Змей продолжал приближаться. Головы его раскачивались в такт шагам, и выглядело это настолько сюрреалистично, что я на секунду забыл, где вообще нахожусь. Левая голова шипела, средняя плевалась струйками белёсого дыма, правая склонилась набок и моргала, как собака, которая увидела что-то любопытное. А потом я услышал голос. И даже протёр глаза, а потом поковырял в ухе, а не послышалось ли мне это.

— Наконец-то! — голос был скрипучий, шипящий, если вы слышали старый граммофон то вот примерно такой же. — Где шлялся?

Я замер. Открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл.

— Ты… ты говоришь что ли?

— Ты чего, совсем что ли, допился? — поинтересовалась левая голова. Средняя выпустила очередную струйку дыма, правая закивала, как китайский болванчик. — Я как бы всю свою жизнь говорю. Нет, точно допился! А я тебе говорил, — я потряс головой, это что такое, меня сейчас что, горыныч жизни учит?

— Ну, вообще-то… — начал я, но змей не дал мне договорить.

— Жрать хочу! — заявила средняя голова, выпуская дым. — Ты ушёл, а миску не наполнил. Я тут пять дней сижу голодный. Пять дней, Иваныч! Совесть у тебя есть? Я уж думал, ты там сгинул где-то. Думал, может, случилось чего. А ты вваливаешься как ни в чём не бывало и шарахаться от меня начинаешь! Хоть бы предупредил, что задержишься. Я тут с ума сошёл, между прочим! Чуть со страху не полинял, а мне ты знаешь как линять тяжело одному. А ты даже не…

— Стоп, стоп, стоп! — я выставил перед собой ладонь. Три головы одновременно замолчали и уставились на меня с одинаковым выражением оскорблённого достоинства. — Давай по порядку. Ты кто? Откуда ты здесь? И почему ты разговариваешь?

Змей замер. Левая голова медленно повернулась к средней, средняя — к правой. Правая склонилась набок и уставилась на меня с подозрением.

— Иваныч, — сказала левая голова медленно, — ты чего, правда всё забыл? Я ж Кузя. Ты меня сам так назвал. Пять лет назад, когда из банки спас. Помнишь? Мальчишки меня на пустыре поймали и в трёхлитровую банку засунули. Ты шёл мимо, увидел, отобрал у них банку и меня выпустил. Я тогда ещё маленький был, говорить не умел толком. А ты меня домой принёс. Накормил, помыл, а потом оставил, сказал что вместе жить веселее. Ну главное на глаза никому не показываться, люди нас боятся, думают мы пожар учинить можем. А если узнают обо мне в лабораторию сдадут или газовика вызовут. Но наверное в лабораторию, для изучения, мы же редкие, синекнижные!

Я слушал и пытался переварить услышанное. Получалось что Громов спас эту тварь, принёс домой, и она живёт теперь тут как домашний питомец. Да уж, нет, ну я понимаю собачка там, кошка, но чтоб говорящий Горыныч! Хорошая парочка, советский сантехник и сказочный змей. Кажется я больше никогда ничему уже не удивлюсь. Ещё б щуку завёл, как Емеля, кажется последнее я сказал вслух, потому что змей тут же среагировал.

— Щук ты не любишь, говоришь они слишком болтливые, — так, выходит щуки тут тоже говорящие есть. Голова шла кругом.

— Значит ты умеешь говорить, — сказал я, просто чтобы что-то сказать. — И что, всё это время ты здесь живёшь? И как?

— Живу, — подтвердила правая голова и закивала. — Ты мне миску поставил вон там, под батареей. Я оттуда не выхожу, когда гости. А гостей у тебя не бывает почти. Только участковый иногда заходит, но он меня не боится, даже шею мне чешет. С соседями ты почти не общаешься, с работы никто не ходит. Так что нормально живу.

Я обвёл квартиру взглядом. Под батареей действительно стояла миска которую я сразу и не заметил. Рядом лежал небольшой коврик. Значит, змей не врал, он действительно здесь живёт. И Громов о нём заботился.

— А чем ты питаешься? — спросил я, просто чтобы потянуть время и собраться с мыслями.

— Мясом! — хором ответили все три головы. — Сырым мясом, ты в гастрономе покупаешь обрезь, и мне даёшь. Иногда печёнку. Я печёнку люблю. Ты что, и этого не помнишь?

— Не помню, — честно сказал я. — Вообще ничего не помню. Упал я на вызове, и забыл всё. Вообще всё. Как тебя зовут, кто я такой, где работаю, что делаю.

