Глава 20. Месяц перемен

Прошёл месяц.

Я считала дни по шестерёнкам. Каждое утро – в мастерскую. Каждый вечер – чай с Григорием и Леной. Каждую ночь – чертежи, которые я успевала набросать, пока не падала от усталости.

Дом изменился.

Первой появилась машина для курятника.

Я доработала её за неделю. Добавила желоб для яиц – наклонный, с мягкой обивкой из тряпок, чтобы яйца не бились. Снизу – поддон для помёта, который выдвигался раз в день. Всё это крутилось от одной большой шестерёнки, которую я соединила с механизмом времени.

— Теперь кур кормить не надо, – сказала я Григорию, когда машина заработала. – И яйца собирать не надо. И чистить курятник не надо.

Он стоял, смотрел, как машина щёлкает и сыплет зерно.

Он покачал головой, но улыбнулся.

Лампы. Я переделала все в доме. Вместо коптящих керосинок – ровный белый свет. Лена всплескивала руками, когда впервые зажгла лампу на кухне.

— Господи, – сказала она. — Как днём.

— Теперь все хорошо видно будет, – сказала я.

Она посмотрела на меня, хотела что-то спросить, но не спросила.

На второй неделе появилась машина для уборки – маленькая тележка на трёх колёсиках, которая сама объезжала препятствия и вращала щётку.

— Машина для мытья полов, – сказала я Лене, запуская её в первый раз.

Лена смотрела, как тележка ездит по кухне, как щётка крутится, как пол за ней становится чистым. Потом перевела взгляд на меня.

— Барышня, – сказала она. – Это просто удивительно. Я никогда такого не видела.

Но самым удивительным был голем.

Его Григорий нашёл на свалке за мастерскими. Маленький, по пояс мне, весь в ржавчине, с одним работающим шарниром и тусклым кристаллом в груди.

— Инженеры выбросили, – сказал он, ставя его в сарай. – Сказали, бракованный. Никуда не годен. А я подумал... может, пригодится.

Я подошла к голему. Провела рукой по его корпусу. Ржавчина, вмятины, грязь. Но внутри – что-то теплое. Магия ещё не умерла.

— Пригодится, – сказала я.

Я разобрала его за два дня. Почистила каждую деталь, заменила сломанные шарниры, выправила вмятины. Кристалл в груди был почти мёртв — я заменила его новым, из тех, что привёз Григорий.

Но маленький рост был проблемой. Линда – так я назвала голема – едва доставала до стола. До верхних полок – тем более. Я думала три дня. Потом вспомнила телескопические шесты в лаборатории академии.

Я перебрала ее ноги и руки заново. Вставила в каждую секцию подвижные шарниры с фиксаторами. Теперь Линда могла вытягиваться вверх почти вдвое. Когда она стояла в полный рост, ее голова почти касалась потолка.

— Поправь банки, – сказала я.

Линда вытянулась. Ее руки достали до верхней полки, где стояли банки с крупами. Она осторожно сдвинула одну, поправила вторую.

Лена ахнула.

— Как живой!

— Она и есть живая, – сказала я. – По-своему. Эта Линда. В помощь тебе.

Линда опустилась до обычного роста, подошла к Лене и коснулась её руки. Она улыбнулась, погладила ее по железной голове.

— Помощница, – сказала она.

С тех пор Линда не отходила от нас. Носила тяжёлые сумки с рынка, подметала полы, убирала пыль. А когда нужно было достать что-то с верхних полок – вытягивалась вверх и доставала.

— Хоть бы она заговорила, – говорила Лена, глядя, как Линда протирает тряпкой подоконник. – А то молчит, как рыба.

— Она не умеет, – сказала я. – Я не знаю, как сделать голос.

— Жалко, – Лена улыбнулась. – Она такая хорошая.

Кухня тоже изменилась.

Я сделала механический венчик, машину для резки овощей и даже небольшой холодильник на кристаллах.

Лена сначала боялась. Приходила на кухню и шептала:

— А это не взорвётся?

— Не должно, – улыбалась я.

Со временем она привыкла. Даже полюбила механизмы. Особенно венчик – взбивала им сливки и приговаривала:

— Вот раньше я рукой полчаса, а теперь – раз, и готово.

Однажды вечером я застала Григория в сарае. Он стоял у стола, рассматривал мои чертежи.

— Григорий, – окликнула я.

Он обернулся.

— Смотрю, – сказал он. – Не ругайся.

— Я не ругаюсь.

Он помолчал.

— Ты это... – начал он. – Я понимаю, что ты делаешь. Машины для дома – это хорошо. Никто такого не делает. Мужчины механизмы для заводов мастерят, для повозок, големов на поля. А для дома – нет. А ведь женщинам это нужнее всего.

Я удивилась. Он редко говорил так много.

— Ты умница, – сказал он. – Нашла своё место. Никто не догадается. Женщина, которая облегчает женский труд.

— Вы боитесь? – спросила я.

