Глава 16. Уроки хозяйства

Я проснулась от крика петуха.

Резкий, гортанный звук ворвался в сон, разорвал его на куски. Я вскочила, не понимая, где я. Камера? Шкаф? Сердце колотилось, руки тряслись.

Потом я увидела лоскутное одеяло. Занавески с кружевами. Вышивку на стене: «Катя».

Комната Кати. Дом Григория. 1736 год. Чужой мир.

Я выдохнула. Села на кровати, свесила ноги. Пол был холодным, дощатым, с щелями. Я пошевелила пальцами, привыкая.

За окном светало. Небо было серым, низким, затянутым дымом. Где-то хлопала дверь, слышались голоса. Город просыпался.

Я встала. Нашла в углу таз с водой — холодной, мутноватой. Умылась, от чего кожа стала колючей. Одежду, ту же, в которой пришла, отряхнула, но она всё равно была мятая, грязная. Я вспомнила, что в шкафу у Кати могли быть вещи, но открывать его не решилась.

Чужая комната. Чужая жизнь.

Я вышла на кухню.

Григорий уже был на ногах. Сидел за столом, пил чай, ел хлеб с чем-то. Увидел меня — кивнул.

— Проснулась. Садись.

Я села. Он подвинул ко мне кружку, отломил кусок хлеба.

— Ешь. Сегодня дел много.

Я откусила. Хлеб был жёстким, но я жевала, не чувствуя вкуса. Григорий смотрел на меня, прихлёбывая чай.

— Ты, это... — начал он. — Раз уж ты теперь у меня живёшь, надо хозяйство вести. Я на работе целыми днями, сам не успеваю. Дом запустил совсем.

Он огляделся, будто впервые видел, в каком состоянии кухня. На столе — крошки, на плите — пятна, в углу — пыль.

— Значит так, — сказал он решительно. — Сегодня постираешь. Вон в углу корзина с бельём, я ещё не разобрал после... ну, после Кати. Всё перестирать надо. Потом в доме прибраться. Полы вымыть, пыль вытереть. К вечеру обед сготовить. Картошка есть, капуста, сало. Суп сваришь, кашу.

Я слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— И ещё, — добавил Григорий. — Куры. В сарае куры, их покормить надо, яйца собрать. Там ведро с зерном стоит, насыплешь им.

— Хорошо, — сказала я.

— Справишься?

— Справлюсь, — сказала я.

Он посмотрел на меня с сомнением, но кивнул.

— Ну, тогда я на службу. Вернусь к вечеру.

Он надел фуражку, взял ружьё, висевшее у двери, и вышел.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Стояла посреди кухни и смотрела на корзину с бельём, на грязную плиту, на пыльные углы. В голове было пусто.

На станции за нас всё делали другие люди. В карантине — другие. В академии — уборщицы, столовая, прачечная. Я никогда ничего не стирала. Никогда не готовила. Никогда не убирала.

Я умела паять и чертить. Собирать механизмы, которые никто в этом мире не мог даже представить. Я видела магические потоки в металле. Я строила то, что меняло мир.

А здесь я должна была стирать бельё.

Я подошла к корзине. В ней лежали рубашки, платки, какая-то юбка. Всё пахло пылью и чем-то кислым. Я вытащила первую рубашку, развернула. Большая, мужская. Наверное, самого Григория.

Как это стирают?

Я вспомнила, как в фильмах, которые показывали в академии, женщины стирали в реке. Били бельё о камни. Но здесь не было реки. Был таз и кусок мыла.

Я налила в таз воды, бросила рубашку, намылила. Вода сразу стала мутной, серой. Я терла, выжимала, полоскала. Руки быстро замёрзли, покраснели. Мыло скользило, выпадало. Я злилась, но продолжала.

Через час я выстирала три рубашки. На белье остались пятна — я не знала, как их вывести. Руки болели, спина ныла. Я огляделась: в корзине было ещё вещей на десять таких же.

Я оставила стирку. Потом. Сначала уборка.

Полы я мыла тоже плохо. Вода была холодная, тряпка скользкая. Я возилась с ведром, разлила, намочила подол. Пыль вытирала кое-как — просто водила тряпкой по поверхностям, не зная, что ещё нужно.

К обеду дом стал чище. Не так, как убирались в академии. Но лучше, чем было.

