Пробуждение вышло неожиданным, в бок мне ткнулось что-то твёрдое и горячее, и я подскочил, затем приоткрыл глаз. Рядом, свернувшись клубком, спал Кузя. Та голова, что обычно дышала дымом, сейчас не дымила, а тихо посапывала маленькими ноздрями. Я посмотрел на змея, устроился тот удобно.

Левая уткнулась мне в плечо, правая свесилась на пол, а средняя мерно сопела, выпуская крохотные струйки пара, почти незаметные в утреннем свете. Солнце пробивалось сквозь пыльную занавеску и рисовало на полу светлые полосы. Я полежал немного, глядя в потолок и привыкая к мысли, что всё это не дурной сон.

Я привыкал к мысли, что действительно в восемьдесят пятом году, в теле сорокатрёхлетнего сантехника, и у меня дома живёт трёхголовый змей.

— Кузя, — позвал я негромко. — Кузя, просыпайся. Мне в гастроном надо, за мясом. А я не знаю куда идти, ты обещал подсказать.

Средняя голова тут же открыла глаза и приподнялась, реакция у него надо сказать отменная.

— Мяса? — переспросила она сонно. — Мяса хочу.

— Тогда вставай. Точнее, я встаю и иду, а ты сторожи квартиру. Но сперва расскажи куда идти.

Я сел, спустил ноги на пол и потянулся. Спина привычно заныла в пояснице, колени хрустнули, напоминая о возрасте, но в целом я чувствовал себя значительно лучше, чем пять дней назад. Даже одышка, кажется, стала чуть меньше. Может, капельницы и вправду помогли. Говорят лечили в Союзе недурно.

Я плеснул в лицо ледяной водой из-под крана, наскоро умылся, почистил зубы старой щёткой, найденной в ванной. Хорошо, что у Громова она хотя бы была, пусть и заношенная почти до основания. Подумал, что нужно купить новую. А то вроде как щётка и моя, но всё равно неприятно.

Оделся, натянул рубашку и брюки от костюма, нашёл и начистил ботинки, проверил карманы, паспорт на месте, деньги на месте, нашёл в доме тридцать семь с копейками рублей и квиток на сумму девяносто восемь двадцать, заработная плата полученная в начале месяца. Из которой вычли налог на бездетность и подоходный. И конечно членский взнос в размере рубля двадцати. Платили тут за всё подряд. Ну надеюсь мне этих денег хватит до зарплаты подумал я и стал собираться дальше. Вантуз брать не стал, не в гастроном же с ним идти, в самом деле, оставил у двери, прислонив к косяку.

— Я скоро, — сказал, оборачиваясь на змея. Тот уже перебрался под батарею и лежал там, довольно щурясь, видимо жара и его совсем доконала, жаль конечно, что кондиционеров ещё нет.

— Мяса купи побольше, — напомнила левая голова. — И печёнки, если будет. И творог себе возьми, а то отощал совсем.

— Отощал? — я усмехнулся, хлопнув себя по животу. — Ты на это посмотри.

— Это не жир, это защитный слой! — заявила средняя голова. — ты так всегда говорил!

— Ладно-ладно. Всё,я ушёл, не шали тут.

Я вышел на лестничную клетку, запер замок и спустился вниз по лестнице. Утро субботы было тихим и сонным. Город только только просыпался. Дворники уже успели подмести тротуары, кое-где ещё блестели лужи от ночного дождя, а воздух был наполнен той особенной утренней свежестью, от которой даже дышится легче. Я вдохнул полной грудью и закашлялся, мимо проехал «Икарус», выплюнув облако выхлопных газов. Да чтоб его, такой момент мне испортил!

Я шёл по Среднему проспекту и глазел по сторонам. Этот мир был мне одновременно знаком и чужд. Я знал его по фильмам, по книгам, по бабушкиным рассказам. Бабушка часто вспоминала, как стояла в очередях за молоком, как отоваривала талоны, как носила авоськи и сдавала бутылки. Но я никогда не жил в этом времени. Я родился позже, уже в другой стране, и моё детство прошло в девяностые, с их «Сникерсами», жвачками «Турбо» и первыми компьютерами. Хотя, в восемьдесят пятом компьтеры вроде как уже были. Правда только в организациях. Решил что этот момент я отложу на потом. Сейчас нужно было решить дела насущные.

Гастроном № 17, который я заприметил ещё вчера, его же рекомендовал и змей, находился на углу Большого и Девятой линии. Я зашёл внутрь и окунулся в атмосферу советской торговли. Вкусно пахло хлебом, колбасой и сыром. За стеклянными витринами лежали сыры — всего три сорта, синенькими циферками по бокам, колбаса варёная и полукопчёная, масло, маргарин. В кондитерском отделе стояли пирамиды из коробок с печеньем и конфетами. У прилавка с молоком уже выстроилась очередь, в основном это были женщины с бидонами и авоськами.

