Глава 10. Тонкий лёд

Второй курс начался с грохота.

В прямом смысле. На первом же занятии по боевой магии нас выстроили на полигоне, и инструктор — тот самый, со шрамом на скуле — сказал:

— Забыли первый курс. Теперь вы учитесь выживать.

Он ударил молнией в землю в трёх шагах от меня. Земля вздыбилась, осколки камней хлестнули по лицу. Я не успела поставить щит. Не успела даже среагировать. Но я успела увидеть.

В момент удара пространство передо мной исказилось. Магические линии, которые я всегда чувствовала кожей, вдруг стали видимыми — яркими, пульсирующими, живыми. Молния инструктора была грубой, топорной — она рвалась вперёд, сметая всё на пути. Я видела, как она разрывает воздух, как сжигает магический фон, как бьёт точно в центр моего незащищённого корпуса.

Увидела — и ничего не смогла сделать.

Осколки камней хлестнули по лицу. Кровь потекла по губе.

— Зорина! — рявкнул он. — Вы спите?

— Нет, — выдавила я, вытирая кровь.

— Тогда почему вы не защитились?

— Я не…

— Не ожидали? В бою всё ожидают. Всегда. Ещё раз.

Он ударил снова. Я успела — на этот раз. Щит встал за мгновение до удара, и молния разбилась о него, осыпав меня искрами.

— Медленно, — сказал инструктор. — Медленно и слабо. Ещё.

Так начались мои дни.

Мы тренировались каждый день. С утра до вечера. Бег, силовые упражнения, отработка ударов, постановка щитов, работа с потоками.

У меня получалось… никак.

Я была не последней. Спасибо, хоть не последней. Позади оставались те, кто вообще не мог сконцентрироваться, кто боялся собственной магии, кто падал после первой же минуты боя. Но я была где-то в середине. Или чуть ниже середины.

— Зорина, ваша техника хромает, — говорил инструктор, просматривая результаты.

— Я работаю над этим.

— Работайте быстрее. У вас сильный дар, но вы им не пользуетесь. Вы его… гладите. А нужно бить.

Он был прав. Я чувствовала потоки — лучше всех. Я видела, как они текут, как переплетаются, где слабое место, где можно усилить. Но когда нужно было ударить — я медлила. Слишком точно хотела. Слишком экономно. А бой не терпит экономии. В бою нужно бить, а потом думать.

Однажды на спарринге меня поставили против парня с третьего курса — тяжеловесного, с грубой, но мощной магией. Он бил наотмашь, не заботясь о точности. Я уворачивалась, ставила щиты, пыталась найти брешь.

Нашла. На секунду он открылся — я видела это так же ясно, как чертёж на столе. Достаточно было ударить в эту точку, и его защита рухнула бы.

Я не ударила.

Потому что испугалась. Потому что внутри меня сидела та девочка, которая боялась громких звуков и пряталась в шкафу.

Он ударил первым. Меня отбросило к стене, и я потеряла сознание.

Очнулась в лазарете. Алиса сидела рядом, бледная.

— Ты как? — спросила она.

— Не смогла, — прошептала я.

— Почему?

Я закрыла глаза.

— Я не знаю.

Алиса на втором курсе расцвела. Факультет дипломатии давался ей легко — она была яркой, общительной, умела говорить и слушать. Преподаватели хвалили, однокурсники тянулись к ней.

— Тебе бы на дипломатию, — говорила она, когда я в сотый раз возвращалась с тренировки разбитая и злая. — Ты же умная, аналитическая. Зачем тебе это?

— Я должна быть сильной, — отвечала я, растирая синяк на руке.

— Сильной можно быть по-разному.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Я не знала, как ответить. Я просто чувствовала, что если сейчас отступлю — сломаюсь. Сдамся. Предам Ирину, которая отдала за меня жизнь.

— Я справлюсь, — говорила я. — Просто нужно время.

Алиса смотрела на меня с сомнением, но не спорила.

В середине второго курса меня накрыло.

Я не знаю, что это было — усталость, гормоны, или просто слишком много всего навалилось. Но однажды утром я проснулась и не смогла встать.

Не потому, что болела. Просто не было сил. Внутри — пустота. Та самая, что была в шкафу на третий день.

— Мира, вставай, — тормошила меня Алиса. — Опоздаешь.

— Не могу, — прошептала я.

— Что значит «не могу»?

— Не могу. Всё. Не могу больше.

Она села на край кровати и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Это из-за вчерашнего?

Вчера на тренировке меня снова разнесли. Парень, который был на голову выше меня, просто смял мой щит, как бумагу, и отправил в нокаут за три секунды. Инструктор сказал: «Зорина, вы меня разочаровываете».

— Я не справляюсь, — сказала я в подушку. — Я не создана для этого.

— Так может, бросить?

— Не могу.

— Почему?

— Потому что тогда… — голос дрогнул. — Тогда зачем она меня спасла?

Алиса молчала. Она знала, о ком я говорю.

— Зачем Ирина отдала жизнь, если я даже не могу выиграть бой? Если я никчёмная? Если я слабая? Мои родители погибли, чтобы я жила. А я… я просто трачу время.