Три головы застыли, три пары глаз-бусинок уставились на меня с одинаковым выражением сочувствия. Потом левая голова медленно повернулась к средней.

— Он серьёзно? — спросила она.

— Похоже, серьёзно, — ответила средняя снова изображая кальян, нет, ну дымит и дымит!

— Совсем всё забыл? — уточнила правая и склонилась на другой бок.

— Совсем всё, — подтвердил я.

На несколько секунд в комнате повисла тишина. Кузя молчал, я смотрел на него сверху вниз и думал, что ситуация, мягко говоря, идиотская. Я, человек из двадцать первого века, стою в советской квартире и разговариваю с трёхголовым домашним змеем, который пять лет живёт у сантехника, который гоняет другую нечисть. И пытаюсь объяснить ему, что я это не совсем тот, кого он знал. Точнее, совсем не тот.

— Значит, ты ничего не помнишь, — снова проговорила средняя голова. — Ни меня, ни работу, ни...

— Ничего, — повторил я. — Даже как тебя зовут, и то только что узнал.

— Это плохо, — констатировала левая голова. — Очень плохо. А кто тебе сказал, что ты Громов тогда?

— Женщина, к которой я пришёл по вызову. Клавдия Петровна.

— Значит женщина, — Кузя фыркнул.

— И участковый, Фёдор Иванович.

— Фёдор Иванович хороший мужик, — вставила правая голова. — Он меня не сдал.

Я решил воспользоваться моментом.

— Слушай, Кузя. Раз ты здесь живёшь уже пять лет, может, расскажешь мне обо мне? Что я за человек? Чем занимаюсь? С кем общаюсь? Может, есть что-то важное, что я должен знать? Я сейчас как чистый лист, а мне с баньши разбираться надо и вообще работать. Поможешь?

Змей наклонил все три головы одновременно и, кажется, задумался.

— Помочь-то можно, — протянула левая голова. — Только давай так. Сначала ты мне объясни, что с тобой случилось. И давай с самого начала, а то чую я не договариваешь что-то.

Я вздохнул и сел на диван.

— Хорошо. Только обещай, что не будешь шипеть и плеваться дымом.

— Обещаю, — хором сказали все три головы. — Рассказывай!

И я рассказал. Всё, с самого начала. Как работал сисадмином в своём времени. Как пошёл в серверную чинить файловый сервер. Как грохнул гром, или что там грохнуло. И как очнулся на кафельном полу в квартире незнакомой женщины, которая кричала, что в её унитазе завелась баньши. Рассказал про больницу, про дядю Стёпу и историю с ичетиком, про вантуз и «намерение», про сегодняшнюю букарицу. И про то, что я понятия не имею, как управляться с работой и этим миром. Но раз уж я здесь, придётся как-то выживать.

Кузя слушал молча. Все три головы замерли и не шевелились, только средняя периодически выпускала струйки дыма — видимо, это было что-то вроде нервного тика. Когда я закончил, в комнате повисла тишина.

— Значит, ты не Иваныч, — наконец произнесла левая голова.

— Не Иваныч, — подтвердил я. — Меня Павлом зовут. Но для всех я теперь Николай Иванович Громов. И если кто узнает правду, меня, наверное, упекут в психушку. Или в лабораторию.

— Как меня, — хмыкнула средняя голова. — В банку и препарировать.

— Вот именно. А я знаешь препарироваться не хочу.

Змей помолчал ещё немного. Потом подполз ближе и устроился у моих ног, совсем как собака.

— Знаешь что, — сказала правая голова, — Иваныч то он, конечно, мужик был хороший. Но ты тоже вроде ничего. И вообще, если бы не ты, Иваныч бы уже всё. Он в последнее время совсем плохой был. Пил много, на вызовы еле ходил. Может, оно и к лучшему, что так вышло. Болел он сильно, а ты вон, вроде бодрый даже.

— А ты не сердишься? — спросил я. — Что я занял его место?

— А чего мне сердиться? — левая голова фыркнула. — Ты меня главное корми и не прогоняй, не хочу с газовиком встретитьмя. Я змей мирный, пожары не устраиваю, но кто ж разбираться будет.

— Мы тебе другом станем, — добавила средняя голова, выпуская дым. — Если хочешь. Ты нам только мяса купи.

Я даже улыбнулся, Горыныч предлагал мне дружбу. И, кажется, это было самое искреннее предложение изо всех, что я слышал за последние пять дней.

— Хочу, — сказал я. — Друг мне сейчас очень пригодится, а мяса куплю. Завтра только, устал я сегодня. Ты мне главное скажи куда идти если знаешь.

