Глава 11. Два крыла

На третьем курсе всё изменилось.

Я пришла в деканат в первый же день, ещё до начала занятий. С заявлением в руках и решимостью, выкованной за лето, сидя на крыльце дома, где пахло стариками и чаем.

— Зорина? — декан поднял бровь, пробегая глазами бумаги. — Дополнительный факультет? Прикладная магия?

— Да, — ответила я. — Я хочу учиться на двух факультетах одновременно.

Он помолчал, изучая личное дело.

— Вы на боевом, насколько я помню. Успеваемость… средняя.

— Я знаю.

— А на прикладной требуется отличная. Двойная нагрузка. Вы потянете?

— Потяну, — подтвердила я. — Мне нужно только разрешение инструктора по боевой магии.

Декан усмехнулся.

— Ступайте к Стрельцову. Если он подпишет — я не против.

Инструктор Стрельцов сидел в своём кабинете — маленькой комнате с окном на полигон. На стенах — схемы ударов, портреты великих бойцов, пожелтевшие почетные грамоты. Он сам был как стена — массивный, несгибаемый, с вечно недовольным лицом.

— Зорина? — он даже не поднял головы от планшета. — Что на этот раз? Опять просите индивидуальные тренировки?

— Нет, — я положила заявление на стол. — Я хочу учиться на прикладном факультете. Мне нужно ваше разрешение.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. На заявление. Снова на меня.

— Вы шутите?

— Нет.

— Зорина, — он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Вы на боевом факультете — в середняках. Если не хуже. Ваша техника хромает, ваши результаты оставляют желать лучшего. И вы хотите, чтобы я разрешил вам ещё и на прикладной учиться?

— Я справлюсь.

— Справятся лучшие. А вы — не лучшая.

Слова ударили больнее, чем любая молния на тренировке. Но я сжала зубы.

— Я знаю, что не лучшая на боевом. Но я могу быть лучшей на прикладном.

Стрельцов усмехнулся. Не зло — скорее устало.

— Знаете, Зорина, каждый год находятся такие, как вы. Им кажется, что они могут всё. Они хватаются за всё сразу, а в итоге выходит ничего. Вы уже не справляетесь с одной программой. Две вас просто убьют.

— Я справлюсь, — сказала я. — Я обещаю.

— Обещания ничего не значат, — он взял заявление и поднёс его к лампе, будто надеялся увидеть там что-то, чего не видел на первый взгляд. — Прикладной факультет — это не игрушки. Там своя программа, свои требования. Вам придётся сдавать зачёты и экзамены наравне с теми, кто учится только там. Вы к этому готовы?

— Готова.

Он покачал головой.

— Я не подпишу.

Внутри что-то оборвалось.

— Но почему? — спросила я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Я же не прошу поблажек. Я прошу шанс.

— Потому что это не ваш уровень, — отрезал он. — Дополнительные программы — для лучших. Для тех, кто может себе это позволить. Вы, Зорина, не можете. Вы еле тянете основную программу. Если я дам вам это разрешение, вы провалите всё. И боевую, и прикладную. А я за это отвечу.

— Я не провалю!

— Вы уже проваливаете. Каждую тренировку. Каждый спарринг. Вы думаете, я не вижу? Вы талантливы, да. Но талант — это не всё. Нужна воля. Железная. А у вас…

Он не договорил. Но я поняла. У меня — страх. Тот самый, из шкафа.

Я стояла перед ним, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри поднимается злость. Не на него. На себя.

— Я докажу, — сказала я. — Дайте мне месяц. Или два. Я покажу, что могу.

— Зорина…

— Пожалуйста, — я не узнавала свой голос. В нём было что-то, чего я никогда не слышала раньше. Не просьба. Не мольба. Требование. — Пожалуйста, подпишите.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Кажется, впервые за два года я увидела в его глазах что-то кроме раздражения.

— А если я откажусь?

— Я пойду к декану. К директору. Я не отступлю.

— Вы правда думаете, что это поможет?

— Не знаю. Но я попробую.

Он молчал. Я молчала. Тишина в кабинете стала такой плотной, что её можно было резать.

И в этот момент дверь открылась.

— Виктор Сергеевич, вы не могли бы…

В кабинет вошёл человек. Я узнала его сразу — профессор с факультета прикладной магии, тот самый, что останавливался у моего стенда на экскурсии. Пожилой инженер с седыми усами и внимательными глазами. Я не знала его имени тогда. Теперь узнала.

— Алексей Павлович, — Стрельцов поднялся. — Вы по делу?

— Да, — профессор перевёл взгляд с него на меня. — Зорина? Вы уже здесь?

