Выписали меня через пять дней. Честно говоря, я ожидал, что валяться в больнице буду дольше. Врачиха, Анна Сергеевна, говорила про неделю, а то и больше. Но, видимо, советская медицина решала вопросы быстрее, чем я привык. Либо местный заведующий отделением решил, что моя беспочвенная, ну это он так сказал, амнезия, отсутствие серьёзных травм, не повод занимать койку. Койки, как я понял, были в дефиците, как и всё остальное в этой реальности. Нет, ну а что, я и правда жив, здоров, даже тремор прошёл после капельниц. Интоксикацию мне сняли и чувствовал я себя почти прекрасно. Не считая конечно возрастных болячек и лишнего веса, от которого была почти постоянная одышка. Решил, что начну худеть. Но вообще удивляло, как с такой работой Николаич умудрился так разжиреть.

Сегодня, как и каждое утро меня осмотрел пожилой доктор с усталым лицом и вечно сползающими на нос очками, которые он поправлял любопытным жестом, знаете, как кролик в Советском Винни-Пухе. Фамилия у него надо сказать самая что ни на есть подходящая Зайцев. Но вот с внешним его видом она ну никак не вязалась. Мужик на вид был суров и грозен, постоянно морщил лоб и хмурил реденькие брови. Выходило как по мне скорее комично. А вот когда он не гримасничал, то сразу являл собой лицо советской медицины. Строгое, угрюмое и без намёка на сочувствие.

Он методично светил мне в глаза фонариком, стучал молоточком по коленям, заставлял водить пальцем за своим пальцем и вытягивать руки перед собой. Каждый раз он хмурился, когда я напоминал, что ничего не помню, а не болею.

— Удивительное дело, — сказал он на третий день, пряча молоточек в карман халата. — Сотрясения нет. Ушиба мозга нет. Гематомы и той нет. Давление, правда, высоковато, и тремор наблюдается, но это скорее от вашего образа жизни, товарищ Громов. От переутомления, я бы сказал. Нервное перенапряжение. Вы, сантехники, словно шахтёры работаете, честное слово. Ни сна, ни отдыха. А вы ещё и злоупотребляете. Товарищ генсек не зря запретил продажу крепких напитков, но вы, я имею ввиду не только вас, — тут же успокоил меня доктор. — Перешли на пиво! — надо же, а я помню, что в моей истории в восемьдесят пятом вобще сухой закон был. Но люди всё равно находили как напиться. — Если продолжите так жить, — вырвал меня голос врача из размышлений. — То боюсь долго не протянете, — он покачал головой и пошёл прочь.

А я вспомнил как на четвёртый день меня водили на некие процедуры. Медсестра, крупная дородная баба, женщиной назвать тётю Зину не поворачивался язык, сделала укол. Лёгкий витаминный комплекс, по её словам, «для укрепления нервной системы». Ещё давали таблетки обычный глицин, кажется, и что-то снотворное на ночь. Снотворное я честно выплёвывал в ладонь, когда медсестра отворачивалась, и прятал под подушку. Не от недоверия нет просто хотелось сохранять ясность мысли. Мало ли что. После того как я не умер, а попал в это тело я то и дело ждал какой-нибудь подлянки ещё.

И вот сегодня доктор Зайцев снова осмотрел меня, на этот раз более бегло, и развёл руками.

— Физически вы здоровы, насколько это возможно при вашем образе жизни, — повторил он, присаживаясь на край соседней кровати, которая как раз вчера освободилась. — Давление понизилось, тремор уменьшился. Амнезия, конечно, осталась, но тут медицина бессильна. Вспомните всё сами, когда мозг отдохнёт. Я бы рекомендовал вам избегать стрессовых ситуаций, хорошо питаться и… — он замялся, — и воздерживаться от алкоголя. Хотя бы временно. Если будете придерживаться…

— Я и не пью, — не очень вежливо перебил доктора.

Зайцев посмотрел на меня поверх очков с выражением глубочайшего скепсиса. Но я его понимал тело Громова, ну в смысле моё теперь уже тело, говорило лучше всяких слов. Огромные мешки под глазами, цвет лица больше похожего на суглино, запах пота и изо рта, всё это прямо вопило о нездоровом образе жизни, который вёл предыдущий хозяин этого тела. Я мысленно пообещал себе, что исправлю это. Если уж мне суждено жить в этом мире и в этом теле, пусть оно хотя бы не развалится раньше времени.

— Ну-ну, — сказал доктор и похлопал меня по плечу. — Собирайтесь, товарищ Громов. Выписываться будем. Больничный я вам завтрашним числом закрою, отдохните ещё день дома, придите в себя. И умоляю, не пейте голубчик!