— Объясню, — пообещала левая голова, а остальные просто кивнули. — Я вообще много чего могу объяснить. Ты спрашивай, я рассказывать люблю. Пять лет с Иванычем прожил, всё знаю, что с ним было.

— Тогда давай так, — я наклонился вперёд, уперев локти в колени. — Ты мне рассказываешь всё, что знаешь о Громове, о его работе, знакомых, привычках. А я тебя кормлю, не сдаю никому и вообще веду себя как нормальный хозяин. Идёт?

— Идёт! — хором ответили три головы. — Только сначала жрать дай!

— Хорошо, — пришлось встать с дивана на котором я так удобно уселся. — Пошли на кухню. Там где-то были консервы.

Кузя деловито засеменил за мной, цокая коготками по полк. На кухне он тут же устроился на своём месте и высунул наружу все три головы. Вид у него был до того домашний и уютный, что я снова чуть не рассмеялся. Трёхголовый змей-горыныч, сидящий под кухонным столом и ждущий ужина, — это было что-то из разряда абсурда. Но, кажется, именно из такого абсурда теперь и состояла моя новая жизнь. Что может быть абсурднее сантехника который кормит Горыныча?

Почесав затылок распахнул старенький «ЗИЛ», и оглядел содержимое. Да, не густо конечно, банка кильки в томате, начатая пачка масла, засохший сыр в бумаге и пакет с какой-то зеленью. В морозилке обнаружился кусок мяса, завёрнутый в газету «Ленинградская правда». Я развернул — мясо было тёмным, с желтоватым жирком, но пахло нормально. Кажется, говядина. Но замёрзшее в кол.

— Это подойдёт? — спросил я, показывая кусок змею.

— Подойдёт, подойдёт! — закивали все три головы. — Только порежь на кусочки, я большие не глотаю. Иваныч всегда резал. И в миску положи.

Я нашёл нож, с трудом отрезал несколько кусков, по сути сделав строганину и кинул их в миску.

Кузя тут же уткнулся в неё всеми тремя головами и принялся есть, издавая довольное урчание.

А я прислонилсяк холодильнику, и смотрел на эту картину. Из всех возможных питомцев, которых я мог унаследовать вместе с телом, трёхголовый говорящий змей был, пожалуй, самым неожиданным. Но, с другой стороны, он был ещё и самым полезным. У меня теперь есть живой свидетель жизни Громова. И кажется, он не прочь поделиться информацией.

— Ну, спрашивай, — змей сытно рыгнул и довольно облизался.

Я сел за стол, поставил локти на клеёнку и приготовился слушать.

— Давай начнём с самого простого. Как я жил? Ну, Громов то есть. С кем общался? Есть ли у меня враги? Друзья? Женщины?

— Врагов у тебя нет, — деловито начала левая голова. — Ты сантехник, с тобой все вежливые. Кому охота, чтобы унитаз не чинили? Друзья… — она задумалась, — ну, Бондарев, он с твоего участка, ты к нему иногда заходил, он в соседнем подъезде живёт. Он на пенсии, но вы с ним водку пили и про работу говорили. Ещё Семёныч из аварийки, вы с ним иногда в гараже сидели.

— А участковый? Фёдор Иванович?

— Фёдор Иванович он по работе ходит, — вставила средняя голова. — Но мужик хороший, ты ему доверял.

— А женщины?

Головы переглянулись.

— Была одна, — сказала правая голова. — Но ты с ней давно не виделся. Она тебя бросила, когда ты пить начал. Сказала, не хочет с алкашом жить. Ты потом ещё сильнее запил. Но это года два назад было. Сейчас никого нет вроде бы. Ты говорил, что женщины боятся сантехников. Вот и бывшая жена ушла из-за работы твоей, ты тогда и пить начал.

— Понятно, — я задумался, выходит Громов всё таки был женат. — А ещё кто-нибудь приходит? Соседи? Родственники?

— Родственников у тебя нет, — сказала левая голова. — Мать умерла шесть лет назад, отец ещё раньше, ты ещё маленький был. Брат, но он на Дальнем Востоке служит, вы не общаетесь. Соседи да, есть. Слева Тихоновы живут, муж с женой. Они тихие, только иногда ругаются. Справа от нас бабка Марья, та вообще глухая, ей хоть из пушки стреляй. А есть, что шумят, — Кузя кивнул куда-то в сторону лестничной клетки, — это сверху. Там алкаши живут. Ты на них раза три милицию вызывал. Ты то тихий даже пьяный.

— Понятно, — кивнул делая пометки в памяти. — Значит, просто алкаши?

