Глава 14. Утро в клетке

Я проснулась от холода.

Он пробрался под кожу, в кости, в самый позвоночник. Я лежала на голых нарах, свернувшись калачиком, и не могла понять, где нахожусь. Секунду мне казалось, что я снова в шкафу на станции. Та же темнота, тот же холод, та же пустота.

Потом пришли запахи. Сырость, кислятина, железо.

Я открыла глаза.

Камера. Стены, пол, решётка. Чужой мир.

Я села. Всё тело ломило, в спине засела тупая боль от жёстких нар. В углу ведро, о которое я споткнулась ночью. Нары без матраса, без одеяла. Ничего.

За решёткой — коридор. Там горела тусклая лампа, и в её свете я видела пыль, которая кружилась в воздухе. Тяжёлая, маслянистая. Как в мастерской, только без запаха металла.

Где-то далеко хлопнула дверь. Послышались шаги, голоса. Мужские. Грубые.

Я встала. Ноги затекли, колени дрожали. Я прошлась по камере — два шага туда, два обратно. Стены сырые, в разводах. На одной кто-то нацарапал что-то, но я не могла разобрать в полумраке.

Два шага туда, два обратно. Два шага туда, два обратно.

Шаги приближались. Я остановилась у решётки.

В коридоре появился стражник. Тот самый, молодой, с усами. В руках он нёс миску и кружку.

— Проснулась, — сказал он, останавливаясь у решётки.

Я не ответила.

Он отодвинул засов, просунул руку и поставил миску с кружкой на пол. Потом задвинул засов обратно.

— Завтрак, — сказал он. — Ешь.

— Спасибо, — сказала я.

Он хмыкнул и ушёл.

Я подошла к миске. В ней было что-то серое, жидкое, с комками. Каша? Похлёбка? Я поднесла кружку к носу. Пахло кислым, чем-то затхлым. От запаха замутило.

Ложки не было. Ничего, чем можно было бы зачерпнуть эту серую массу. Я смотрела на миску и понимала: меня не считали человеком, которому нужны приборы.

Я поднесла кружку к носу. Обычная вода. Не самая чистая. Я поставила кружку обратно.

Села на нары, обхватила колени. Два шага туда, два обратно. Два шага туда, два обратно.

Время тянулось медленно. Я пробовала считать секунды, как в шкафу, но сбивалась. Мысли путались. Я думала о Василии Петровиче, о Петре Ивановиче, об Алисе. Они там, в своём времени, а я здесь. Одна.

Два шага туда, два обратно.

Потом снова шаги. Тяжёлые, уверенные. Не тот стражник — другой.

К решётке подошёл толстяк. Начальник. В руках он держал какую-то бумагу, свёрнутую в трубку.

— Зорина, — сказал он, заглядывая в камеру. — Есть разговор.

Я поднялась и подошла к решётке.

— Я навёл справки, — сказал он, разворачивая бумагу. — Связался с графом Зориным. У них в роду нет родственницы по имени Мира. Вообще ни одной Миры за последние сто лет.

Он посмотрел на меня поверх бумаги.

— Так что, девка, ты либо врёшь, либо сама не знаешь, кто ты. И то, и другое плохо.

— Я не вру, — сказала я.

— А документы твои? — он усмехнулся. — Тоже не врут? Пластик, голограмма, академия... Такого у нас и в помине нет. Ты из лечебницы сбежала, либо навыдумывала себе что-то.

Я молчала. Спорить было бесполезно.

— Так вот, — продолжил он. — За два дня, если никто за тебя не поручится, отправим в работный дом. Там и еда, и крыша над головой. Работа, правда, тяжёлая, но для таких, как ты, — самое то.

Он свернул бумагу и сунул за пояс.

— Два дня, Зорина. Жди.

Он ушёл.

Я осталась стоять у решётки, сжимая прутья. Металл был холодным, шершавым. Я чувствовала в нём магию. Она текла по прутьям, как вода по трубам.

Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Потоки. Я чувствовала их. Но они были чужими, не моими. Я не могла их направить, не могла изменить. Только чувствовать.

Я отошла от решётки и снова села на нары.

День тянулся медленно. Свет за окном (если это можно было назвать окном — маленькое отверстие под потолком) менялся от серого к тёмно-серому. Иногда по коридору проходили стражники, переговаривались, смеялись. Я пыталась разобрать слова, но они быстро стихали.

