Глава 13. Чужой берег

Я открыла глаза.

Мир качнулся, поплыл, собираясь из осколков. Голова гудела, в ушах шумело, как после взрыва на полигоне. Я лежала на чём-то твёрдом, холодном, пахнущем маслом и пылью.

Небо.

Я увидела небо. Не такое, как над домом Василия Петровича — чистое, синее, с облаками. Другое. Серое, низкое, затянутое дымом. Оно давило, нависало, и мне вдруг стало трудно дышать.

Я села.

Голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги. Я зажмурилась, подождала, пока мир перестанет вращаться, и открыла снова.

Вокруг была улица.

Мощёная камнем, узкая, с высокими домами по бокам. Дома были старыми — с черепичными крышами, резными ставнями, коваными фонарями. Такие я видела только на картинках в учебниках по истории.

Из труб валил густой дым. Воздух был тяжёлым, пахло углём, гарью, расплавленным металлом. И ещё чем-то — сладковатым, чужим.

Я попыталась встать. Ноги не слушались. Я опёрлась о стену и поднялась.

В этот момент из-за угла вывернула машина.

Я таких не видела. Никогда. Даже на картинках.

Огромная, чёрная, с медными деталями и высокой трубой, из которой валил пар. Колёса — выше моего роста, спицы толстые, кованые. Машина двигалась медленно, тяжело, и от неё исходил такой жар, что я чувствовала его кожей.

Это было похоже на паровой тягач из старых книжек. Только живой. Настоящий.

Я замерла, глядя на это чудо, не в силах отвести взгляд. Машина подъехала ближе — и вдруг издала резкий, пронзительный звук. Я отшатнулась, споткнулась о бордюр и чуть не упала.

Машина остановилась. Из кабины высунулся мужчина — красный, потный, в замасленной кепке.

— Эй, девка! — заорал он. — С дороги! Оглохла, что ли?

Я смотрела на него и не понимала. Язык был знакомым — русский, но с каким-то странным, певучим акцентом.

— Я… — начала я.

— Ты чья? — перебил он. — Где муж? Или отец?

— У меня нет… — начала я.

— Бродяжка, — заключил он и повернулся к стражникам. — Эй, вы! Тут девка одна шатается. Без мужа, без отца. Разбирайтесь.

Стражники, которые до этого лениво курили у входа, повернулись в мою сторону. В высоких сапогах, с перекинутыми через плечо ружьями. Они стояли у входа в какое-то здание, курили и лениво переговаривались.

Один из них бросил окурок и неторопливо направился ко мне.

Второй — следом.

Мужчина в машине сплюнул и дёрнул какой-то рычаг. Машина дёрнулась и поехала дальше, окутав меня клубом пара.

Я смотрела на стражников и не могла пошевелиться. В голове была пустота. Только что было небо, дом, жетон в руке — и вдруг это. Чужие дома, чужая машина, чужие люди.

— Девушка, — сказал первый стражник, подходя ближе. — Вы потерялись?

Я подняла на него глаза. Молодой, лет двадцать пять, с усами и внимательным взглядом. Второй — старше, с сединой в волосах, смотрел на меня хмуро.

— Я… — снова начала я и замолчала.

Что я могла сказать? Что я провалилась сквозь время? Что только что стояла в доме, где умерли мои старики, а теперь стою посреди улицы, где пахнет углём и паром?

— Как ваше имя? — спросил старший стражник.

— Мира, — ответила я. — Мира Зорина.

Они переглянулись.

— Фамилия знатная, — заметил младший. — Но вы, барышня, не похожи на знатную. Одежда… — он поморщился. — Женщина в штанах. Это неприлично. И одна на улице. Где ваш муж? Отец? Брат?

— У меня никого нет, — сказала я. — Я одна.

Они переглянулись. В их взглядах было что-то, чего я не понимала. Жалость? Брезгливость? Или просто удивление, что женщина может существовать сама по себе.

— Значит, — медленно сказал младший, — вы, барышня, получается, никто. Ни мужа, ни отца, ни брата. Никто за вас не заступится.

В его голосе не было насмешки. Только констатация факта. Как будто он объяснял, что дождь мокрый, а огонь горячий. Женщина без мужчины — это не человек. Это… вещь. Бесхозная.

— Одной вам здесь нельзя, — твёрдо сказал старший. — Город большой, а вы… странно одеты. И без документов, я полагаю?

Я полезла в карман куртки и достала карточку курсанта. Пластик, голограмма, моё фото.

— Вот, — сказала я, протягивая её. — Мои документы.

Младший взял карточку, повертел в руках, поднёс к свету. Его лицо вытянулось.

— Что это? — спросил он.

— Удостоверение, — сказала я. — Меня зовут Мира Зорина. Я учусь на четвёртом курсе Академии магии и инженерии.