— Боюсь, – признался он. – Если узнают, что женщина механизмы паяет…

Он положил чертежи на место.

— Но пока ты в доме, пока я опекун, может, и обойдётся.

А по выходным мы ездили на рынок.

Григорий запрягал телегу – настоящую, с лошадью. Лена упаковывала коробки с моими машинками. Линда сидела в кузове, держала сумки, чтобы не упали.

Я сидела рядом с Григорием, смотрела, как город просыпается.

Мы продавали всё, что я успевала сделать – маленькие механизмы, облегчающие хозяйство.

Люди сначала не верили. Крутили, вертели, спрашивали: «А не сломается?» Лена улыбалась, показывала, объясняла. Покупали.

— То, что надо для хозяйки, – говорила одна женщина, разглядывая венчик. – Руки не устают.

— А муж не ругается, – добавляла другая. – Деньги небольшие, а пользы много.

Денег приходило всё больше. Григорий откладывал их в кожаный мешочек.

— На будущее, – говорил он.

Я знала, что снять квартиру или открыть мастерскую я не смогу – женщина в этом мире не имеет на это права. Но деньги могли пригодиться на что-то другое. На материалы. На инструменты. На то, чтобы однажды сделать что-то большее.

Однажды на рынке к нам подошёл мужчина. Невысокий, плотный, в дорогом сюртуке, с золотыми часами на цепочке. Он долго разглядывал Линду, которая стояла рядом с телегой, держа корзину с яйцами.

— Григорий Ильич, – сказал он, узнав моего опекуна. – А это что за чудо?

Григорий напрягся. Я видела, как его плечи стали жёстче, как он заслонил меня собой.

— Голем, – сказал он коротко. – Домашний.

— Вижу, – мужчина обошёл Линду вокруг. – Где взял?

— На свалке нашёл. Починил.

— Починил? – мужчина поднял бровь. – У тебя, стражник, талант к механике. Я слышал, ты дом переделал весь, машины какие-то продаёшь. Теперь вот голем.

— Всякое бывает, – Григорий усмехнулся. – Скоро пенсия, может, мастерскую открою.

— А этого голема продашь? – спросил мужчина. – Меня жена замучила, что устает. Раньше молчала, а теперь то купи, се купи. Прислугу нанимать, денег жалко, сама справится. А такая железка... куплю ей и отстанет от меня. Цену назови.

Григорий посмотрел на меня. Быстро, одним взглядом. Я чуть заметно покачала головой.

— Не продаётся, – сказал Григорий.

Мужчина хмыкнул, но настаивать не стал.

— Тогда, может, сделаешь такой же? – спросил он. – Закажу. У тебя же руки золотые, я слышал.

— Дорого будет, – сказал Григорий.

— Не вопрос, – мужчина достал кошелёк. – Ради моего спокойствия можно и потратиться. Сколько?

Григорий назвал сумму. В два раза больше, чем мы тратили на материалы за месяц. Мужчина поморщился, но не отступил.

— Сделаешь за месяц?

— Посмотрю, – уклончиво ответил Григорий. – Дело не быстрое.

— Месяц, – повторил мужчина. – Половину сейчас, половину при получении.

Он отсчитал деньги, протянул Григорию. Тот взял, не глядя.

— Договорились, – сказал мужчина. – Через месяц зайду.

Он ушёл, а Григорий долго стоял, глядя на деньги в руке.

— Что делать будем? – спросил он тихо.

Я подошла ближе.

— Сделаем, – сказала я. – Но медленно. Пусть думает, что вы сами работаете.

— А если узнают? – он посмотрел на меня. – Если поймут, что это не я?

— Не поймут, – сказала я. – Кто поверит, что женщина может сделать голема?

Он усмехнулся.

— Ты права, – сказал он. – Никто не поверит.

Лена тоже изменилась за этот месяц.

Она надела чистое платье, причесалась, даже брошку какую-то приколола – нашла в шкатулке Кати, спросила разрешения у Григория. Он махнул рукой: бери.

Глаза у неё стали светлее. Она больше не вздрагивала, когда хлопала дверь. Не смотрела в окно с тоской. Улыбалась. Пекла пироги.

— Я вам, такой пирог испеку, – говорила она. – Пальчики оближете.

Григорий хмурился. Я замечала это. Как он смотрит на Лену. Как отводит взгляд. Как говорит с ней резче, чем следовало бы.

Однажды вечером я застала их на кухне. Лена мыла посуду, Григорий сидел за столом, вертел в руках кружку.

— Нельзя, чтобы талант пропадал. А что делать – не знаю, – сказал он.

— Я тоже не знаю, – тихо ответила Лена. – Но я за неё переживаю.

Они замолчали, когда я вошла. Я не спросила, о чём говорили. Просто села пить чай.

— Лена, – сказала я. – Вы счастливы?

Она удивилась.

— Счастлива, – сказала она. – В работном доме я думала, что жизнь кончена. А тут... у меня вторая жизнь началась. – она посмотрела на Григория, потом на меня. – Лучшая.