Я думала о том, как устроен этот мир. Женщины без мужчин — никто. Магия — в металле и паре. Академии нет.

Значит, Ирины здесь тоже нет. Никогда не было. Никто не спасёт. Никто не подскажет. Никто не скажет: «Ты справишься».

— Я справлюсь, — сказала я вслух. Громко, чтобы слышать себя. — Я всегда справлялась.

Миска с кашей так и стояла у двери. Я не притронулась к ней. Желудок сжимался от голода, но есть эту жижу я не могла. Я вспомнила мамины бутерброды, леденцы, которое давал Василий Петрович. Вспомнила чай с вареньем на кухне у стариков.

В горле встал ком.

Я зажмурилась. Не плакать. Не здесь. Не сейчас.

Вечером пришёл старший стражник.

Тот, с сединой, который говорил о дочери. Он остановился у решётки, посмотрел на меня долгим взглядом.

— Не ешь? — спросил он, кивнув на миску.

— Не могу, — ответила я.

— Привыкнешь, — он вздохнул. — В работном доме хуже кормят.

— Я не пойду в работный дом.

— Не ты решаешь, — сказал он, но без жестокости. Просто констатировал факт.

Он помолчал, потом спросил:

— Так и нет никого? Ни родных, ни знакомых?

— Никого, — ответила я. — Все умерли.

— А отец? Мать?

— Тоже умерли.

Он нахмурился и посмотрел на меня внимательно, потом покачал головой.

— Ты, девка, видно, сильно горевала. После смерти родителей и опекунов, поди, умом тронулась. Вот тебе и чудятся академии всякие, и документы непонятные. А на деле — сбежала из дому, вот и бродишь.

Я хотела возразить, но он поднял руку.

— Я не осуждаю. У каждого своё горе. У меня дочь была, — он помолчал. — Тоже после смерти матери замкнулась. Тоже в своём мире жила. А потом... ну, да что уж.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Ты на неё похожа, — сказал он тихо. — Глазами. Так же смотрела — будто всё знает, а на деле — ничего.

Я не знала, что ответить. Просто стояла и смотрела на него.

— Меня Григорием зовут, — сказал он.

— Мира, — ответила я.

Он кивнул.

— Знаю. Красивое имя. Редкое.

Повисла тишина. Я слышала, как где-то в здании хлопают двери, перекликаются стражники.

— Григорий, — сказала я. — А что за город? Что за страна?

Он удивился.

— Ты не знаешь?

— Я... плохо помню, — осторожно сказала я.

Он покачал головой.

— Империя Россов. Город Златоград.

— А год? Какой сейчас год?

— 1736-й, — сказал он. — От основания империи.

У меня внутри всё оборвалось.

В моём мире 2326. Разница в шестьсот лет. Но это не просто прошлое. Империя Россов, город Златоград — таких названий в моем мире не было. Я изучала карты, читала учебники. Никогда.

Это другой мир.

— А император?

— Владис Первый, — сказал он. — Двадцать шестой год правит. Строгий, но справедливый. При нём порядок.

Владис Первый. В моей истории не было императора с таким именем. Никогда.

Параллельный мир. Я провалилась в параллельный мир.

— Порядок, — повторила я.

— Порядок, — подтвердил он. — Женщины при муже, дети при родителях, каждый знает своё место. Никто не шатается без дела.

Я промолчала.

— А грамотные у вас есть? — спросила я. — Книги, газеты?

Он снова удивился.

— Грамотные есть. Среди мужчин. А тебе зачем?

— Скучно, — сказала я. — Сидеть в камере и ничего не делать.

Он усмехнулся.

— Скучно ей. А ты, девка, разве грамоте обучена?

— Обучена, — ответила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Что-то мелькнуло в его глазах — может быть, удивление, может быть, недоверие.

— И кто ж тебя обучил?

— Опекуны, — сказала я. — Они хотели, чтобы я училась. Много училась.

Он покачал головой.

— Странные у тебя опекуны. Женщину грамоте учить — зачем? Ей муж нужен, дети, хозяйство. Не для учёбы она.

— А если нет мужа? — спросила я. — Если одна?

— Тогда она ничья, — просто сказал он. — И никому не нужна.