Слёзы потекли сами. Глупые, злые, бессильные.

— Мой отец держал щит, пока не умер. Моя мать пошла помогать ему и не вернулась. А я… я даже на тренировке не могу победить.

— Ты не никчёмная, — тихо сказала Алиса.

— А кто? Посмотри на меня. У меня нет боевого таланта. Я не воин.

— Но ты талантлива в другом. В механизмах.

— Нет, — я села на кровати, вытирая слёзы. — Я не могу сдаться. Если я сдамся сейчас, я сдамся навсегда.

Алиса вздохнула.

— Тогда иди на тренировку. Или не иди. Но не сиди здесь. Это тебе не поможет.

Я посмотрела на неё. Она была права.

Я встала.

В те дни я сбегала к механизмам.

После тренировок, когда ноги гудели, а руки тряслись от усталости, я шла в мастерскую. Не на факультет прикладной магии — туда меня не пускали без разрешения. В маленькую общую мастерскую в подвале общежития, где хранились старые приборы, сломанные вентиляторы, куски проводов и прочий хлам.

Там я могла быть собой.

Я чинила. Собирала. Паяла.

В тот вечер, когда слёзы душили меня после очередного провального спарринга, я нашла в углу старый маго-механический датчик. Разобрала его, изучила схему — примитивную, неэффективную. И вдруг поняла, как её улучшить.

Руки заработали сами. Проводки, кристаллы, магические контуры — я собирала их, как пазл, который знала наизусть.

И в какой-то момент случилось странное.

Я перестала чувствовать себя отдельно от механизма. Мои пальцы двигались не потому, что я думала — они просто знали, куда идти. Магия внутри меня текла в кристаллы, а оттуда — в провода, в шестерёнки, в каждую деталь. Мы стали одним целым. Я и механизм.

Слёзы капали на плату, но я не останавливалась.

Через три часа датчик заработал. Он показывал уровень магического фона в десять раз точнее прежнего.

Я смотрела на него и плакала.

Впервые за долгое время я чувствовала себя цельной.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я себя. — Зачем тебе боевая магия, если ты можешь создавать такое?

— Чтобы защищать, — пришел ответ.

В выходные я уехала к старикам.

Они встретили меня как всегда — чаем, вареньем, расспросами. Я пыталась улыбаться, но Пётр Иванович (X-152) заметил.

— Что случилось, маленькая?

— Ничего, — сказала я.

— Не ври старикам, — проворчал Василий Петрович (Z-134). — Мы всё равно узнаем.

Я рассказала. Про тренировки, про провалы, про то, что не справляюсь. Про то, что ненавижу себя за слабость. Про то, что боюсь, что Ирина погибла зря.

Старики молчали.

Потом Пётр Иванович (X-152) сказал:

— Знаешь, почему твой отец держал щит?

Я подняла голову.

— Потому что он был сильным магом.

— Нет. Потому что он был инженером. Он знал, как распределить энергию, чтобы щит держался дольше. Он не бил — он держал. А держать сложнее, чем бить.

Я смотрела на него, не понимая.

— Ты ищешь себя на полигоне, — продолжал он. — А может, ты ищешь себя не там?

— Но я должна быть сильной…

— Сила бывает разной, — сказал Василий Петрович (Z-134). — Твой отец был сильным. Твоя мать была сильной. Ирина была сильной. Но каждый из них был сильным по-своему.

— Ты хочешь сказать, что мне нужно бросить боевую магию?

— Нет, — покачал головой Пётр Иванович (X-152). — Мы хотим сказать, что ты можешь быть сильной и не будучи лучшим бойцом. Ты можешь создавать то, что сделает других сильнее. И это тоже подвиг.

Я молчала. Внутри что-то шевелилось — маленькое, тёплое.

— А что, если я не выберу? — спросила я. — Что, если я попробую и то, и другое?

— Тогда ты умрёшь от усталости, — усмехнулся Василий Петрович (Z-134).

— Но мы в тебя верим, — добавил Пётр Иванович (X-152). — Ты всегда справлялась.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Вы меня балуете.

— Кто, если не мы? — сказал Пётр Иванович (X-152).

А через три дня я проснулась от того, что коммуникатор на тумбочке разрывался вызовом. Спросонья не поняла, где я, что происходит. Нажала приём — голограмма Василия Петровича, бледная, надломленная:

— Мира… Петра Ивановича больше нет.

Я села на кровати. Внутри что-то оборвалось. Не так, как в тот раз, когда закрылась дверца шкафа. Тогда пустота пришла медленно, заполняя меня изнутри. Сейчас — ударила. Резко. Как нож.

— Что?

— Он уснул и не проснулся. Тихо. Спокойно. Во сне.

— Нет, — прошептала я. — Нет, не может быть.

— Приезжай, маленькая. Попрощаться нужно.

Я отключила вызов. Руки дрожали. Вся я дрожала.

— Он обещал. Он обещал не уходить.

Я не помнила, как добралась до их дома. Небо было серым, деревья — чёрными.