— Вы знаете эту студентку? — спросил Стрельцов.

— Ещё бы, — профессор усмехнулся. — Та девочка, которая строит механизмы лучше моих третьекурсников. Я как раз нёс вам бумаги. Она хочет на дополнительный факультет, я слышал.

— И вы поддерживаете?

— Поддерживаю? — профессор положил на стол свою папку. — Виктор Сергеевич, если вы не подпишете это разрешение, я пойду к директору сам. Эта девочка — гений. Чистый, нераскрытый гений. Таких раз в десятилетие встречают. Я не позволю вам зарыть её талант в землю.

Стрельцов нахмурился.

— Она еле тянет боевую программу. А вы хотите добавить ей нагрузки.

— Она не тянет боевую программу, потому что её сердце не там, — профессор посмотрел на меня. — Вы чувствуете металл, Зорина? Слышите, как он дышит?

— Да, — сказала я.

— А бой?

— Бой… я вижу. Но не всегда успеваю.

— Именно, — профессор повернулся к Стрельцову. — У неё уникальный дар. Она видит магические потоки так, как никто из нас. Она может направлять их с точностью хирурга. Но она не боец. Она — инженер. Инженер, который может стать идеальным солдатом, если совместить её таланты.

— Что вы имеете в виду? — Стрельцов прищурился.

— Представьте бойца, который не просто бьёт, а знает, куда бить. Который видит слабые места противника, как линии на чертеже. Который может направить свой удар так точно, что он пройдёт сквозь любую защиту. Это она. Если научить её бить — она станет лучшей.

— Если, — подчеркнул Стрельцов.

— Дайте ей шанс, — профессор положил руку мне на плечо. — Я беру ответственность за её успеваемость на прикладном. А вы — за боевую. Если провалит хотя бы один экзамен — мы отзовём разрешение.

Стрельцов смотрел на меня долго. Очень долго. Я видела, как в его глазах что-то меняется — скепсис сменяется интересом.

— Хорошо, — сказал он. — Но один вопрос, Зорина.

— Какой?

— Если вы такой гений на прикладном, — он кивнул в сторону профессора, — почему сразу не пошли туда? Зачем вам боевой? Зачем эти два года мучений, если ваше место — в мастерской?

Я замерла.

Вопрос был честным. И я решила ответить честно.

— Потому что я не хочу быть инженером, который сидит в мастерской и чинит механизмы, пока другие гибнут, — сказала я. — Я хочу быть тем, кто выходит туда, где опасно. И возвращается. Или не возвращается, но знает, что сделал всё, что мог.

— И для этого вам нужна боевая магия?

— Для этого мне нужно уметь защищать, — ответила я. — Себя. Других. Тех, кого люблю. И да, для этого нужна боевая магия. Но чтобы защищать по-настоящему, нужно понимать, что ты защищаешь. А я понимаю механизмы. Я чувствую металл. Я могу построить то, что сделает любого бойца сильнее. Я могу создать щит, который не пробить. Или оружие, которое пробьёт любой щит.

Я перевела дыхание.

— Я хочу быть не просто бойцом. И не просто инженером. Я хочу быть и тем, и другим. Потому что тогда я смогу сделать то, что не смогли другие.

Стрельцов молчал. Профессор тоже. Тишина в кабинете стала плотной.

— И что же вы хотите сделать? — спросил наконец Стрельцов.

Я посмотрела ему в глаза.

— Я хочу, чтобы никто больше не прятался в шкафу. Чтобы никто не отдавал жизнь за одного ребёнка, потому что у него не было другого выбора. Я хочу построить мир, где такие, как Ирина Зорина, возвращаются домой.

Стрельцов усмехнулся. Но усмешка была не злой.

— Амбициозно, Зорина.

— Я знаю.

— Вы хоть понимаете, что даже лучшие инженеры и лучшие бойцы не могут изменить мир?

— Могут, — сказала я. — Если объединят усилия. Если будут работать вместе. Если перестанут делить себя на «тех» и «этих».

Он смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на профессора.

— Алексей Павлович, вы уверены, что не хотите забрать её к себе полностью?

— Уверен, — ответил профессор. — Пусть остаётся на боевом. Может, она действительно сможет сделать то, что не удавалось никому.

Стрельцов покачал головой.

— Запомните, Зорина: вы теперь должны лучше стараться. На обоих факультетах. Иначе я лично вышвырну вас из программы.

— Не вышвырнете, — сказала я, принимая бумаги.

— Это почему же?

— Потому что я не дам вам повода.

Он усмехнулся.

