Глава 15. Чужой дом

Чужой дом

Час. Я отсчитала его по сердцебиению. Тысяча двести ударов. Потом ещё тысячу. Потом я сбилась.

Коридор молчал.

Я стояла у решётки, вцепившись в прутья. Металл холодил ладони, отдавался слабой вибрацией — магия текла по нему, ровная, чужая. Я пыталась уловить в ней хоть что-то знакомое, но ничего не чувствовала.

Газета лежала на нарах. Я прочитала её всю, от первой до последней строчки. Потом перечитала снова. Статьи о новых магических двигателях, о забастовке на заводах, о казни какого-то бунтовщика, о приёме у императора. Мир жил своей жизнью. Ему не было до меня дела.

Шаги.

Я выпрямилась, прижалась лицом к прутьям.

В конце коридора показалась фигура. Григорий. Он шёл медленно, и в руке у него была бумага. Я видела её даже в полумраке — плотный лист, красная сургучная печать.

Он остановился у решётки. Молчал секунду, разглядывая меня.

— Ну что, — сказал я, не выдержав.

Он протянул бумагу через прутья.

— Смотри.

Я взяла. Пальцы дрожали, бумага шуршала. Грубая, плотная, с водяными знаками, которые я разглядела, поднеся к тусклому свету лампы. Вверху — герб: двуглавый орёл с шестерёнкой в лапах. Внизу — печать, вдавленная в сургуч.

Текст был написан от руки. Каллиграфическим почерком, с завитушками, которые я с трудом разбирала.

«Настоящим удостоверяется, что девица Мира, оставшаяся без опекуна и не имеющая средств к существованию, принимается под временную опеку гражданина Златограда Григория Ильина Медведева, стражника третьего участка. Опекун обязуется предоставить подопечной кров, пропитание и заботу, а также нести полную ответственность за её поведение перед законом и её величеством императором. Срок опеки — полгода. По истечении срока опекун обязуется либо продлить опеку, либо найти подопечной законного мужа, либо передать её в распоряжение городских властей».

Внизу — подпись, которую я не смогла разобрать, и круглая печать.

Я перечитала документ трижды. Каждое слово, каждую завитушку.

— Временное, — сказал Григорий. — На полгода. А там посмотрим.

— Посмотрим, — повторила я.

В голосе не было уверенности. Он заметил.

— Не бойся, — сказал он тихо. — Полгода — срок немалый. За это время и мужа хорошего найти можно, и... — он запнулся. — Или что-то другое придумать.

Я хотела спросить, что значит «что-то другое», но в конце коридора послышались шаги. Медленные, тяжёлые, с шарканьем.

Из темноты вышел надсмотрщик. Тот самый, что приносил мне кашу утром. Он был в помятой форме, глаза опухшие, волосы торчат в разные стороны — только что подняли с постели. В руке он держал связку ключей, которая позвякивала при каждом шаге.

— Ты, Егорыч, — сказал он, подходя, голос сиплый со сна. — Ну и чего не спится людям в ночь-то?

— Бумаги оформили, — Григорий кивнул на документ у меня в руках. — Забираю девку.

Надсмотрщик зевнул, почесал затылок. Посмотрел на меня без всякого интереса.

— Ишь ты, — сказал он. — А говорила, никого нет. Нашёлся всё-таки опекун.

— Нашёлся, — сказал Григорий. — Открывай давай.

Надсмотрщик повозился с ключами, выбирая нужный. Я смотрела на его руки — толстые, красные, с обломанными ногтями. Ключи звенели, никак не попадали в замок.

— Не спеши, — буркнул он. — Куда торопиться-то?

— Домой хочу, — сказал Григорий. — И девку накормить надо. Не кормили, поди, нормально.

— Кормили, — обиделся надсмотрщик. — Кашу давали. Не жрала, сама виновата.

Замок щёлкнул. Дверь со скрипом отворилась.

— Выходи, — сказал Григорий.

Я шагнула за порог камеры.

Коридор был таким же, как вчера — узким, с низким потолком, пахнущим кислятиной и махоркой. Но сейчас он казался мне широким, светлым. Я шла за Григорием, и каждый шаг отдавался в груди гулким эхом.

Мы вышли на крыльцо участка. Он толкнул тяжёлую дверь, и я зажмурилась.

Ночь. Холодная, звёздная. Воздух пах углём и гарью, но после камеры он казался чистым, живым.

Я подняла голову и посмотрела на звёзды.

Они были другими. Не такими, как над домом Василия Петровича. Не такими, как на станции. Чужими. Я пыталась найти знакомые созвездия — Большую Медведицу, Полярную звезду — но не нашла. Всё было иначе. Весь мир был иначе.

— Идём, — сказал Григорий. — Дом недалеко.

Я пошла за ним.

Мостовые были пусты. Только изредка проезжали паровые повозки, грохоча колёсами по камню. Луна светила тускло, сквозь дымку, и фонари горели через один. Город спал.

Мы шли молча. Григорий шагал быстро, я едва поспевала. Он то и дело оглядывался, будто проверял, не отстала ли я.

— Ты, это... — заговорил он наконец. Голос был неуверенным, будто он подбирал слова. — Ты не думай. Я не для того тебя взял, чтобы... ну, ты поняла.

— Я поняла, — сказала я.

Он кивнул, удовлетворённый.

— Просто... один я. Жена померла пять лет назад. Дочь... ну, ты знаешь. Дом большой, управляться одному тяжело. А прислугу нанимать — деньги нужны. А у стражника жалованье небольшое.

— Я буду помогать, — сказала я.