Он лежал в комнате, накрытый белой простынёй. Лицо спокойное, умиротворённое. Без морщин. Без боли. Просто спал.

Я села рядом и взяла его руку. Холодную, неподвижную.

— Ты обещал, — прошептала я. — Ты обещал не уходить.

Он не ответил.

Я почувствовала пустоту. Не ту, что была в шкафу. Другую. Она не заполняла меня изнутри, она росла вокруг. Как будто с его уходом из мира вынули что-то важное, и теперь эта дыра зияла рядом со мной, грозясь затянуть меня целиком.

Василий Петрович (Z-134) стоял у двери, опираясь на палку. Глаза красные, но сухие.

— Он ушёл тихо, — сказал он. — Я проснулся утром, а он уже…

— Почему вы не позвали меня раньше? — спросила я.

— А что бы ты сделала? Он ушёл во сне. Быстро. Без боли. Это лучшая смерть.

— Я не хочу лучшей смерти, — закричала я. — Я хочу, чтобы он был жив!

Василий Петрович (Z-134) подошёл и обнял меня за плечи. Слабо, но крепко.

— Я знаю, маленькая. Я тоже.

Мы сидели рядом, держась за руки, и смотрели на Петра Ивановича (X-152).

— Он любил тебя, — сказал Василий Петрович (Z-134). — Как дочь. Как внучку. Как ту, ради которой стоило жить.

— А я? — спросила я. — Я ему говорила? Я сказала ему «спасибо»? Я сказала, что люблю его? Я не сказала ему, как он мне нужен! Я думала, у меня есть время! Вы оба… вы оба обещали, что будете рядом! А теперь…

Я замолчала, потому что слова кончились. В горле стоял ком, в груди разрасталась пустота.

— Он знал. Он всегда знал.

Я закрыла глаза и заплакала.

— Я не успела. Я снова не успела.

Похороны были тихими.

Мы стояли на маленьком кладбище за домом. Василий Петрович (Z-134), Алиса, Сергей, несколько соседей, которых Пётр Иванович (X-152) успел узнать за эти два года.

Я держала в руках его старый рабочий журнал — тот, что он вёл ещё на станции. На первой странице была запись: «Z-180. Последняя девочка со станции. Надо вырастить».

— Он вырастил меня, — сказала я, глядя на гроб. — Он и Василий Петрович. Они дали мне семью, когда у меня ничего не было.

Я замолчала. Слова кончились.

Василий Петрович (Z-134) положил руку мне на плечо.

— Он не хотел бы, чтобы ты плакала, — сказал он.

— А что он хотел бы?

— Чтобы ты жила. Строила. Создавала. Стала той, кем должна стать.

Я кивнула.

Мы опустили гроб в землю. Я бросила горсть земли. Она была холодной и липкой.

— Спасибо тебе, — прошептала я. — За всё.

Ветер шевелил листву. Где-то вдалеке пела птица.

Я стояла на могиле человека, который заменил мне отца, и смотрела на небо.

— Я не подведу, — сказала я. — Обещаю.

И почувствовала, как внутри что-то меняется. Пустота, которая была со мной с того дня, как закрылась дверца шкафа, вдруг стала меньше. Не исчезла — нет. Но стала легче.

Потому что я знала: он не ушёл навсегда. Он остался во мне. В моих чертежах, в моей памяти, в каждом механизме, который я когда-нибудь построю.

Я развернулась и пошла к дому.

Василий Петрович (Z-134) ждал на крыльце.

— Не уходи? — спросил он.

— Никуда я не уйду, — ответила я. — Мы теперь только вдвоём.

Он кивнул и открыл дверь.

Я вошла в дом, который пах стариками и чаем. Но запах уже был другим. Не таким, как раньше. Потому что одного из них больше не было.

Василий Петрович сел на стул у окна и закрыл глаза. Я смотрела на него и считала его дыхание.

Он постарел. Сильно. Руки дрожат, дыхание сбивается после каждого шага, лицо серое. Он держится, потому что надо. Потому что он сильный. Но сколько ещё он продержится?

Страх пришёл неожиданно. Холодный, липкий, он скрутил внутренности в узел.

Но я решила, что буду жить. Ради Петра Ивановича, ради Ирины, ради мамы и папы. Я приложу все усилия, чтобы они гордились мной. Пустота останется. И страх тоже. Но я не сдамся.

К концу второго курса я всё ещё была не лучшим бойцом. Но я перестала быть худшей. Я нашла свой стиль — не грубую силу, а точность. Я не била наотмашь, я находила слабые места и била туда. Инструктор хмурился, но признавал: это работает.

— Вы странная, Зорина, — сказал он на последней тренировке. — Необычная. Но, возможно, это ваш путь.

Я не знала, путь ли это. Но я не сдалась.

Мы с Алисой уже планировали лето. Хотели съездить к Василию Петровичу, погулять по лесу, отдохнуть.

— Ты заслужила, — сказала она. — Ты пахала весь год.

— Мы обе заслужили, — ответила я.

Мы смеялись. А в глубине, где-то за пустотой, я слышала голос Петра Ивановича: «Ты справишься».

Я верила, что так и будет.