Я выпрямилась, посмотрела на свою работу. Руки болели, ноги гудели. В животе урчало. Надо было готовить.

Я нашла картошку в подполе. Мыла её, чистила. Нож был тупым, картошка скользкой. Я порезала палец. Кровь смешалась с водой, я зажала ранку, постояла, дыша.

Картошку порезала крупно, неровно. Бросила в кастрюлю с водой. Добавила капусту — нашинковала, как смогла. Соль? Я нашла солонку, сыпанула наугад. Поставила на печь.

Плита стояла в углу — чугунная, с двумя конфорками и круглым баком для нагрева воды. Вместо дров — какая-то трубка, идущая к стене. Я не поняла, как это работает, но Григорий показал утром: повернуть вентиль, чиркнуть спичкой, появится огонь. Керосиновая лампа, только большая.

Я повернула вентиль, чиркнула спичкой. Огонь загорелся, ровный, синий. Я поставила кастрюлю.

Я села на лавку, ждала, когда суп сварится.

Пахло хорошо. Я почти успокоилась. Может, и справлюсь. Может, это не так сложно.

А потом пошёл дым.

Я вскочила. Кастрюля кипела, из-под крышки выплёскивалась вода. Я схватила тряпку, сняла крышку — и увидела, что вода выкипела почти вся. Картошка пристала ко дну, пахло горелым.

Я выключила печь, но было поздно. Суп пригорел. Чёрный налёт на дне, вонь горелого мяса, которого там даже не было.

Я смотрела на кастрюлю и не могла пошевелиться.

Готовка. Это так просто. Для всех это так просто. А я не могу.

Я попробовала. Суп был горьким, с запахом дыма. Я вылила его в ведро. Надо было начинать заново.

Но у меня не было сил.

Я села на лавку, уронила голову на руки. Руки пахли мылом и горелым. Они болели. Всё болело.

Куры. Я забыла про кур.

Я вышла во двор. Сарай стоял в глубине, покосившийся, с дырявой крышей. Внутри пахло помётом и сеном. Я открыла дверь — из сарая с кудахтаньем высыпали куры, забегали по двору.

Я отшатнулась. Курица бегала по двору, хлопала крыльями. За ней — вторая, третья. Я стояла, не зная, что делать.

В углу стояло ведро с зерном. Я зачерпнула горсть, бросила на землю. Куры налетели, заклевали. Я бросила ещё. Потом ещё.

Они бегали под ногами, клевали мои башмаки. Я пятилась, наступала на что-то мягкое, скользкое. Яйца. Я раздавила яйцо.

Я смотрела на жёлтую жижу на своём башмаке и чувствовала, как внутри всё рушится.

Я не умею стирать. Не умею готовить. Не умею убирать. Не умею собирать яйца. Я ничего не умею.

Я села на крыльцо, обхватила колени руками. Куры успокоились, клевали зерно. Небо серело, холодало. Скоро вернётся Григорий.

Что я ему скажу? Что суп пригорел, бельё не отстиралось, куры разбежались, яйцо разбито?

Хлопнула калитка.

Я вздрогнула, подняла голову. Григорий шёл по двору, скинув фуражку на ходу. Увидел меня на крыльце, увидел кур, бегающих по двору, увидел ведро с рассыпанным зерном.

— Встречаешь, — сказал он, подходя. В голосе не было злости, только усталость.

— Я... — начала я.

— Дай угадаю, — он сел рядом на крыльцо. — Стирка не вышла. Уборка — так себе. Суп пригорел. Куры разбежались. Яйцо разбила.

Я молчала. Смотреть на него не могла.

— Яйцо, кстати, не жалко. Одно. А вот суп... — он вздохнул. — Ладно. Где суп?

— Вылила. Он горелый.

— И правильно. Горелое есть нельзя.

Он помолчал. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, усталый.

— Ты как, цела?

— Палец порезала. Пустяк.

— Покажи.

Я протянула руку. Он посмотрел, покачал головой.

— Пойдём в дом. Есть хочешь?

— Я не приготовила...

— Я уже понял.

Он вздохнул, пошёл к дому. Я — за ним.

На кухне было пусто и холодно. Григорий открыл шкаф, достал хлеб, сало. Налил в кружки воды из кувшина.

— Садись, — сказал он.

