— Громов! Николаич! Живой!

Я едва переступил порог ЖЭКовской подсобки, как на меня налетел вихрь в синей робе. Вихрь хлопнул меня по плечу так, что я покачнулся и едва устоял на ногах, а потом, не сбавляя темпа, затараторил:

— А мы уж думали, тебя баньши того! — он показал пальцем в потолок, — Фёдор Иваныч заходил в пятницу, доложил обстановку. Совсем, говорит, память отшибло, ничего не помнит, даже как вантуз держать. А я ему говорю: «Фёдор Иваныч, руки-то помнят, даже если голова забыла!» Ну, ты это, Николаич, не обижайся, я просто по-свойски. Ты ж меня помнишь? Саня я, Коростылёв. Ну, Санёк. Ты меня ещё в том году от кикиморы спас, когда я на Тучковом мосту застрял. Я тогда по дурости один полез, без напарника, а она меня за ногу — хвать! — и в воду тащит. А ты сверху вантузом — бах! — и её как ветром сдуло. Я потом неделю хромал, но зато живой остался. Помнишь?

Передо мной стоял молодой парень лет двадцати пяти, светловолосый, курносый, с россыпью веснушек на переносице и таким открытым, жизнерадостным лицом, что даже тошно стало. Я по утрам обычно хотел одного, кофе и кого-нибудь убить. Но кофеен тут не было, а чай совершенно не вставлял. В правой руке он держал здоровенный разводной ключ, которым активно жестикулировал, так что мне пару раз пришлось уклоняться, чтобы не получить уже реальную амнезию, вместе с сотрясением.

— Саня, — вставить хоть слово было ещё тем квестом. — Рад тебя видеть. Ну и приятно познакомиться заново что ли. — я протянул руку для рукопожатия. Руку он рожал крепко, силы у него были ого-го.

— Не помнишь, значит, — парень кивнул, но не расстроился. Мне показалось, что он был вообще не из тех людей которые парятся по таким мелочам, ну подумаешь напарник тебя не помнит.

— Нас Иваныч предупредил, мы с Лёхой, Лëху ты тоже не помнишь? — дождавшись кивка продолжил. — Так вот, мы с ним в пятницу после смены ещё обсуждали: как ты там, оклемаешься или нет? Лëха сразу сказал, что ты мужик крепкий, так что скоро будешь в строю, а я вообще сомневался, ты уж прости. Короче, главное, что живой. У нас тут без тебя полная запарка, вызовов — во! — он провёл ребром ладони по горлу. — Сезон, сам понимаешь. Август, духи активизируются перед осенью. Им, видите ли, прохлада по нраву. А тут ещё дожди эти, сырость, подвалы затопляет — благодать для нечисти. Так что ты вовремя, зашиваемся без тебя.

— Саня, не грузи человека с порога, — раздался спокойный, слегка картавящий, голос из глубины подсобки, и оттуда вышел второй мужчина.

Этот был постарше, лет тридцати пяти, коренастый, с короткой стрижкой, открывающей высокий лоб с залысинами.

— Алексей, можно просто Лёха, — он протянул мне руку. — Ты меня не помнишь, это я уже понял. Мы с тобой пять лет бок о бок. Духов вместе погоняли изрядно. Помнишь Смоленское кладбище? Нет, не помнишь, конечно. Ну, я потом расскажу. История долгая, там утопленник в пруду завёлся, мы его вдвоём выманивали.

— Здоров, Лёха, — я пожал протянутую руку. — Не помню, но думаю сработаемся снова.

— Сработаемся, куда денемся, — Алексей кивнул и похлопал меня по плечу, по-дружески. — Да ты не переживай, вспомнишь ещё.

Мужики заговорили о своём, а я получил пару минут оглядеться. Подсобка была небольшая, с обшарпанными стенами серого цвета, вдоль которых тянулись деревянные стеллажи, забитые инструментами, мотками проволоки, банками с краской, паклей, прокладками всех размеров, ржавыми вентилями, обрезками труб и ещё Бог знает чем. В углу стояли вёдра, швабры и мешки с цементом. Посередине всего этого стол, покрытый вытертой до дыр клеёнкой в красную клетку, на нём электрический самовар, три кружки и начатая пачка печенья «Юбилейное». Над столом висела лампа без абажура, свисавшая на перекрученном проводе. На стене отрывной календарь, показывающий понедельник, 26 августа 1985 года, и самодельный стенд с надписью «Лучшая бригада ЖЭКа-3», выведенной красной тушью. Под надписью красовались три фотографии, приколотые канцелярскими кнопками: на одной — я (ну, Громов) в рабочей робе, с вантузом в руке и мрачным выражением лица; на второй — Саня, улыбающийся во весь рот и показывающий большой палец; на третьей — Лёха, строгий и вытянутый в струнку.

