Глава 17. Первый шаг

Я проснулась от того, что в комнате стало светло.

Сквозь занавески пробивалось солнце — бледное, размытое дымкой, но настоящее. Я лежала, смотрела на луч, который ложился на пол жёлтой полосой, и никак не могла понять, сколько времени.

Потом вспомнила.

Чертежи. Я вскочила, сунула руку под матрас. Бумага была на месте. Шершавая, исписанная моими линиями. Я выдохнула. Не приснилось.

За окном хлопнула дверь. Голос Григория — он что-то бормотал себе под нос, звякал посудой. Я сунула чертежи обратно, натянула свой мятый свитер, куртку и вышла на кухню.

Он стоял у плиты, грел чайник. Увидел меня — нахмурился.

— Не спала?

— Спала, — сказала я. — Немного.

— Вижу, — он покачал головой. — Глаза горят. У тебя что, бессонница?

Я хотела сказать, что нет, что я просто чертила всю ночь, но слова застряли в горле. Он посмотрел на меня долгим взглядом — и вдруг спросил:

— Ты чего-то хочешь?

Я моргнула.

— Что?

— Глаза у тебя сегодня другие, — сказал он. — Как у Кати, когда она хотела новую брошь или ленту. Так чего ты хочешь?

Я смотрела на него и не знала, что ответить. Сказать правду? Что я хочу строить механизмы?

— Мне нужны материалы, — сказала я. — Металл, инструменты... кое-что сделать.

Он молчал. Я ждала, что сейчас он скажет: «Женщина, твоё дело — кухня». Или: «Не выдумывай». Или просто рассмеётся.

Он полез за пазуху, достал маленький кожаный кошелёк. Развязал тесёмки, высыпал на ладонь несколько монет. Медные, серебряные. Потом протянул мне.

— Держи.

Я взяла монеты. Они были холодными, тяжелыми. На ладони лежали — медные, серебряные, с двуглавым орлом.

— Григорий...

— Ты не дура, — сказал он. — И не больная. Я видел, как ты вчера на кухне сидела. Не оттого, что не умеешь. Оттого, что не твоё это. Я, может, не учёный, а людей повидал. Бывают такие, как ты. Редко, но бывают.

Я смотрела на него, не дыша.

— Иди на рынок, — сказал он. — Купи, что нужно. Только, — он помолчал, — не позорь меня. Переоденься.

Он кивнул в сторону моей комнаты.

— В шкафу там Катины вещи. Она бы не обиделась. А в этом, — он мотнул головой на мою куртку, — по городу ходить нельзя. Сразу в участок сведут. Или того хуже.

Он помолчал, потом полез в карман и достал сложенный лист бумаги. Развернул — я увидела печать и размашистую подпись.

— Вот, — сказал он. — Бумага на выход. Без неё тебя на рынке и близко не пустят, а если стражник остановит — сразу в участок. Будешь показывать, что ты под опекой и имеешь право по хозяйству ходить.

Он протянул бумагу. Я взяла. Там было написано: «Предъявительница сего есть Мира Медведева, племянница гражданина Златограда Григория Ильича Медведева, находящаяся под его опекой. Дозволяется выход на рынок для покупки провизии и хозяйственных нужд».

Внизу — подпись и печать участка.

— Племянница? — спросила я.

— А кто ж ещё? — усмехнулся он. — Сказал бы, что дочь — поверили бы меньше. У меня дочь была одна, Катя. А племянница из деревни приехала — дело обычное.

Я сжала бумагу в руке.

— Спасибо, — сказала я.

— Спасибо потом скажешь, — он отхлебнул чай. — Если не пропьёшь деньги и не сожжёшь дом.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время. Он заметил, усмехнулся.

— Ну, пошла. А я на службу. К вечеру жди.

Он надел фуражку, взял ружьё. У порога обернулся.

— И запомни, — сказал он. — Ты теперь Мира Медведева. Моя племянница. Из деревни приехала. Не вздумай про академии свои рассказывать. Про инженерию. Поняла?

— Поняла, — сказала я.