И вот через час я уже стоял на крыльце больницы, поправляя рукава рабочей куртки, другой одежды у меня с собой не было, поэтому надел что было не в пижаме же идти. Да и пижамы кстати тоже не было, вещь казëнная, так что пришлось вернуть. Не то чтобы я был против, совсем нет, просто как-то уже сроднился с ней что ли. Стоял значит и постукивал по голенищу сапога вантузом, думая что делать дальше. За пять дней я так и не смог заставить себя выпустить его из поля зрения. Медсёстры косились, но молчали. Видимо, сантехник с вантузом в обнимку был не самым странным зрелищем в этой больнице. Впрочем в мире где люди вызывают газовиков и сантехников, чтобы прогнать нечисть наверное странным может быть, ну ровно ничто.

На дворе стоял август. Солнце уже не палило так, как в июле, но воздух был тёплым и влажным. От Невы тянуло прохладой и запахом воды, асфальт под ногами был мокрым после недавнего дождя, и в лужах отражалось серое ленинградское небо. Я глубоко вздохнул и тут же закашлялся — к запаху реки примешивался выхлопной газ от проезжающего мимо автобуса. Впрочем, даже этот запах казался мне почти приятным после больничной хлорки.

«Ну что, Паша, — сказал я себе мысленно, — добро пожаловать в новую жизнь. Теперь ты никакой не Паша, ты Николай Громов, мужик из СССР, сантехник с вантузом. Местный Константин мать твою. Отличный стартовый набор для попаданца, ничего не скажешь».

Я усмехнулся про себя и полез в карман куртки. В больнице я успел изучить содержимое карманов досконально. Паспорт на имя Громова Николая Ивановича — это раз. Ключи — это два. Папиросы в мятой пачке «Беломора» — это три. Мелочь — четыре. Зажигалка, которая не работала — пять. Зажим для галстука — шесть. И сложенная вчетверо бумажка с адресами — семь.

Вот ради этой бумажки я сейчас и полез в карман. Ещё в палате, лёжа под казённым одеялом, я рассмотрел её внимательно. Адреса были написаны аккуратным округлым женским почерком, простым карандашом, уже слегка стёршимся на сгибах. «Ул. Правды, 15, кв. 8 — нужна очистка». «Пер. Речной, 3, кв. 21 — засор». И ещё два адреса, которые я так и не смог разобрать полностью — бумага была затёрта, и карандаш расплылся. Но один из них почему-то показался мне смутно знакомым, может был адресом самого Громова? Я вглядывался в эти каракули каждый день, пытаясь понять, что там написано. И на пятый день, когда солнце ударило в окно палаты под нужным углом, я наконец разобрал: «Грибоедовский канал., д. 7, кв. 84». Почерк был тот же, женский. Может, жена? Или диспетчерша из ЖЭКа записала ему его собственный адрес на всякий случай? А может, и вовсе не его адрес. Но других зацепок у меня не было. И тут я со всей дури хлопнул себя по лбу. Так что в голове аж зазвенело, ну не идиот ли я? А паспорт то зачем?! Там же прописка есть!

Я вытащил документ, вышло почти как у Маяковского, посмотрел на адрес и убрал обратно. Средний проспект, ну вот, а то припëрся бы неизвестно к кому. Это где-то здесь, на Васильевском. Если верить карте Ленинграда, которую я смутно помнил, это одна из главных магистралей острова. Дом семьдесят пять должен быть где-то ближе к Гавани. Идти пешком, наверное, минут двадцать-тридцать. Для меня-прежнего, привыкшего к двадцать первому веку, это было бы долго. Но для тела сорокатрёхлетнего сантехника, который, судя по всему, всю жизнь передвигался на своих двоих, это было пустяком. Хотя, с его то весом. Но да ладно, хватит болтать, пора топать домой.

Я закинул вантуз на плечо и зашагал вниз по Большому проспекту.

Путь мой лежал через весь Васильевский остров. Я шёл и глазел по сторонам, как турист. Впрочем, я и был туристом — только не в пространстве, а во времени. Восемьдесят пятый год. До моего рождения ещё куча лет. До перестройки кажется год. До развала Союза осталось шесть.

А пока вокруг меня были серые фасады домов, облупившаяся штукатурка, трамваи на узких улицах, очереди у газетных киосков и люди в одинаковых плащах. Мода тут разнообразием смотрю не сильно то балует. Хотя есть уже и заграничные шмотки, хоть и мало. А ещё я заметил, что даже очень молодые люди, их я определял по одежде, выглядят как мои ровесники, хотя сами скорее всего студенты. Впрочем то что в СССР большинство почему-то выглядело старше своих лет я замечал ещё тогда когда смотрел бабушкины фото. Может быть виновата одежда, может причёски. Но факт остаётся фактом.