Я встал в очередь и принялся ждать, решил что сперва тоже куплю молока и творога. А ещё сметаны, говорят она в СССР была вкусная, вот и попробуем. Очередь двигалась медленно, и я успел рассмотреть всех покупателей. Женщина в синем плаще нервно поглядывала на часы. Старушка с бидоном рассказывала соседке про какую-то «Зинку из седьмой квартиры, которая опять с мужиком поругалась». Я невольно улыбнулся. В этом времени, как и в моём, люди жили своей обычной жизнью: ругались, мирились, ходили за молоком, стояли в очередях.

— Мужчина, вы молоко-то брать будете? — раздался не очень вежливый голос продавщицы, и я очнулся от размышлений.

— Мне молоко, кефир, сметану, — перечислил я. — И творог, если есть.

— Есть, — продавщица, дородная женщина в белом халате поверх синего платья, ловко сгрузила в мою авоську две бутылки молока, одну кефира, банку сметаны и пачку творога. — С вас рубль пятьдесят три копейки, если тару потом вернете, то сорок пять копеек вернём, — а что удобно подумал я, и вспомнил, что сейчас, ну точнее в моём времени, никак не мог перестроиться,такое есть в Германии, спёрли небось у Советов.

Я отсчитал деньги, расплатился и отошёл к следующему прилавку, в этот раз к мясному. Там тоже была очередь, но поменьше. Запах сырого мяса смешивался с запахом хлорки, которой мыли полы.

— Чего желаете? — спросила продавщица за прилавком.

— Мне обрези килограмма три, я прикинул сколько жрёт змей и решил взять побольше, — сказал я. — И печёнки, если есть.

— Печёнка с утра была, но быстро разобрали, — ответила она. — А обрезь есть.

— Тогда ее.

Она завернула мясо в плотную бумагу, протянула мне. Я расплатился, купил ещё яйца, макароны, курицу на суп и немного фарша на котлеты, пришлось вернуться, и направился к выходу, как вдруг услышал за спиной женский голос:

— Ой, товарищ! Товарищ Громов, вы ли это?

Я обернулся. Передо мной стояла немолодая женщина в ситцевом платье и светлой косынке, с авоськой в одной руке и зонтиком в другой. Лицо её показалось мне смутно знакомым, хотя я точно знал, что никогда раньше её не видел.

— Я, — сказал я осторожно, не рискуя называть её по имени.

— А я гляжу и никак не пойму вы не вы? — женщина улыбнулась. — Давно вас не видела. Вы уж простите, что я к вам, но тут такое дело...

— Какое дело? — спросил я.

— Я ж про Михалну хотела поговорить, — она понизила голос и оглянулась, словно боялась, что кто-то подслушает. — Вы ведь к ней ходили, когда она ещё жива была? Трубу ей чинили.

Я напряг память. Михална, видимо та самая старуха, после смерти которой завелась баньши. Значит, эта женщина что-то о ней знает.

— Ходил, — кивнул я.

— Так вот, я её соседка, — продолжила женщина. — Мы с ней через стенку жили, а я потом к детям перебралась, им трëшку дали, ноги знаете совсем не ходят, тяжело одной в коммуналке, — начала причитать она. — И я вам хочу сказать: вы уж разберитесь, что там у Клавдии Петровны в квартире делается. Потому что это всё из-за Михалны. И из-за Клавдии тоже, — она снова оглянулась. — Они ж с Михалной не ладили. Я не то чтобы сплетни развожу, но вы уж извините, дело такое... Михална перед смертью на Клавдию обижена была. Говорила, та у неё сервиз старинный выманила, ещё царёвых времён. Чуть ли не силой забрала. Михална плакала, говорила ей мол, последняя память о родителях, а она забрала и не отдаёт. Вот и накликала, наверное, нечисть эту. А теперь весь дом страдает.

Я слушал, и в голове у меня начала складываться картина. Значит, Клавдия Петровна была не просто свидетельницей, а, возможно, причиной появления баньши. Или, по крайней мере, одной из причин.

— А в чём именно ссора у них была? — уточнил я. — Только из-за сервиза?

— Да не только, — женщина махнула рукой. — Михална вообще на всех обижена была. На сына, что уехал и забыл её. На соседей, что не навещали. На ЖЭК, что трубы мол плохо чинят. Она и на вас, кажется, тоже обижалась — говорила, обещали трубу заменить, а не заменили. Но на Клавдию — особенно. Они сначала дружили, вместе чаи гоняли на кухне. А потом что-то не поделили. Не знаю уж, что именно, только Михална последние месяцы с Клавдией даже не здоровалась. А та к ней всё равно заходила, интересовалась здоровьем. Михална её выгоняла, а Клавдия всё равно заходила.