Он посмотрел на карточку, потом на меня. Потом передал старшему. Тот тоже повертел, пощупал, попытался согнуть. Пластик не гнулся.

— Академия магии и инженерии, — медленно повторил старший. — И где же она находится?

— В столице, — сказала я.

Они переглянулись. Младший хмыкнул, старший покачал головой.

— Барышня, — сказал он, возвращая карточку. — В нашем городе нет академии магии и инженерии. И в столице, простите, тоже. Есть Императорский университет, но туда принимают только мужчин. И то не всех.

— А что это за штука такая? — спросил младший, показывая на карточку. — Стекло? Или хрусталь? И светится… Я такого материала не видел, что-то новенькое.

— Это пластик, — сказала я. — И голограмма. Защита от подделки.

— Пластик, — повторил младший, растягивая слово. — Не слышал о таком.

— И голограмма, — добавил старший. — Тоже не слышал.

Они смотрели на меня с одинаковым выражением. Что-то между жалостью и подозрением.

— Барышня, — сказал старший. — Вы, случаем, не из лечебницы сбежали?

— Я не сумасшедшая, — сказала я.

— Конечно, не сумасшедшая, — поспешно сказал младший. — Просто… одежда у вас странная, документы странные, и одна на улице… Вы сбежали?

Я посмотрела на свои руки. На них всё ещё были следы от паяльника, мозоли от чертежей.

— Нет, — сказала я.

Старший стражник посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, сочувствие. Он вдруг сказал тихо, так, чтобы младший не слышал:

— Дочь у меня была. Тоже смотрела на мир так, будто он ей должен. Умерла в прошлом году. От чахотки.

Я подняла на него глаза.

— Мне жаль, — сказала я.

Он кивнул, возвращаясь к официальному тону.

— Вам нужно отдохнуть, — сказал он громко. — Пойдёмте с нами. В участке разберёмся.

— Я не хочу в участок, — сказала я.

— Это не обсуждается, — жёстко ответил он. — Девушка без опекуна, без документов, в чужой одежде, бродит по городу. Вы или под защитой закона, или вне закона. Выбирайте.

Я смотрела на него. В его глазах не было злобы. Только усталость и какая-то странная решимость. И ещё что-то тёплое, спрятанное глубоко.

— Хорошо, — сказала я. — Я пойду с вами.

Младший стражник кивнул и взял меня под руку. Старший — с другой стороны.

— Не бойтесь, — сказал младший, когда мы двинулись по мостовой. — Начальник у нас строгий, но справедливый. Если вы не нарушали закон, вас отпустят.

— А если нарушала? — спросила я.

— Вы нарушали? — насторожился он.

— Не знаю, — честно ответила я. — Я вообще не знаю, где я.

Они переглянулись, но ничего не сказали.

Мы шли по улице, и я смотрела по сторонам. Город был огромным. Дома — в три, четыре, пять этажей. Над крышами — трубы, из которых валил густой дым. По мостовой ехали такие же паровые повозки — большие и маленькие, грузовые и легковые. Люди в тёмной одежде спешили по своим делам, не глядя по сторонам.

И магия.

Она была везде. Я чувствовала её кожей, как когда-то в карантинном блоке. Она текла в мостовой, в стенах домов, в колёсах повозок. Она была вплавлена в металл, в камень, в воздух.

Мир был пропитан магией. Но это была не та магия, которую я знала. Она была грубее, тяжелее, приземлённее. Не для боя, не для полёта. Для работы. Для жизни.

— Вы смотрите так, будто впервые это видите, — заметил младший стражник.

— Так и есть, — ответила я.

Он хотел что-то спросить, но старший покачал головой. Они переглянулись, и я поняла, что они решили: я сумасшедшая. Или бродяжка. Или и то, и другое.

Мне было всё равно.

Мы подошли к высокому зданию с колоннами и тяжёлыми дверями. Над входом висел герб — двуглавый орёл с шестерёнкой в лапах.

— Участок, — сказал старший. — Заходите.

Дверь открылась, и я шагнула внутрь.

Пахло здесь так же, как на улице — углём, маслом и ещё чем-то кислым. В приёмной сидели люди — двое мужчин в наручниках, женщина с заплаканным лицом, какой-то старик с котомкой.

Стражники подвели меня к высокой стойке, за которой сидел толстый усатый мужчина в форме.

— Кто такая? — спросил он, не поднимая головы.

— Неизвестная, — ответил старший. — Без документов, без опекуна. Одна на улице.

Толстяк поднял глаза. Увидел меня — и его брови полезли вверх.

— Это что за чудо?

— Говорит, зовут Мира Зорина, — сказал младший. — Фамилия знатная, но она не похожа. Одежда странная.

— Зорина? — переспросил толстяк. — Из тех Зориных?

— Не знаем, — ответил старший. — Говорит, опекуны умерли. Ищет какую-то академию.