— И платье надень. Не позорь.

Дверь закрылась.

Я зашла в свою комнату. Подошла к шкафу. Открыла.

Там висели платья. Простые, ситцевые, тёмных цветов. Три штуки. И одна юбка с кофтой. Я выбрала тёмно-синее, с мелкими белыми цветочками. Ткань была мягкой, поношенной, но чистой.

Я сняла свою куртку, свитер. Платье было длинным, почти до пола, с узкими рукавами и высоким воротом. Я застегнула пуговицы, повернулась перед маленьким зеркалом на стене.

Чужая. Не я. Женщина в платье, с растрёпанными волосами, с руками в масле и царапинах. Чужая.

Я нашла гребень на полке, расчесала волосы. Заплела в косу, как учила мама когда-то. Посмотрела в зеркало. Лучше.

Кошелек — в карман. Бумагу — туда же. Я вышла на улицу.

Город жил.

Я шла по мостовой и не могла наглядеться. Вчера, ночью, я ничего не видела. Сегодня — всё было другим. Пар поднимался из-под земли, из труб, из решёток на мостовой. Он стелился низко, клубился, пах углём и металлом.

Мимо проехала повозка. Не такая, как вчера — огромная, грузовая. Колёса выше меня, спицы чугунные. На платформе — ящики, бочки. В кабине — возница в картузе, правил рычагами. Пар вырывался из-под днища с шипением, повозка грохотала, сотрясая мостовую.

Я замерла, глядя. Механизм. Настоящий, живой механизм. Я чувствовала магию в нём — она текла по трубам, пульсировала в котле, толкала поршни.

Я хотела подойти ближе, разглядеть, но повозка уже уехала.

Дальше — мастерские. Я шла мимо открытых ворот и заглядывала внутрь. Там люди в кожаных фартуках, возились с металлом, стучали молотками, гремели цепями. Горели горны, пахло раскалённым железом. Над воротами — вывески: «Кузница Ильина», «Маго-механическая мастерская Братьев Соколовых», «Ремонт паровых повозок».

Я остановилась у последней. Внутри стоял двигатель — снятый с повозки, разобранный. Поршень, цилиндр, система клапанов. Я видела, как он работает. Как должен работать. И что сломано.

— Эй, девка! — крикнули изнутри. — Чего уставилась?

Я отшатнулась, пошла дальше. Сердце колотилось. Хотелось вернуться, сказать: «Я знаю, что там сломано. Я могу починить». Но я молчала. Нельзя. Не сейчас.

Рынок был на площади.

Я вышла из переулка и замерла.

Площадь гудела. Люди, повозки, прилавки. Крики торговцев, ржание лошадей — настоящих, живых лошадей, которых я видела только на картинках, — грохот паровых телег. Всё смешалось в один шум, от которого закладывало уши.

Я шла между рядами, сжимая в руке бумагу, которую дал Григорий. Без неё меня бы остановили на первом же шагу. Я уже заметила стражников на углах площади — они лениво осматривали толпу, но их взгляды цеплялись за каждого.

У прилавка с овощами я купила хлеб, сало, горсть крупы. Торговка долго смотрела на мою бумагу, водила пальцем по печати, но в конце концов кивнула и отпустила товар.

— Иди, барышня, — сказала она. — Только не задерживайся. Опасно одной.

Я сунула свёрток в котомку, которую нашла в доме, и пошла дальше.

Потом я увидела его.

Ряд железяк. Старый, ржавый металл, обрезки труб, пружины, гвозди, листы жести, какой-то лом. Я подошла ближе. Продавец — мужик в засаленном фартуке, с красным лицом и окладистой бородой — посмотрел на меня без интереса.

— Чего, девка?

Я полезла за бумагой, протянула.

— Мне металл. Инструмент.

Он взял бумагу, повертел, посмотрел на печать. Потом перевёл взгляд на меня.

— Медведева, значит. Григория Ильича племянница?

— Да, — сказала я.

Он усмехнулся, вернул бумагу.

— Знаю такого. Строгий мужик. А ты, видать, из деревни к нему приехала?