Я сжала кулаки. Внутри снова закипала злость, но я заставила себя успокоиться. Не сейчас.

— Григорий, — сказала я. — А можно мне что-нибудь почитать? Газету, книгу — всё равно что. Очень скучно.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Читать хочешь?

— Да.

Он помолчал, потом полез за пазуху и достал сложенную вчетверо газету. Бумага была серой, дешёвой, пахла типографской краской.

— Вот, — сказал он, протягивая газету через решётку. — Вечернюю принесли. Прочитаешь — вернёшь.

Я взяла газету. Пальцы дрожали — от холода, от голода, от осознания, что я в другом мире.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул и уже хотел уходить, но я остановила его.

— Григорий, подождите.

Он обернулся.

Я развернула газету. Слова прыгали перед глазами, но я заставила себя сосредоточиться. Читать в тусклом свете лампы было трудно, но я справилась.

— «Указ Его Императорского Величества, — начала я, — о расширении магических мастерских при заводах Уральских...»

Он замер.

Я читала дальше. Медленно, отчётливо. Слова складывались в предложения, предложения — в смысл. Я чувствовала на себе его взгляд — он ждал, что я запнусь, собьюсь. Я не запнулась.

Статья была о новых маго-механических двигателях, которые ставят на заводы. О том, что мастера нужны, но мало кто умеет работать с новыми материалами. О том, что император выделяет средства на обучение новых мастеров — но только мужчин, конечно.

Я читала, и с каждым словом голос становился увереннее.

Когда я закончила, Григорий стоял, не двигаясь. Смотрел на меня странно.

— Читаешь, — сказал он. — Правда читаешь.

— Я же говорила.

— Думал, врёшь. Или блажь. А ты... — он покачал головой. — Опекуны твои, видно, сильно баловали тебя. Женщину грамоте учить — это ж какие деньги.

— Они считали, что я должна учиться, — сказала я.

— Может, и так, — он помолчал. — Только что толку? Ты здесь, одна. Грамота тебя не спасёт. В работном доме грамотных не жалуют.

— Я знаю.

Он вздохнул. Прошёлся по коридору, остановился, вернулся.

— Слушай, девка, — сказал он негромко. — Я тут подумал. Один я. Жена померла, дочь... ну, ты знаешь. Дом большой, управляться одному тяжело, а жить не с кем. Прислугу нанимать — деньги нужны, а их у стражника не густо. Так что...

Он помолчал, будто взвешивая слова.

— Если хочешь, — продолжил он, — могу я твоим опекуном стать. Оформлю бумаги. Будешь жить у меня, хозяйство вести. А там, глядишь, и мужа хорошего найдёшь.

Я смотрела на него, не дыша.

— Или не мужа, — добавил тихо. —Но в работный дом тебе не надо. Там... не место таким, как ты.

Я смотрела на него и не могла поверить.

— Почему? — спросила я. — Почему вы мне помогаете?

Он пожал плечами.

— Дочь ты мне напоминаешь. И грамотная. И одна. И... — он замолчал, подбирая слова. — Смотришь так, будто знаешь что-то, чего другие не знают. Моя тоже так смотрела. До того как...

Он не договорил.

Я стояла, сжимая в руках газету. В голове крутились мысли. Опекун. Крыша над головой. Время, чтобы понять этот мир. Найти выход. Вернуться.

— Согласна, — сказала я. — Я согласна.

Он кивнул.

— Тогда я пойду к начальнику. Попрошу бумаги оформить.

Он повернулся и пошёл по коридору.

— Григорий! — окликнула я.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала я.

Он усмехнулся.

— Спасибо говорить рано. Сначала договориться надо.

Он ушёл.

А я осталась стоять у решётки, сжимая в руках газету.

Сердце колотилось где-то в горле. Тишина давила на уши. Я смотрела в конец коридора, где исчезла его спина, и ждала.

Минута. Две. Пять.

Дверь где-то хлопнула. Голоса. Я напрягла слух, но слов не разобрала. Потом снова тишина.

Я прижалась лбом к холодным прутьям и закрыла глаза.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Пожалуйста, пусть получится.

Никто не ответил. Только где-то далеко стучали колёса паровых машин, да за стеной капала вода.

Я ждала. Как тогда, в шкафу. Только теперь я знала: если откроется дверь — я выйду. И не спрячусь больше никогда.