— Чаю хочешь? — спросил Лёха, заметив мой взгляд, задержавшийся на кружках.

— Давай, — я сел на свободный стул поставил вантуз рядом, прислонив его к столу и опëрся локтями на край стола. — Только я без сахара.

— Без сахара? — Саня удивлённо приподнял брови, да так, что они чуть не уползли под светлую чёлку. — Вот это новости. Ты ж раньше три ложки клал, а то и пять.

— В больнице отучили, — я усмехнулся. — медсестра сказала, что мне его нельзя. Давление шалит сильно. Худеть буду.

— Давление — это да, — философски заметил Лёха, ставя чайник. — У меня у самого после тридцати скакать начало. Врачи говорят что нервы. А как тут не нервничать-то, когда у тебя каждый второй вызов — либо утопленник, либо кикимора? Нет, в нашем деле без нервов никак. Ну а худеть это хорошо, за здоровьем следить надо. Я даже журнал начал выписывать, Спорт называется. — он весь приободрился, словно гордился этим. Хотя, с другой стороны — молодец!

Самовар закипел минуты через три. Лёха разлил кипяток по кружкам, мне в гранёную, Сане в «спартаковскую», себе в ту, что с цветочками, и мы уселись вокруг стола. Саня тут же полез за печеньем, а Лёха достал из кармана куртки сложенный вчетверо листок бумаги, исписанный карандашом, и протянул мне.

— Это твои вызовы на сегодня. Гавриловна говорит раз больничный закрыли, то как хошь так и вспоминай, а чтоб работа была сделана в срок. Люди ждать долго не должны. Заявок много, народу не хватает, сам понимаешь.

Я развернул листок. Несколько адресов, написанных тонким, убористым почерком: «Восьмая линия, д. 37, кв. 12 — баньши (повторный вызов)». «Малый проспект, д. 18, кв. 5 — засор канализации». «Набережная Макарова, д. 22 — посторонний шум в трубах». И ещё пара адресов, которые я пробежал глазами, но не запомнил. Почерк был тот же, что и на моей старой бумажке с адресами. Видимо, её писала та же диспетчерша.

— С баньши я сегодня разберусь думаю, — сказал я, складывая бумажку и убирая её в карман куртки. — Там, кажется, дело не только в Михалне. Клавдия Петровна тоже замешана.

— Да ладно, а что такое сделала Клавдия? — Саня присвистнул. — Которая из гастронома? С Восьмой линии? Так она ж тебя и вызвала сама! И чего, думаешь она её специально завела, чтоб ты к ним ходил? — кажется не я один подозреваю женщину во влюблённости.

— Она, — кивнул я. — И она, похоже, знает больше, чем говорит. Михална, покойница, на неё обижена была. Из-за какого-то сервиза, ещё царских времён. Мне соседка Михалны в воскресенье рассказала, Нина Павловна. Говорит, Михална перед смертью плакала, что Клавдия у неё сервиз выманила. Последнюю память о родителях.

— Сервиз? — Лёха нахмурился, отставил кружку и потёр переносицу. — Слушай, я её знал, ну Михалну то, но она про сервиз мне ничего не говорила. Вредная я тебе скажу была старушка. Постоянно на всех кляузы строчила. Я ей как-то кран менял, так она всех соседей как тот бобик облаяла. Все у неё плохие были.

— А ты что? — спросил я.

— А что я? — Лёха пожал плечами. — Я кран поменял и ушёл. Моё дело трубы чинить да унитазы, а не бабьи дрязги.

— Значит, надо будет с Клавдией поговорить, — повторил я, делая глоток чая. Чай без сахара был горьковатым, но мне он нравился именно таким.

— Поговори, — согласился Лёха. — Только не сейчас. У нас тут ещё одна проблема, я ж говорил, вызовов много. Сперва её бы как решить.

— Что за проблема?