Я села. Он разломил хлеб пополам, одну половину положил передо мной. Намазал салом, отрезал кусок.

— Ешь.

Я взяла хлеб, откусила. Жёсткий, сухой, но после всего, что случилось, он казался самым вкусным, что я ела в жизни.

Мы ели молча. Пили воду. Григорий жевал медленно, глядя в окно. Я видела, как усталость осела на его лице — морщины стали глубже, плечи опустились.

— Ты не сердишься? — спросила я.

Он отставил кружку.

— На что сердиться? Ты старалась. Полы мыла, пыль вытирала. Бельё стирала. Суп варила. Не вышло — ну, не вышло. Не всем это дано.

Григорий посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты это, — сказал он тихо. — Не убивайся так. Стирка — дело наживное. Научишься. Уборка — тоже. Готовка — тоже. Не сразу всё получается. Катя моя тоже первое время суп жгла. А потом научилась. Так что не переживай.

— А если не научусь? — спросила я.

— Тогда что ж... — он усмехнулся. — Тогда будем хлеб с салом есть. И воду пить. Не пропадём.

Он встал, собрал со стола.

— Завтра попробуешь снова, — сказал он. — Или не попробуешь. Как захочешь. Ты теперь у меня в доме живёшь, а не в работном доме. Захочешь — готовь, не захочешь — я сам управлюсь. Умею.

— Григорий, — сказала я. — Я попробую завтра.

Он повернулся ко мне. В свете лампы его лицо казалось чужим, но глаза были тёплыми.

— Тогда пробуй, — сказал он. — Раз хочешь.

Я лежала в комнате Кати, смотрела в потолок и думала.

День был потерян. Я ничего не сделала как надо. Руки болели, спина ныла, на пальце запеклась кровь. Я была никчёмной. Бесполезной.

В этом мире я не инженер. Не маг. Не курсант. Я — девка, которая не умеет даже суп сварить.

Я перевернулась на бок. В голове крутились мысли, злые, обидные. Я вспомнила Стрельцова, который говорил: «Вы не лучшая». Вспомнила профессора с прикладного: «Вы гений». Вспомнила, как собирала маго-механический датчик, как паяла, как чертила.

А теперь я сижу в чужом доме и не могу постирать рубашку.

Я смотрела на свои руки. На них были мозоли от паяльника, ожоги от кристаллов, въевшаяся мастика. Это руки инженера. Руки, которые строили невозможное.

Я не умею стирать. Не умею готовить. Не умею убирать.

Но я могу сделать машины, которые будут стирать, мыть полы, собирать яйца и кормить кур.

Я засмеялась. Тихо, чтобы Григорий не услышал.

Вот оно. Вот что я должна делать. Не пытаться быть той, кем не являюсь. А быть собой. Инженером.

Я вскочила с кровати. На столе лежали перо и пустая чернильница. Я нашла в шкафу бумагу, старые счета, оборотки. Перевернула.

Рука потянулась к перу. Я замерла. Чернильница была пуста. Но у меня была магия. Я чувствовала её — слабую, непривычную, но живую. Я сосредоточилась, направила поток в кончик пера. На бумаге появилась линия. Тонкая, ровная. Моя.

Я чертила. Сначала примитивно, как в детстве, когда папа учил меня. Потом увереннее. Шестерёнки, рычаги, система блоков.

Не знаю, сколько прошло времени. Час. Два. Может, больше. Я чертила, пока перо не начало скрипеть, а магия не истощилась. Листы покрылись схемами, расчётами, пометками.

Когда я подняла голову, за окном уже серело. Начался новый день. Я не спала всю ночь, но не чувствовала усталости.

Я посмотрела на свои чертежи. Примитивные. Смешные. Машина для стирки — кто в этом мире ее оценит? Женщины стирают руками. Мужчины смотрят и не предлагают помощь. Таков порядок.

Но мне было всё равно.

Я сложила чертежи, убрала под матрас. Спрятала. Как когда-то прятала в шкафу Линду.

Потом легла, укрылась одеялом. Руки болели. Не от стирки. От черчения. Хорошая боль. Правильная.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

⚙️⚙️⚙️

В этой истории есть детали, которые нельзя купить на рынке. Их приносят читатели. Спасибо, Елена Продовикова, за искру. Шестерёнка закрутилась крепче.