На углу Большого и Девятой линии я заметил гастроном. В витрине, за пыльным стеклом, красовалась пирамида из консервных банок, кажется килька или морская капуста. Над входом висела вывеска: «Гастроном № 17». Рядом с входом стояла женщина с авоськой и о чём-то спорила с другой женщиной, держащей в руках курицу. Курица была тощая, синюшная. Я невольно улыбнулся — этот мир был далёк от изобилия, к которому я привык там, в своём времени. Но люди, казалось, принимали это как данность. И все вполне счастливы. Улыбаются, кивают друг другу и спешат дальше по своим делам.

Чуть дальше дети играли в песочнице, сшибали палкой траву, громко заливисто хохотали. Я даже вспомнил своё детство, мы тоже бегали по деревне с палками, швырялись репейником и пили из единственной оставшейся в деревне колонки. Кстати, про попить, едва я об этом вспомнил, как тут же захотелось промочить горло.

Память услужливо подкинула картинку пожелтевшую, но удивительно четкую: июльский зной, пыльный перекресток у сельпо, и она— желтая цистерна на колесах с облупившейся надписью «КВАС». Очередь, конечно, змеилась изрядная, человек десять, не меньше. Мужики в выгоревших на плечах рубахах, бабка в ситцевом платке, бидон к груди прижимает, мальчишки с трехлитровыми банками, перевязанными марлей. Аромат стоял одуряющий: разогретой бочки, ржаного хлеба и той неповторимой хлебной кислинки, от которой сводило скулы. Тетя Зина, продавщица в накрахмаленном белом халате поверх синего платья в горошек, царственно возвышалась над краником. Ее пухлые руки ловко орудовали половником, переливая темную, пенную жидкость в граненые кружки с отбитыми краями.

— Налетай, пока не выдохся! — командовала она, смахивая пот со лба тыльной стороной ладони. — Семеныч, ты почем бидон-то вчерашний приволок? Я тебе в него квас лить не буду, пока содой не ошпаришь, антисанитария это.

— Да погоди ты, Зинаида Пална, внутрях чисто, как в аптеке! — гудел в ответ краснолицый Семеныч, но бидон послушно убирал.

Кружка стоила шесть копеек, а если с сиропом — то все десять. Сладкое лилось из стеклянного конуса тягучей струей, оседая на дне липкой кляксой. Мы, пацаны, брали всегда без сиропа, чтобы больше самого кваса было, чтобы терпко, чтобы до самого донышка, где уже не пена, а ледяная, ядреная влага, от которой ломило зубы. Первый глоток обжигал горло пузырьками газа, и ты стоял, зажмурившись от счастья, чувствуя, как живительная прохлада растекается по всему телу, а пустая кружка, которую ты ставил на мокрый от проливов поднос, еще долго пахла летом.

От этого воспоминания жажда стала почти невыносимой. А ещё стало обидно, как значит про квас так это тело помнит, а как напомнить мне как шуровать вантузом, так сразу нет. От досады я даже незаметно плюнул в сторону. В открытую не рискнул, я же не знаю как тут с этим, вдруг строго, в каталажку мне не хотелось. Попить бы снова подумалось мне.

К счастью, долго искать где попить мне не пришлось. Чуть поодаль, там, где дорога сворачивая влево утыкалась в бетонный забор автобазы, угадывался знакомый силуэт. Красный железный ящик на ножках, выкрашенный суриком, с яркой эмблемой «Газированная вода» и неизменной очередью из мальчишек и работяг. А потом из этого автомата другие мальчишки сделают весьма симпатичную хуманизацию. Нет, ну, а что, неплохо же вышло. Впрочем, что мы мужчины только не представляем в образе прекрасных барышень. Душа у нас такая, красоты требует и делает видеть её во всём. Даже жестянку наделяя широкой душой, и не только душой.

Когда подошел ближе то в нос сразу ударил запах нагретого металла и мокрого асфальта вокруг автомата. Автомат тихо урчал, словно большой холодильник, а на его боку красовалась инструкция в рамке и грозная надпись: «Опустите монету. Соблюдайте чистоту!».

Выбор был не велик, всего две кнопки. Просто «Газированная» — три копейки, «С сиропом» — пять,

Подставив под прохладную струю край граненого стакана, прикованного к автомату цепочкой, я сунул монету, благо в кармане была мелочь и нажал кнопку. Автомат крякнул, зашипел, и в перевернутый стакан с шумом ударила тонкая шипящая струя. Сначала пошла пена, норовящая убежать через край, а потом — тяжелая, сладкая вода, от которой стакан сразу запотел и стал ледяным.