— Да на той же Восьмой линии, — Лёха поморщился и полез в другой карман, доставая ещё одну бумажку. — В доме сорок два. Там стояк прорвало ночью, подвал затопило. Пришла заявка, — он глянул на настенные часы, — полчаса назад. Жильцы жалуются что из кранов коричневая вода идёт, в подъезде вонь стоит, а из подвала холодом тянет, будто не август, а январь. Я хотел сам сходить, дело-то нехитрое на первый взгляд: трубу перекрыть, воду откачать. Но если хотите можем вместе и пойти.

— Добро, — кивнул я. — можно и вместе. Так наверное лучше.

— Вместе это дело хорошее, — Саня встал, снял с гвоздя на стене тяжёлый разводной ключ, привычным движением пристроил его в специальную петлю на поясе. — Но время терять не будем. Мы с тобой, Иваныч давай к Клавдии, разберёмся с баньши этой. А Лёха пусть быстро заглянет в сорок второй, перекроет стояк и сразу к нам. Чтоб люди не ждали.

— Ну можно и так, — сказал я и тоже встал, подхватывая вантуз, инструмент мне был пока ни к чему, — Алексей кивнул и вышел. Он отправился на вызов, а мы еще задержались. Санька всё вопросами заваливал меня.

— Николаич, а правда говорят, ты букарицу прогнал? — спросил Саня.

— Правда, — я поставил кружку на стол, стряхнул с колен крошки печенья, не удержался и сунул таки одну в рот. — и сам не понял как вспомнил, что делать надо.

— Да ты что? — Саня замер с печеньем в руке, не донеся его до рта. — И не испугался что не знаешь как? Я вот когда на Тучковом с кикиморой схлестнулся в первый вызов то чуть в штаны не наклал. И со страху как давай «Катюшу» орать. Она меня за ногу тащит, а я ору: «Выходила, песню заводила!», и ведь помогло! Не знаю уж, то ли кикимора от моего пения обалдела, то ли и правда намерение сработало.

— Вот и я так примерно, с перепуга и вспомнил, — сказал я, постучав пальцем по виску. — Так что страх он помогает видимо.

— Ничего себе, — Саня уважительно покачал головой. — молодец ты, не зря старший в нашей бригаде выходит.

— Выходит, так, — я кивнул. — Ладно, Саня, пойдём. Сначала к Клавдии Петровне, потом с баньши разбираться. А там и Лёха подойдёт.

Мы и так собирались уже наверное минут сорок. Сашка всё никак не мог чай допить.

— Пойдём, — Саня наконец встал, сунул в рот последнее печенье, запил чаем и потянулся за своим разводным ключом, который до этого стоял в углу, прислонённый к стеллажу. — Я готов. Только давай зайдём по дороге в магазин, мне папиросы нужны. А то у меня кончилось, а без курева я на вызовах нервный. Говорят на угол болгарские завезли, хочу успеть урвать.

Мы уже направились к выходу, и я взялся за дверную ручку, как вдруг дверь сама резко распахнулась, едва не ударив меня по лбу. Я отшатнулся, и на пороге возникла запыхавшаяся женщина в сером плаще. Лицо у неё было красное, потное, волосы выбились из-под косынки, видно что бежала она быстро.

— Товарищи! — выпалила она, хватая ртом воздух и придерживаясь за дверной косяк. — Там этот, ваш! Алексей ваш, Демидов! Он к нам в сорок второй пришёл. А сейчас оттуда шум какой-то и он не откликается и не выходит. Мы его звали-звали, а он не отвечает! Может случилось чего? Я к вам сразу побежала, доложить.

Я переглянулся с Саней. Потом спросил как давно он там, женщина ответила что минут уже десять как прошло от шума.

— Ладно, пойдёмте, гражданочка, посмотрим, что там у вас приключилось, — сказал я, перехватывая вантуз поудобнее. — Пошли живее, — это уже Саньку.

Тот схватил со стеллажа фонарик, большой, квадратный, с жёлтым корпусом и треснувшим стеклом, и сунул в карман запасные батарейки.

Дом сорок два на Восьмой линии оказался старой пятиэтажкой с облупившимся фасадом и покосившимися перилами крыльца. У подъезда уже собралась небольшая толпа — человек десять жильцов, взволнованно переговаривающихся и показывающих на тёмный провал подвальной двери, которая была приоткрыта настежь. Иногда они звали Алексея по имени, но в ответ лишь иногда раздавался шум, но ответа от Лехи не было. Из подвала действительно тянуло холодом и выходил белый пар, как зимой из открытой бани.