— Академию? — толстяк усмехнулся. — Девке в академию?

— У неё даже документ есть, — добавил младший, доставая карточку. — Гляньте.

Толстяк взял карточку, повертел, пощупал. Его лицо стало багроветь.

— Это что за ерунда? — спросил он. — Стекло? Где печать? Где герб? Где имя писаря, который выдал?

— Там голограмма, — попробовала объяснить я. — Это защита от подделки. Моё фото, имя, факультет…

— Голограмма, — передразнил он. — Фото. Факультет. Ты, девка, из лечебницы, что ли?

Он бросил карточку на стол.

— Нет у тебя документов. Есть кусок непонятного стекла, на котором черти что нацарапали.

— Это не стекло, — сказала я, пытаясь сохранять спокойствие. — Это пластик. И там не нацарапано, это…

— Заткнись! — рявкнул он. — С тобой говорят? Соплячка, одета как мужик, шатается по улицам, несёт околесицу. Знаешь, что за такие дела бывает?

Я замолчала. Спорить было бесполезно. Я это уже поняла.

Толстяк посмотрел на мою карточку, потом на меня.

— Запишем как бродяжку, — решил он. — Посадим в камеру, пока не выясним, кто такая. Если никто не заберёт — отправим в работный дом.

— В работный дом? — переспросила я.

— А куда же ещё? — он пожал плечами. — Без опекуна, без документов, без денег. Законы для всех одни.

— Я не бродяжка, — сказала я. — Я курсант. Я училась. Я…

— Училась, — перебил он. — Девка училась. Слышали? — он обратился к стражникам. — Женщины не учатся! Женщины не работают. Женщины не разгуливают по улицам одни. Поняла? Ты либо врёшь, либо больная. И то, и другое в работный дом ведёт.

Я сжала кулаки. Внутри закипала злость — такая же, как когда Стрельцов отказывался подписывать моё заявление. Но сейчас это было бесполезно. Здесь не было профессора, который пришёл бы на помощь. Не было Стрельцова, который в конце концов уступил.

Я смотрела на него и не могла поверить.

— Пойдём, — он встал из-за стола и взял связку ключей. — Посидишь в камере, пока не разберёмся. Если повезёт — найдётся кто-то, кто за тебя поручится. Если нет…

Он не договорил, но я поняла. Работный дом. Или хуже.

Стражники взяли меня под руки.

— Не надо, — сказала я. — Я пойду сама.

Они отпустили, но шли следом.

Мы шли по коридору. Мимо проплывали закрытые двери. Из-за одной я услышала женский голос — тихий, умоляющий:

— Я не крала! Клянусь, не крала! Муж подтвердит, он за меня поручится!

— А где твой муж? — спросил мужской голос.

— Он на работе… Он приедет, я знаю…

— А пока не приехал — сиди.

Я шла дальше, и внутри холодело. В этом мире женщина — это чья-то собственность. Или ничья. Третьего не дано.

В коридоре пахло сыростью и чем-то кислым. В конце коридора — железная дверь с маленьким окошком.

Толстяк открыл замок, и дверь со скрипом отворилась.

— Заходи, — сказал он.

Я шагнула внутрь.

Камера была маленькой — два шага в длину, один в ширину. Стены каменные, пол земляной, нары без матраса. В углу — ведро.

— Располагайся, — сказал толстяк.

Дверь закрылась. Ключ щёлкнул.

Я стояла посреди камеры и смотрела на стены. Они были мокрыми, покрытыми какими-то разводами.

В носу защипало. Я закусила губу, чтобы не разреветься.

Не сейчас. Не здесь.

Я села на нары, обхватила колени руками. Дрожь била крупная, неостановимая. Я сжала зубы, заставила себя дышать ровно.

Определенно я провалилась в одну из временных дыр. В мир, где женщины не учатся. Где магия — в металле и паре. Где нет академии. Где нет Алисы. Где нет Сергея.

Где нет никого.

Я закрыла глаза.

В кармане лежал жетон. Холодный, молчаливый. Я сжала его в кулаке, но он не грелся. Не светился. Просто кусок металла.

— Зачем ты меня сюда отправила? — прошептала я. — Отправляй обратно! Пожалуйста!

Тишина.

Только где-то далеко стучали колёса паровых машин, да за стеной переговаривались стражники.

Я сидела в темноте и ждала. Как тогда, в шкафу. Только теперь не было печенья. Не было Линды. Не было мамы, которая обещала вернуться.

Никого.

Слёзы всё-таки потекли. Я вытерла их рукавом, но они не кончались.

— Я справлюсь, — сказала я вслух. — Я всегда справлялась.

Я легла на нары, свернулась калачиком и закрыла глаза. Спать. Нужно было спать. Завтра будет новый день. И в этом новом дне я должна была найти выход.

Как всегда.