Я не успел даже опомниться, как сделал первый жадный глоток. Сироп был фирменный, «Крем-сода», приторно-ванильный. Пузырьки шибанули в нос, выбив слезу. Вкус был настолько пронзительно-химическим, сладким и прохладным, что на мгновение я перестал слышать гомон ребятни в песочнице, гул мух над цистерной и даже свои собственные мысли. Только холод, спускающийся внутрь, и сладкая истома.

— Ополосни! — машинально буркнул я сам себе, вспомнив золотое правило о котором мне рассказывали старшие приятели, и поставив стакан несколько раз нажал на него чтобы сполоснуть, так себе конечно гигиена, но вон, живут же люди и никто вроде не помер от общего стакана.

нажал кнопку слива. Жажда отступила, оставив после себя послевкусие карамели, мокрые пальцы и абсолютное, ни с чем не сравнимое счастье.

Напившись свернул на очередную линию, потом на Средний проспект. Дома здесь были пониже, в основном четырёх- и пятиэтажные, ещё сталинской застройки. У некоторых фасады были украшены лепниной — колосья, звёзды, серпы и молоты. Где-то играло радио из открытого окна — передавали сводку новостей. Голос диктора был серьёзным и торжественным, как на параде. Я прислушался: что-то про перевыполнение плана на Кировском заводе.

Я уже подходил к дому семьдесят пять, как вдруг из подворотни соседнего дома выскочила женщина. Она бежала прямо ко мне, спотыкаясь на битом асфальте и хватая ртом воздух. Я остановился, машинально перехватив вантуз поудобнее. Женщина подбежала и вцепилась в рукав моей куртки.

— Вы из ЖЭКа! — выпалила она, глядя на нашивку. — Вы же из ЖЭКа, да?! Помогите! Умоляю вас, помогите!

Я мягко высвободил рукав из её пальцев и сказал как можно спокойнее:

— Тише, гражданочка. Что случилось?

— Мальчишки! — она махнула рукой в сторону дома, откуда выбежала. — Мои мальчишки! В подвале заперты! Полезли за вареньем, дуралеи, а там… — она прижала ладонь ко рту, словно боялась произнести это вслух. — Букарица завелась!

Я нахмурился. Опять неизвестная тварь.

— Букарица? — переспросил я. — Что за букарица?

— Да откуда ж мне знать! — она едва не плакала. — Соседка наша, тётя Нюра, ещё давеча говорила — не лазайте в подвал, слышала она, как там что-то скребётся по ночам, ну она и сказала, что там букарица. Мы и заявку написали, но ваши только завтра придут. А Витька мой — вы же знаете этих пацанов, им всё неймётся. Полезли с Сашкой, дружком своим, пока я на рынок ходила. Я вернулась, глядь, а их нет. Я кричать,звать,слышу голоса из подвала. Я туда, а там… Там стрекочет кто-то, и дети плачут в глубине. Я побоялась дальше одна идти. А тут смотрю — вы идёте, в робе. Вы же поможете, да?

— Помогу наверное, — детей было жалко, стоит наверное хотя бы попробовать,ну и надо не забыть сказать, что я на больничном. — Где подвал?

— Да здесь, здесь! — она схватила меня за руку и потянула за собой в подворотню. — Там, ну в подвале то, дверь железная. Обычно она закрыта, а сегодня кто-то оставил настежь. Ну они и туда… — вслипывала гражданочка шмыгая носом.

Мы прошли через тёмную арку и оказались в типичном питерском дворе-колодце. Серые стены, уходящие вверх на пять этажей, асфальт с трещинами, покосившаяся скамейка, на которой сидел старик с тростью. Завидев нас, он поднял голову, но ничего не сказал. В углу двора, у мусорных баков, темнел провал открытой двери.

— Вас как зовут? — спросил я, подходя к двери.

— Валентина я. Валентина Смирнова. Мы в сорок второй живём, в соседнем подъезде. Вы уж вытащите их, товарищ…

— Громов, — сказал я. — Николай Иванович. Только, Валентина, должен вас предупредить: я память потерял. Производственная травма у меня, теперь ничего не помню. Ни как с духами бороться, ни как вантузом работать. Так что если что — не обессудьте.

Валентина на секунду замерла, уставившись на меня во все глаза. Потом в отчаянии махнула рукой:

— Да какая разница! Вы же всё равно из ЖЭКа! Может, руки сами вспомнят, что делать! Идите, прошу вас! Они же там уже битый час сидят!

Я кивнул, перехватил вантуз и шагнул в темноту.