— Да, — снова сказала я, потому что не знала, что ещё ответить.

Продавец хмыкнул.

— Ладно. Чего надо-то ему?

Я оглядела прилавок. Здесь было много, но всё грубое, тяжёлое. Не для тонкой работы.

— Надо жесть, тонкой. И проволоку. Инструмент — ножницы по металлу, плоскогубцы, надфили. И паяльник.

Он поднял брови.

— Много…

Он покачал головой, но полез в ящики. Выложил несколько полосок тонкой жести, моток медной проволоки, маленькие ножницы, плоскогубцы, три надфиля разного зерна. Потом порылся под прилавком и достал тяжёлый медный паяльник на деревянной ручке.

— Всё это есть. А жести тонкой мало. У меня есть листы хорошие, но они большие. Тебе одной не унести. Девка же…

— А можно привезти? — спросила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом махнул рукой.

— Ну раз Григорий сам не додумался. Ладно. Привезу после обеда. Заплатишь, когда привезу.

— Сколько?

— Три рубля за лист. Два листа возьмёшь — пять.

Я не знала, много это или мало. У меня были деньги, которые дал Григорий, но я не представляла их цену.

— Хорошо, — сказала я. — Договорились.

Он кивнул и начал заворачивать покупку в мешковину. Получился тяжёлый, объёмистый свёрток — в карман такой не засунешь.

— Держи, — сказал он, протягивая. — Иди, барышня. Не балуйся.

Я взяла свёрток в одну руку, котомку с провизией — в другую. Так, нагруженная, пошла обратно.

Дома я переоделась. Сняла платье, натянула свою куртку, штаны. Григория не было. Никто не увидит.

Разложила инструменты на столе в своей комнате. Жесть, проволоку, ножницы, плоскогубцы, надфили, паяльник. Всё тяжёлое, чужое, но работать можно.

Я взяла жесть. Отрезала полоску, согнула, вырезала зубцы — сначала ножницами, потом подправила надфилем. Проволоку нарезала, скрутила. Спаяла — паяльник грелся долго, олово плавилось плохо, но я справилась.

Маленькая шестерёнка. Потом вторая. Третья. Я собирала механизм, простой, примитивный. Пальцы помнили, руки двигались сами.

Но что-то было не так.

Я остановилась, посмотрела на свою работу. Шестерёнки лежали на столе — ровные, гладкие, правильные. Зубцы сходились, оси не люфтили. Всё было сделано точно, как на чертеже.

Но они были мёртвыми.

Я взяла одну шестерёнку, поднесла к свету. Металл блестел тускло, холодно. В нём не было жизни. Не было той вибрации, которую я чувствовала в маго-сплавах. Не было пульсации, которая заставляла механизмы дышать.

В этом мире металл был просто металлом. Железо. Медь. Олово. Без магии.

Сосредоточилась над шестеренкой. Внутри что-то шевельнулось — слабо, неуверенно. Моя магия. Та самая, которую я не могла заставить слушаться на полигоне.

Я не била. Я гладила. Я вливала в металл тепло, которое чувствовала внутри. Медленно, осторожно, как когда-то в академии, когда собирала маго-механический датчик.

Шестерёнка нагрелась. Я почувствовала это кончиками пальцев — сначала едва заметно, потом сильнее. Металл будто вздохнул. В нём появилась вибрация — та самая, которую я искала.

Я открыла глаза. Шестерёнка в моих руках светилась — тускло, голубовато.

Она дышала.

Я улыбнулась. Взяла следующую. Влила в неё магию. Потом в третью. Механизм на столе оживал. Шестерёнки крутились, сцеплялись, передавали движение. Просто. Примитивно. Но это была жизнь.

Я смотрела на них и чувствовала, как пустота внутри заполняется. Не до конца — она всегда будет со мной. Но теперь в ней было что-то ещё. Моё.

В окно светило солнце. Где-то кричали петухи, грохотали повозки. Город жил своей жизнью.

А я смотрела на маленький механизм, который сделала своими руками, и знала: я справлюсь.