— Идите уже. Работать.

Стрельцов подписал. Я смотрела на его ручку, на бумагу, на своё имя в графе «студент». И не верила.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Не благодарите, — буркнул Стрельцов. — Докажите, что я не зря рискнул. Если из вас выйдет толк, я получу премию за раскрытие таланта. Это меня устраивает.

Он усмехнулся. Я поняла, что это его способ сказать «удачи».

— Спасибо, — повторила я.

Выйдя из кабинета, я остановилась посреди коридора и прижала бумаги к груди.

У меня получилось.

В тот же вечер я поехала к Василию Петровичу.

Он сидел на крыльце, укрытый пледом, хотя было тепло. Глаза закрыты, лицо серое, под глазами синяки. Сердце сжалось.

— Василий Петрович, — я села рядом, взяла его руку. — Я к вам.

Он открыл глаза. Увидел меня — и улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой всегда становилось теплее.

— Маленькая. Приехала.

— Приехала, — я протянула бумаги. — Посмотрите.

Он надел очки, долго вглядывался в текст. Я видела, как трясутся его руки, как он щурится, как медленно водит пальцем по строчкам.

— Дополнительный факультет, — прочитал он. — Прикладная магия.

— Да.

Он поднял на меня глаза. В них — гордость.

— Молодец. Я знал, что ты сможешь.

— Мне помогли. Профессор с прикладного заступился.

— Не важно, кто помог. Важно, что ты не сдалась.

Я прижалась к его плечу. Он был худым, костлявым, но всё ещё тёплым.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он. — Помоги встать.

Мы вошли в дом. Он долго копался в старом сундуке, что-то бормоча себе под нос. Потом вытащил папку — потрёпанную, пожелтевшую, перевязанную бечёвкой.

— Это мои старые чертежи, — сказал он. — Ещё со станции. Я их всё берегу, думал, когда-нибудь пригодятся.

Он развязал бечёвку и выложил листы на стол.

Я замерла.

Это было… прекрасно. Схемы маго-механических двигателей, системы распределения энергии, чертежи артефактов, о которых я даже не слышала. Всё это было сделано рукой человека, чувствующего металл так же, как я.

— Василий Петрович… — выдохнула я. — Это же гениально.

— Старьё, — отмахнулся он. — Старое, никому не нужное. Но, может, тебе пригодится. Переделаешь по-своему. Усовершенствуешь.

— Я не буду переделывать. Это же ваше.

— Моё? — он усмехнулся. — Маленькая, я старый человек. Мне эти чертежи уже ни к чему. А ты возьмёшь, переделаешь, покажешь в академии. Пусть видят, на что способна моя девочка.

Я хотела возразить. Но увидела его глаза — в них было столько надежды, что я не смогла.

— Хорошо, — сказала я. — Я возьму.

Он улыбнулся.

Весь вечер мы разбирали чертежи. Василий Петрович объяснял, показывал, рассказывал истории, связанные с каждым листом. Я слушала, впитывала, запоминала.

Я видела недочёты. Там, где линии не сходились, где расчёты были приблизительными, где можно было улучшить. Но я молчала. Пусть старик порадуется. Пусть думает, что его чертежи идеальны.

— Они прекрасны, — сказала я, когда он закончил. — Спасибо.

— Бери, — он сложил листы в папку и протянул мне. — Бери и делай. Прославишь старика.

Я взяла. Потом подошла и обняла его.

— Я прославлю, — прошептала я. — Обещаю.

Он обнял меня в ответ. Слабо, но крепко.

— Знаю, маленькая. Знаю.

В академию я вернулась с папкой чертежей и твёрдым намерением работать.

На прикладном факультете меня встретили как родную. Алексей Павлович — так звали профессора, который заступился за меня — сразу дал индивидуальный план.

— Вы будете учиться по ускоренной программе, — сказал он. — Пропущенные за год темы нагоните самостоятельно. Я помогу. Но основное — ваши проекты. Я хочу видеть, что вы можете.

— Я могу многое, — сказала я.

— Докажите.

Я доказывала.

Каждую ночь, когда Алиса уходила к своему парню — высокому дипломату с четвертого курса, с которым она встречалась уже несколько месяцев — я садилась за стол и работала.

Чертежи Василия Петровича я переделывала один за другим. Исправляла неточности, улучшала схемы, добавляла свои решения. Руки работали сами, магия текла через кристаллы, провода, шестерёнки.

Впервые за долгое время я чувствовала себя живой.

Алиса приходила под утро, тихо пробиралась в комнату, чтобы меня не разбудить. Я не спала. Сидела за столом, укрытая светом настольной лампы, и паяла.