— Грамотная, говоришь, — усмехнулся он. — Стирать, поди, не умеешь.

— Не умею, — сказала я. — Я училась на инженера.

Он остановился, повернулся ко мне. В свете фонаря я видела его лицо — удивлённое, растерянное.

— Инженер, — повторил он. — Женщина-инженер. Таких у нас не бывает.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой и пошёл дальше. Я не знала, что он думает. Может быть, что я сумасшедшая. Может быть, что опасная. А может, просто странная.

Мы свернули в переулок, потом в другой. Дома здесь были ниже, беднее. Ставни закрыты, на крыльцах — горшки с засохшими цветами. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребёнок.

Григорий остановился у невысокого дома с черепичной крышей. Крыльцо покосилось, краска на ставнях облупилась, но дом выглядел крепким, ухоженным.

— Пришли, — сказал он.

Он открыл дверь, и мы вошли внутрь.

Пахло деревом, сушёными травами и ещё чем-то сладковатым, чужим. В темноте я различала очертания — печь, стол, лавки. Григорий чиркнул спичкой, зажёг лампу.

Маленькая кухня. Стол, покрытый выцветшей скатертью, на окнах — занавески с кружевами. Чисто, бедно, но уютно.

— Вот, — сказал Григорий. — Живи пока. Комната Кати... ну, дочки моей. Там кровать, стол. Вещи её я убрал, не успел ещё. Если что не так — извини.

— Всё хорошо, — сказала я.

Он кивнул и ушёл на кухню. Я слышала, как он гремит посудой, как зажигает ещё одну лампу.

Я прошла в комнату.

Маленькая, светлая. Кровать с железной спинкой, покрытая лоскутным одеялом. Стол у окна, на нём — пустая чернильница и перо. Шкаф в углу, на стене — вышитая картинка: цветы, птицы, чьё-то имя, вышитое красными нитками. «Катя». На подоконнике — горшок с сухой землёй. Когда-то здесь росло что-то живое.

Я села на кровать. Пружины скрипнули. Одеяло пахло лавандой.

В кармане лежал жетон. Я достала его, поднесла к свету лампы. Металл тускло блеснул. Гравировка: «Феникс».

Я сжала его в кулаке.

— Что я должна здесь сделать? — прошептала я.

Жетон молчал. Холодный, мёртвый. Никакой магии, никакого света. Просто кусок металла.

— Мира! — позвал Григорий с кухни. — Иди чай пить!

Я убрала жетон в карман и вышла.

На столе стояли две кружки, чайник, хлеб, нарезанный ломтями, и кусок сала на тарелке. Григорий сидел на лавке, опёршись локтями о стол.

— Садись, — сказал он. — Ешь.

Я села. Отломила кусочек хлеба, положила в рот. Жёсткий, кисловатый, но это был хлеб. Настоящий хлеб, пахнущий печью и мукой. Я ела медленно, маленькими кусочками, боясь подавиться.

Григорий смотрел на меня, не отрываясь.

Потом мы пили чай. Он был крепким, горьковатым, с каким-то травяным привкусом. Я держала кружку в ладонях, грелась. В доме было прохладно, но после камеры это казалось теплом.

— Григорий, — сказала я. — А где здесь можно найти работу? Я хочу работать.

Он поперхнулся чаем, закашлялся.

— Работу? — переспросил он, вытирая губы. — Женщине?

— Да.

Он отставил кружку и посмотрел на меня так, будто я сказала что-то невероятное.

— Женщины здесь не работают, Мира. Женщины рожают детей. Ведут хозяйство. Живут при мужьях или отцах. Работа — это для мужчин. И для тех, кто попал в работный дом. Или кого туда отправили.

— Но если я умею...

— Не важно, что ты умеешь, — перебил он. — Ты женщина. Без мужа, без отца. Ты — никто. И любая работа для тебя — это позор. Для меня, как для твоего опекуна, тоже.

Я сжала кружку. Внутри всё кипело, но я заставила себя молчать. Не сейчас.

— Ты как будто с неба свалилась, — сказал Григорий, глядя на меня. — Всему удивляешься. Ничего не знаешь. Говоришь про академии, про работу, про инженерию. Странная ты.

— Странная, — согласилась я.

Он вздохнул.

— Ладно. Спи. Завтра покажу тебе дом, расскажу, что к чему. А там видно будет.

Он встал, собрал посуду. Я хотела помочь, но он отмахнулся.

— Ступай, ступай. Отдыхай. Завтра рано вставать.

Я встала, пошла к комнате. У порога обернулась.

— Григорий, — сказала я. — Спасибо вам.

Он стоял у печи, держа в руках кружки. В свете лампы его лицо казалось старым, усталым.

— Спасибо потом скажешь, — сказал он. — Если не пожалеешь, что согласилась.

— Не пожалею, — сказала я.

Он не ответил.

Я вошла в комнату, закрыла за собой дверь.

Тишина. Только где-то за стеной тикали часы. Я подошла к окну. Луна светила сквозь занавески, оставляя на полу бледные полосы.

В кармане — жетон. Холодный, мёртвый.

Я легла на кровать, укрылась одеялом. Пахло лавандой, деревом, чужим домом.

— Я справлюсь, — прошептала я в темноту.

И закрыла глаза.

Завтра начнётся новая жизнь. В чужом мире. В чужом доме. С чужим человеком, который пожалел меня.

Я не знала, что меня ждёт. Но я знала одно: я не сдамся. Я не та девочка, которая сидит в шкафу и ждёт спасения.

Я Мира Зорина. Последняя со станции «Предел». Инженер. Маг.