— Разойдитесь! — скомандовал я, и толпа расступилась, пропуская нас к двери. — Саня, фонарь дай и стой тут, карауль.

Саня включил фонарик, щёлкнув кнопкой на боку и протянул мне. Луч света упёрся в тёмный провал, выхватывая первые ступеньки, уходящие вниз. Но оставаться на улице наотрез отказался, сказал что лучше подстрахует.

— Саня, чувствуешь? — спросил я шёпотом.

— Ага, холодно, — так же шёпотом ответил Саня. Луч фонарика заметался по стенам. — Как зимой, но откуда бы в августе такой холод? Это ж не нормально, Николаич.

— Согласен, — я двинулся вперёд, освещая фонариком стены. — Лёха! — позвал я. — Лёха, отзовись!

После знойного августа попасть в декабрь было не самым приятным делом, мороз пробирал до костей. Я слышал как замерз Саня, как стучат его зубы. Или может от страха? А может, и то и другое, но мороз был крепкий. Я и сам хорошо замёрз, изо рта валил пар, волосы встали дыбом на руках.

Мы прошли метров десять, когда я заметил кое-что очень странное. Сначала подумал что завелась плесень. Но, приглядевшись, понял, что ошибаюсь, это был иней. Белый, пушистый, как на ветках в сильный мороз, он покрывал трубы и кирпичную кладку тонким слоем, искрясь в луче фонарика. Иней в середине августа! Я провёл пальцем по ледяной корке чтобы убедиться, и на руке остался мокрый след. Воды было не так уж и много, но она была ледяная.

— Слушай, тут как в холодильнике, — сказал я, показывая Сане палец. — Ты прав, дело тут явно нечистое и скорее всего по нашему профилю…

— Николаич, смотри! — вдруг выдохнул Саня и схватил меня за рукав не дав договорить.

Я обернулся. Луч его фонарика упёрся в противоположную стену, сполз на пол и выхватил следы. Просто огромные, чёткие, похожие на крысиные.

Вот только размером каждый отпечаток был с мою ладонь, если не больше. А главное, главное следы шли от пола потом по стене вертикально, на высоте человеческого роста.

— Какие же это крысы, — прошептал Саня, и его голос дрогнул. Его рука заметно дрожала на моем рукаве, я чувствовал как его пальцы сильнее сжимают ткань моей робы.

А я вспомнил Сплинтера, вот тот точно бы мог оставить такой след. Но вслух говорить ничего конечно не стал, тут черепашек ещё не видели, будет много вопросов. Вместо этого продолжил осмотр и через минуту нашёл коллегу.

Лёха лежал в дальнем углу, у стены, скорчившись так будто пытался закрыться от чего-то руками. Разводной ключ валялся рядом и уже успел покрыться тонкой корочкой льда. Глаза у мужика были закрыты, на щеке виднелся глубокий порез или царапина, так сразу и не разберёшься.

— Лёха! — я бросился к нему, разбрызгивая воду. Саня кинулся за мной.

Я рухнул на колени рядом с мужчиной, приложил пальцы к его шее, пульс был. Живой! Повернуть вот его было трудно, замерз он видать хорошо, да и тяжелый.

— Саня, помоги! — я подхватил Лёху под мышки. — Потащили его к выходу. Живее давай, а то околеем тут.

Саня подхватил Лёху за ноги, и мы понесли его к двери. Наверху мы уложили напарника на скамейку и Саня, немного отдышавшись побежал звонить в скорую, один из жильцов любезно согласился предоставить свой аппарат. Остальные же столпились вокруг, ахали, предлагали воду, нашатырь, кто-то советовал похлопать по щекам. Но через несколько минут Лёха застонал и самостоятельно открыл глаза.

— Лёха! — я наклонился к нему. — Что там было? Что с тобой случилось? — нужно же выяснить что происходит.

— Крысы, — прошептал Лёха, облизывая пересохшие губы. — здоровенные, Иваныч крысы…

Он не договорил и снова потерял сознание. Я выпрямился и посмотрел на Саню, который как раз вернулся, запыхавшийся, но довольный.

— Скорая через десять минут будет, — доложил парнишка. — Чего он сказал?

— Крысы, — повторил я.