— Ты всё ещё здесь? — шептала она.

— Работаю, — отвечала я.

— Ты с ума сошла. Тебе завтра на боевой вставать в шесть.

— Встану.

Она вздыхала, но не спорила. Ей было хорошо с её дипломатом, и меня она не трогала. Я была рада. Мне никто не мешал.

На боевом факультете всё было по-прежнему. Я всё так же была середняком. Но что-то изменилось. Я перестала бояться.

Не то чтобы страх исчез. Он всё ещё жил где-то внутри, в том самом месте, где пряталась девочка в шкафу. Но теперь я знала: я не только боец. Я — инженер. У меня есть то, что я умею лучше всех. И это придавало сил.

— Зорина, — сказал Стрельцов после одной из тренировок. — Вы стали быстрее.

— Я работаю над этим, — ответила я.

— Работайте дальше. Может, из вас что-то и выйдет.

Это было похоже на похвалу. Я улыбнулась.

На прикладном я была лучшей.

Мои проекты вызывали интерес у преподавателей. Старшекурсники заглядывали через плечо, когда я работала в мастерской. Мои чертежи копировали, мои схемы обсуждали.

— Зорина, вы уверены, что вам нужен боевой? — спросил однажды Алексей Павлович. — С таким талантом вы могли бы стать ведущим инженером.

— Я нужна там, — ответила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Как знаете. Но если передумаете — моя дверь всегда открыта.

Я часто думала о них.

О маме, которая пахла маслом и любовью. О папе, который сажал меня на колени и показывал чертежи. Об Ирине, которая закрыла за собой дверь и улыбалась до последнего. О Петре Ивановиче, который ушёл тихо, во сне.

Иногда, когда становилось совсем тяжело, я закрывала глаза и шептала:

— Дайте знак. Что мне делать? Как быть? Я правильно иду?

Они не отвечали. Конечно, не отвечали. Мёртвые не говорят.

Но иногда мне казалось, что я слышу.

В шуме ветра. В скрипе половиц в доме Василия Петровича. В ровном гуле маго-механического двигателя, который я собрала своими руками.

— Ты справишься, — говорил ветер.

— Мы гордимся тобой, — шептали половицы.

— Иди дальше, — гудел двигатель.

Я знала, что это просто моё воображение. Что я слышу то, что хочу услышать. Но мне становилось легче.

Они были со мной. Все они. В моих чертежах, в моих механизмах, в каждом ударе сердца.

Пустота внутри не исчезла. Но она перестала быть чёрной. Теперь в ней горели звёзды — маленькие, тёплые, ненастоящие. Но они грели.

К концу третьего курса на моём счету было три законченных проекта, один патент на улучшение маго-механического датчика и приглашение на летнюю практику в лучшую инженерную мастерскую столицы.

На боевом факультете я всё ещё была середняком. Но теперь меня это не мучило.

— Вы странная, Зорина, — сказал Стрельцов на последней тренировке. — Не лучшая, но и не худшая. Непонятно, чего от вас ждать.

— Я сама не знаю, чего от себя ждать, — ответила я.

Он усмехнулся.

— Это честно.

Мы с Алисой сидели на крыльце общежития и смотрели на звёзды. Она рассказывала о своём дипломате, я слушала и улыбалась.

— А у тебя? — спросила она. — Есть кто-нибудь?

— Нет, — ответила я. — Мне некогда.

— Ты вечно занята. Ты хоть отдыхаешь?

— Отдыхаю, — я подумала о своих чертежах, о механизмах, о тишине в мастерской, когда остаюсь одна.

Алиса вздохнула, но спорить не стала.

Перед отъездом на летнюю практику я снова поехала к Василию Петровичу. Он сильно сдал за год. Ходил с трудом, почти не выходил из дома. Но каждый раз, когда я приезжала, он улыбался.

— Маленькая, — сказал он, когда я показала ему свои проекты. — Ты стала настоящим инженером.

— Это вы меня научили, — ответила я.

— Я только чертежи старые дал. А всё остальное — ты сама.

Мы сидели на крыльце, смотрели на лес. Закат был красным, как тот свет на станции.

— Василий Петрович, — сказала я. — Я так боюсь вас потерять.

Он взял мою руку.

— Не бойся, маленькая. Я ещё поживу. Ради тебя.

Я прижалась к его плечу и закрыла глаза.

Ветер шевелил листву. Где-то вдалеке пела птица.

А мне казалось, что я слышу голос Петра Ивановича:

— Ты справишься, маленькая. Ты всегда справлялась.

Я верила, что так и будет.