Григорий кашлянул, отвёл взгляд.

— Ладно, – сказал он. – Спать пора.

Он ушёл, а мы с Леной остались на кухне.

— Он хороший, – сказала она тихо. – Только не умеет показывать.

— Я знаю, – сказала я.

Она улыбнулась, собрала кружки.

— Спать пора. Завтра дел много.

Я вышла на крыльцо. Луна светила сквозь дымку. В сарае горел свет. Линда сама включила лампы, навела порядок.

Дом стал другим. Не чужим. Своим.

Я пошла в мастерскую. Линда стояла у стола, разбирала ящик с деталями.

— Спасибо, – сказала я ей.

Она посмотрела на меня жёлтыми глазами. Потом протянула руку, коснулась моей щеки. Холодной железной ладошкой.

Я улыбнулась. Села за стол. Разложила чертежи. Новые. То, о чём думала последние дни.

Механизмы, которые помогут женщинам. Которые облегчат их труд. Которые, может быть, однажды дадут им время подумать о чём-то большем, чем стирка и готовка.

Я взяла карандаш. Начала чертить.

В дверь постучали.

— Мира, – голос Григория. – Не отвлекаю?

— Заходи.

Он вошёл, оглядел мастерскую. Линда стояла в углу, протирала полки. Свет горел ровно, спокойно.

— Тот голем, – сказал он, присаживаясь на табурет. – Для заказчика. Сделала?

— Готов, – сказала я. – Вчера закончила.

Я кивнула в угол, где стоял новый голем. Высокий, почти с Григория ростом. Я сделала его из лучших материалов, которые нашла на рынке. Корпус – из прочной жести, шарниры – на медных втулках, кристалл – самый большой, что у нас был. Он умел ходить, поднимать тяжести, открывать двери, даже подавать голос – простые сигналы: «да», «нет», «опасно».

Григорий подошёл, провёл рукой по гладкому корпусу.

— Хорош, – сказал он. – Аж завидно.

— Продадим, – сказала я. – Сделаем ещё.

— Продадим, – он помолчал. – Только не сейчас.

Я подняла голову.

— Что?

— Дождёмся конца месяца, – сказал он. – Он заказал к концу месяца – к концу месяца и получит. Не раньше.

Он сел напротив, посмотрел на меня долгим взглядом.

— Если мы отдадим его через неделю, – сказал он тихо, – люди спросят: как так быстро? Кто делал? Ведь я же днем работаю. И начнут копать. А нам этого не нужно.

Я кивнула. Он был прав.

Григорий встал и собрался уходить.

— Григорий, – окликнула я. – Я не спросила, а этого голема вы где нашли?

Он остановился у двери и повернулся.

— У фермера купил, – сказал он. – За два рубля. Стоял в сарае, ржавел. Сын в городе учился на инженера, купил ему, а тот не пошёл. Вот и бросили. Говорили, бракованный, никуда не годный.

— Бросили, значит.

В свете лампы его лицо было спокойным, усталым.

— Долго не сиди, – сказал он. – Отдыхать тоже надо.

Он вышел. Я осталась сидеть за столом, сжимая в руке карандаш.

Я взяла чистый лист. Рука потянулась сама.

Не механизмы для дома. Не големы. Не машины.

Чертёж мастерской. Настоящей. С большими окнами, с высокими потолками, с верстаками и станками. Той, где я смогу работать не тайком, а открыто.

Я чертила, и в голове крутились мысли: женщина не может иметь мастерскую. Женщина не может быть инженером. Женщина не может...

Но я уже делала всё это. Тайком. В сарае. С помощью Григория и Лены.

А если не тайком?

Я отложила карандаш. Посмотрела на свои руки. На них были мозоли, ожоги, въевшаяся мастика. Руки инженера.

Я вспомнила, как вчера Лена взбивала сливки механическим венчиком и улыбалась. Как Григорий рассказывал, что соседка спросила, где он купил такую чудо-машину для чистки обуви. Как на рынке женщины подходили к нашей телеге, рассматривали, спрашивали цену.

Им это нужно. Всем им. Женщинам, которые проводят часы у плиты. Которые стирают, убирают, моют. Которые устают так, что к вечеру не остаётся сил даже на детей.

Я смотрела на чертёж пустой мастерской и понимала: это не просто помещение. Это возможность. Дать женщинам время. Время думать. Время учиться. Время стать кем-то большим, чем просто женой или прислугой.

Я взяла карандаш снова.

Завтра нужно будет переделать лампы на кухне – сделать их ярче. И механизм для нарезки хлеба и мяса – Лена просила. И ещё...

Я чертила, пока за окном не начало светать. Линда подошла, осторожно положила мне на плечо холодную ладонь.

— Да, – сказала я. – Пора спать.

Я сложила чертежи, спрятала под стол. Погладила Линду по железной голове.

— Завтра будет новый день, – сказала я.