— Просто алкаши, — подтвердила средняя голова. — Но ты всё равно туда не лезь, они буйные, когда пьяные. Иваныч один раз пошёл за хлебом и в подъезде с ними столкнулся. Чуть не подрались.

— Ладно, учту. А теперь самое интересное. Работа. Я насколько знаю сантехник ЖЭКа номер три. Что я делаю? Кто мои коллеги? И главное — как работает магия? Ну, это наше «намерение»?

Кузя фыркнул.

— Про намерение я мало знаю. Ты мне такого не рассказывал, брал вантуз утром и шёл на работу. Вечером возвращался, иногда злой, иногда уставший, иногда пить начинал сразу, как приходил. Но я знаю, что ты в ЖЭКе главный по водяным духам. Это всё, что с водой связано. Утопленники, банники, кикиморы болотные, водяные, баньши, ну и всякая мелочь вроде ичетиков.

— А коллеги мои кто не знаешь?

— У тебя в бригаде двое, — правая голова задумалась, — Саня и Лёха. Саня он молодой, и на своём участке недавно, но иногда с тобой ходит, если нужен второй. Лёха постарше, за ним три участка, вы давно дружите. Вы вообще всем ЖЭКом дружите. У вас там, — Кузя понизил голос, — все знают, что работа опасная. Если друг друга не прикрывать, можно не вернуться.

— Ещё есть тётя Зина, — добавила левая голова. — Фельдшер в медпункте. Ты к ней часто заходил, она тебе уколы делала от давления. И пила с тобой чай.

— Полезное знакомство, — кивнул я. — А вызовы? Как я их получаю?

— По телефону, — сказала средняя голова. — У тебя в прихожей телефон стоит. Диспетчер звонит и говорит адрес. Ты записываешь и идёшь. Иногда просто приходят в ЖЭК и заявку официально оставляют. Тогда мастер даёт наряд. Но чаще звонят. Иногда конечно и на обычные вызовы ходишь, но ты редко, не тот у тебя уже уровень.

— А вантуз? Я его всегда с собой ношу?

— Всегда! — хором сказали три головы. — Ты с ним даже спишь иногда. Когда напьёшься, кладёшь рядом с диваном и гладишь, как кота. А я ревную, между прочим! — добавила левая голова обиженно. — Я твой питомец, а не эта деревяшка!

Я невольно улыбнулся, так забавно выглядел сейчас змей.

— Ладно, Кузя, не ревнуй. Вантуз он же инструмент, а ты друг. Друзья важнее инструментов. Больше я с ним спать не буду, а ты можешь спать рядом, если хочешь.

— Правда? — змей недоверчиво посмотрел на меня.

— Правда. И кстати, о друзьях. Ты говорил, что Бондарев заходил. А кто ещё знает про тебя?

— Только Фёдор Иванович и он, — сказала средняя голова. — Больше никто, ты меня прячешь от всех.

— Ну значит и дальше так будем делать, — я серьёзно кивнул.

— Хорошо! — кивнули в ответ все три головы.

Я откинулся на спинку стула, обвёл взглядом кухню и вдруг поймал себя на мысли, что чувствую себя почти как дома.

— Ладно, Кузя, — сказал я, вставая. — пошли отдыхать, завтра дел много, за мясом сходить, убраться дома, а в понедельник на работу, нужно будет с этой баньши начать разбираться.

— А что с ней? — спросила средняя голова.

— Не знаю пока, но буду думать.

— Правильно, — одобрила левая голова. — Баньши это тебе не букарица. Её вантузом не прогонишь.

— Знаю, — копаясь в шкафу я с трудом отыскал носки, взял полотенце и обернулся. — Мне уже объяснили. Надо найти причину и устранить. Но это в понедельник. А сейчас давай-ка я приведу себя в порядок. Пять дней в больнице — это не шутки.

Я прошёл в ванную, включил воду, трубы тут же отозвались знакомым гулом, разделся и встал под душ, стоял, уперев руки в кафельную стену, и думал.

“Итак, что мы имеем? Тело сантехника-охотника на нечисть сорока трёх лет, с лишним весом, радикулитом и тремором (последний, впрочем, прошёл). У которого в питомцах змей. А ещё я кажется учусь новой работе. И вроде бы начинаю привыкать”.

Закончив водные процедуры, выключил воду, вытерся старым вафельным полотенцем и вернулся в комнату. Кузя уже перебрался на диван и лежал там, свернувшись клубком.

— Спишь? — спросил я шёпотом стараясь не слишком тревожить зверюшку.

— Сплю, — ответила правая голова, не открывая глаз. — И не храпи!

— Постараюсь, — пообещал я.