материалов. В углу — место для больших големов, тех, что выше человеческого роста.

В жилой дом я переделала всё. Лампы, вентиляцию, даже холодильник на кухне. Лена ахнула, когда увидела.

— Как в сказке, — сказала она.

— Просто дом, — ответила я.

— Не просто, — она покачала головой. — Дом, где можно жить. По-настоящему.

Григорий приходил по вечерам. Смотрел, слушал, иногда помогал. Он почти не говорил о старом доме, но я видела, как он иногда замолкает, глядя на яблони в палисаднике.

— Вы будете скучать? — спросила я однажды.

Он помолчал.

— Буду, — сказал он. — Но это жизнь. Старое уходит, новое приходит. Я думал, после Кати всё кончилось. А теперь...

Он посмотрел на Лену, которая возилась на кухне.

— Теперь, может, и не кончилось.

Я улыбнулась.

Рядом с нашей мастерской была другая — «Механические чудеса братьев Соколовых». Там чинили паровые повозки, собирали двигатели для заводов. Я заглядывала внутрь, когда проходила мимо. Тяжёлые станки, горны, запах масла и угля.

Однажды меня заметил один из инженеров.

— Вы к кому, барышня? — спросил он, вытирая руки о ветошь.

— Мимо иду, — сказала я. — Смотрю.

Он хмыкнул.

— Наше дело не женское.

— Понимаю, — сказала я.

— Вот и хорошо, — он кивнул и вернулся к работе.

Я пошла дальше.

— Вы не обижайтесь, — сказала Лена, когда я рассказала ей.

— Я не обижаюсь, — сказала я. — Они делают своё дело. А я буду делать своё.

— Какое?

— Големы, — сказала я. — И машины для дома. То, что им не нужно.

Лена улыбнулась.

— А я буду вам помогать.

— Вы и так помогаете, — сказала я.

— Нет, — она покачала головой. — Я хочу по-настоящему. Учиться. Как вы. Чтобы понимать, что делаю. Чтобы не просто кнопки нажимать, а знать.

Я посмотрела на неё. Она стояла у плиты, вытирала руки о передник. Обычная женщина, каких много. Но глаза горели.

— Научу, — сказала я. — Если хотите.

— Хочу, — сказала она.

Над вывеской мы спорили три дня.

— «Големы Медведева», — предлагал Григорий. — Просто и ясно.

— Скучно, — сказала Лена. — «Чудеса механики». Красиво.

— Пафосно, — поморщился он.

Я молчала. Смотрела на стены, на окна, на пустое место над дверью. В голове вертелось одно слово. Не выдуманное. Взятое из старой жизни.

— «Феникс», — сказала я.

Григорий и Лена обернулись.

— Что? — спросил он.

— «Феникс», — повторила я. — Это птица, которая сгорает и возрождается из пепла.

Они молчали.

— Наша мастерская — она как та птица, — сказала я. — Мы начинали в старом сарае, из ржавого металла и обрезков. А теперь... теперь мы здесь.

Григорий молчал долго. Потом усмехнулся.

— «Феникс», значит. Красиво. И непонятно. Никто не догадается, кто там внутри работает.

— Хорошее название, — Лена кивнула. — Красивое.

— Значит, решено, — сказал Григорий. — Завтра закажу вывеску.

Он ушёл в дом, а я осталась стоять на улице, глядя на пустое место над дверью. Скоро там появится имя. Не моё, но моё.

«Феникс».

Я улыбнулась.

Я не сказала им, откуда на самом деле взялось это слово. Не сказала, что оно связано с женщиной, которая отдала свою жизнь, чтобы я жила. Может быть, когда-нибудь расскажу. А пока пусть будет просто птица.

В день переезда Григорий долго ходил по пустому дому.

Я осталась на крыльце, не мешала. Лена ждала у калитки.

Он вышел через час. Глаза были красные, но лицо спокойное.

— Всё, — сказал он. — Поехали.

Лена подошла, взяла его за руку. Он не отдёрнул.

Мы шли по улице. Линда тащила тележку с последними вещами. Впереди был новый дом, новая мастерская, новая жизнь.

— Григорий, — сказала я. — Вы не пожалеете?

Он посмотрел на меня.

— Нет, — сказал он. — Ты не дашь.

Я улыбнулась.

Новый дом встретил нас светом.

Лампы горели ровно, в каждой комнате. На кухне пахло пирогами — Лена напекла с утра. В мастерской были расставлены инструменты, на верстаках лежали чертежи.

Григорий обошёл всё, потрогал стены, заглянул в каждый угол.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь это наше.

— Наше, — сказала я.

Лена накрыла на стол. Мы сели ужинать — втроём, как в старом доме. Но это был уже не тот дом.

— Лена, — сказал Григорий. — Ты останешься?

Она подняла голову.

— Вы не будете меня возвращать в работный дом?

— Нет, — он помолчал. — Здесь твой дом. Если хочешь.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась.

— Хочу.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри становится тепло. Не от ламп. От чего-то другого.

После ужина я спустилась в мастерскую.

Села за верстак, разложила чертежи. Завтра начинается новая жизнь. Не тайная. Не спрятанная. Настоящая.

Линда подошла, положила мне на плечо холодную ладонь.

Я улыбнулась.

— Теперь мы здесь, — сказала я Линде. — А остальное — как получится.