— Понятно, — медленно сказал я. Значит, Клавдия Петровна, не просто случайная жертва. Она сама часть этой истории. Возможно, даже ключевая фигура. И ведь не сказала ничего. — Спасибо вам за информацию. А как вас зовут, простите запамятовал.

— Ничего, ничего, я понимаю, нас то много, а вы один. Нина Павловна я, — представилась женщина. — Из пятьдесят первой квартиры. Если что, заходите, вам сейчас свой новый адрес дам, — женщина продиктовала адрес квартиры сына. — Я Михалну хорошо знала, могу ещё что рассказать.

— Обязательно зайду, — пообещал я. — Спасибо, Нина Павловна.

Мы распрощались, и я вышел из гастронома. Авоська оттягивала руку, в голове крутились мысли о Михалне, Клавдии Петровне и баньши. Похоже, эта история была сложнее, чем я думал. Дело было не просто в том, что сын уехал и забыл мать. Нужно будет обязательно поговорить с Клавдией Петровной. Но это в понедельник, когда я вернусь к работе. А пока у меня выходной. Личный день если хотите.

Я перешёл дорогу и купил в киоске свежий номер «Ленинградской правды». Потом, вспомнив про квас, отстоял небольшую очередь у жёлтой бочки. Продавщица в белом халате налила мне полную кружку. Я сделал глоток, холодный, терпкий, с той самой хлебной кислинкой, и чуть не зажмурился от удовольствия.

Домой я вернулся через час. Кузя встретил меня на пороге и тут же забегал вокруг, цокая коготками. Все три головы вытянулись вперёд, раздвоенные язычки пробовали воздух на вкус.

— Мясо! Мясо принёс! — завопила левая голова. — Давай, неси скорее, жрать уже хочется, мочи моей нет, — приплясывал змей вокруг меня пытаясь забраться по ноге и добраться до вожделенной авоськи.

— Тихо ты, — шикнул я. — Соседей разбудишь. У нас вообще-то алкаши сверху ещё спят, и хорошо бы, чтобы спали дальше.

Разувшись прошёл на кухню, развернул бумагу, отрезал несколько кусков и положил их в миску. Кузя тут же уткнулся в неё всеми тремя головами. Я же разложил продукты в холодильник, поставил чайник на плиту и стал ждать, пока закипит вода, нужно было и самому что-то перекусить.

Через несколько минут я сидел за столом, пил чай и просматривал газету. На первой полосе красовался заголовок: «Решения XXVII съезда КПСС — в жизнь!» Ниже — передовица о перевыполнении плана на Кировском заводе и заметка о том, как комсомольцы Ленинграда помогают убирать урожай в совхозах области. Я читал и чувствовал себя так, словно попал в музей. Только музей был реальным и требующим моего участия.

Кузя доел, вылизал миску и ловко забрался ко мне на колени, он уже совсем освоился и вёл себя весьма нагло. Три головы уставились на меня с одинаковым выражением сытого довольства.

— Вкусно, — сказала правая голова.

— Я рад, — я погладил её по маленькой чешуйчатой макушке.

— Ты чего такой задумчивый? — спросила левая голова.

— Да так. Встретил соседку Михалны. Она мне кое-что рассказала.

— Что рассказала?

— Что Михална на Клавдию Петровну обижена была. И что это может быть связано с баньши. Похоже, Клавдия Петровна у нас не просто пострадавшая. Возможно, именно из-за неё всё и началось.

Кузя задумчиво засопел.

— Женщины, — изрекла наконец средняя голова. — Всегда из-за них проблемы.

— Ты-то откуда знаешь? — усмехнулся я.

— Я пять лет с Иванычем прожил! — гордо заявил Кузя. — Он мне всё рассказывал. И про жену бывшую, и про Клавдию эту. Она, между прочим, к нему несколько раз заходила, чай приносила. Говорила — одинокий мужчина, надо следить, чтобы не голодал. Но Иваныч говорил, что она просто так не приходит, у неё всегда интерес какой-то был. То трубу починить, то счётчики проверить. Иваныч не жаловался, но я-то видел: он с ней не особо хотел общаться.

— Интересно, — я отпил чая. — Значит, Клавдия Петровна ко мне и раньше захаживала? А я то думал мне показалось, что она интерес ко мне питает. И вот ведь какая, сделала вид, что мы не знакомы.

— Захаживала, — подтвердила правая голова. — Ты меня прятал и разговаривал с ней на кухне. Она всегда говорила: «Николаич, вы бы себе женщину нашли, а то пропадёте один». А ты отвечал: «Клавдия Петровна, я на своей работе женат». Она смеялась, но не уходила, пока ты ей чай не нальёшь.

— Стало быть, у нас с ней были... дружеские отношения?

— Не знаю, какие там отношения, — фыркнула левая голова. — Но она приходила, это точно. И ты её не выгонял. Хотя мог бы. Ты вообще-то не очень разговорчивый, когда пьёшь. А пьёшь ты часто. Ну, Иваныч то есть пил.

Я задумался. Картина прояснялась всё больше, Клавдия Петровна была знакома с Громовым ещё до истории с баньши. И у неё был какой-то конфликт с Михалной, который мог спровоцировать появление духа. Выходит, она знала больше, чем говорила.

— Ладно, — сказал я, вставая. — С этим разберёмся в понедельник. А сейчас у меня выходной, и я планирую заняться гимнастикой.

— Чем? — три головы уставились на меня с одинаковым недоверием.

— Гимнастикой. Ну, зарядкой. Ты же сам говорил что я отощал? То есть не отощал, а наоборот. В общем, надо худеть. И радикулит лечить. А то с такой спиной я долго не протяну. В прошлый раз я чуть не помер, когда из подвала вылезал.

Кузя фыркнул, но ничего не сказал, видимо не поверил, что я и правда намерен заняться спортом и новым собой. Я снял куртку, повесил её на спинку стула и начал разминаться. Наклоны вперёд, наклоны в стороны, повороты корпуса. Тело слушалось плохо, а после третьего наклона я почувствовал, как в пояснице что-то неприятно потянуло. Но я не останавливался. Если уж я собираюсь жить в этом теле, надо приводить его в порядок. Мужик то я ещё не старый.

Я вспомнил, как в детстве смотрел по телевизору утреннюю гимнастику. Тогда это казалось скучным и ненужным. А теперь вот пригодилось. Я делал приседания, колени ныли, но было терпимо, махи руками, упражнения на пресс. Через десять минут я уже вспотел и тяжело дышал, но чувствовал странное удовлетворение.

— Ты на меня стал похож, — заметил Кузя, наблюдая за мной с дивана.

— В смысле?

— Пыхтишь, как я. Только у тебя дыма нет.

— Спасибо за поддержку, — я сделал последний наклон и выпрямился. — Ладно, на первый раз хватит. Завтра ещё позанимаюсь. А сейчас давай-ка приберёмся. А то Иваныч то наш смотрю за порядком сильно не следил.

Я нашёл в шкафу веник и совок, подмёл пол в комнате и на кухне. Протёр пыль с подоконников, вымыл посуду, оставшуюся после вчерашнего ужина. Кузя всё это время сидел на диване и смотрел на меня с любопытством. Ему, наверное, было странно видеть, как его хозяин, который ещё неделю назад пил водку и плевал на всё, вдруг начинает делать зарядку и убираться в квартире.

Потом я вспомнил, что в ящике с инструментами должен быть молоток. И точно, нашёлся. Я подошёл к шатающемуся табурету, который так и норовил развалиться подо мной, и несколькими ударами подбил расшатанные ножки.

— Хозяин, — сказала правая голова одобрительно.

— Труженник, — поправила средняя.

— Ударник, — поддакнула левая.

— Друзья, — поправил я. — Я вам не хозяин. Мы с тобой друзья. Поэтому давай без «хозяина».

— Друзья, — повторила левая голова, словно пробуя слово на вкус. — Хорошо, как скажешь. Друзья так друзья.

Я закончил уборку и присел на диван. Кузя тут же перебрался ко мне и устроился на коленях, как кошка. Я гладил его по трём головам, а он довольно сопел.

— Кузя, — сказал я задумчиво, — а ты не знаешь, что там в подвале? Ты ж вроде говорил там кого-то за ногу цапнули. Там что, ещё одна букарица?

— Не знаю, — ответила правая голова. — Иваныч в подвал не ходил в последнее время. Говорил, что там трубы менять надо, но у него всё руки не доходили. А Санька этот вечно куда-то лазает. Может, обычная крыса была.

— Может, — согласился я. — А может, и нет. Ладно, с этим тоже в понедельник разберёмся. А пока пойдём ужинать.

На ужин я сварил сосиски, их я тоже купил в гастрономе, отстояв ещё одну очередь и гречку, найденную в шкафу. Кузя получил добавку мяса и был совершенно счастлив. Я ел, смотрел в окно на закатное небо, и чувствовал, как что-то внутри меня успокаивается.