Больница, в которую меня привезли, была тут же на Васильевском острове — кажется, на Большом проспекте, судя по тому, что я видел из окна. Питер я знал не очень хорошо на самом деле. Здание было старое, ещё дореволюционной постройки, с высокими окнами, лепниной на фасаде и массивными дубовыми дверями. Пахло внутри немного неприятно: хлоркой, лекарствами, всякой дрянью для дезинфекции. Я поморщился: ничего не мог с этим поделать, запах больниц я не любил с детства.

Меня провели через приёмный покой — небольшую комнату с обшарпанными стенами, выкрашенными в бледно-зелёный цвет, — и оформили. Во внутреннем кармане, как оказалось, нашёлся паспорт — бордовая книжечка с гербом СССР. Медсестра, немолодая женщина с усталым лицом и пучком седых волос на затылке, долго переписывала мои данные в какой-то бланк, потом велела подождать. Я послушно устроился на деревянной скамье, сжимая в руках вантуз, и ловил на себе удивлённые взгляды проходящих мимо людей. Вантуз в больнице — это было, наверное, необычно. Но я никак не хотел его бросать. Во-первых, он был моим единственным орудием труда. Во-вторых, Фёдор Иванович сказал, что это «инструмент проверенный», и я почему-то ему верил. А значит, эта штука мне ещё точно пригодится.

Через полчаса меня наконец позвали, попросили разуться. Опять пришлось испытывать жгучий стыд. Медсестра повела меня в палату. Сказали, что идти нам на третий этаж, в отделение неврологии. Подниматься пришлось, конечно же, пешком. И на каждом пролёте я останавливался, чтобы отдышаться и размять колени.

Палата была на четверых: четыре железные кровати с панцирными сетками, четыре тумбочки, общий стол у окна, на стене висит радиоприёмник «Маяк» — такой же был у моей бабушки, чёрный, с круглым динамиком. Две кровати пустовали, на третьей кто-то лежал, укрывшись одеялом, а на четвёртой сидел старик в больничной пижаме и читал газету. Кажется, «Комсомольскую правду» — самую популярную газету в Союзе.

— Вот ваше место, располагайтесь, — сказала медсестра, указывая на свободную кровать у окна. — Вещи можете положить в тумбочку. Через час будет обход, тогда и познакомитесь с доктором. Пижаму вам сейчас принесут.

Я сел на кровать; сетка подо мной жалобно скрипнула и тут же прогнулась. Нет, нужно срочно худеть. Сапоги засунул в дальний угол под кроватью, скинул куртку, повесил её на спинку кровати, а вантуз положил на пол, рядом с тумбочкой. Старик, сидевший на соседней кровати, опустил газету и посмотрел на меня поверх очков.

— Слышь-ка, сосед, — сказал он хрипловатым голосом. — Ты чего это с вантузом в больницу-то пришёл? Прямо с работы, что ли, попал?

— Прямо с работы, — кивнув, подтвердил я.

— Сантехник? — дедок оказался словоохотливым.

— Сантехник, — а вот мне говорить совсем не хотелось; хотелось помолчать и обдумать сложившуюся ситуацию, но мне снова не давали этого сделать.

— Ну, бывает, — старик усмехнулся. — Я сам в сантехниках ходил. Всю жизнь на трубах, считай, провёл. Сейчас вот на пенсию вышел, а всё равно дома то одно прорвёт, то другое, — он вздохнул и, отложив газету, продолжил с какой-то ностальгией: — Скучаю по работе-то. Но зато тихо, никаких тебе барабашек.

Я посмотрел на него внимательнее. Дед был весьма и весьма пожилым, на вид лет семьдесят, если не больше. Сухой, но жилистый, с морщинами на лице и большими загрубевшими руками. На левой руке не хватало мизинца — мне почему-то показалось, что это производственная травма.

— Палец-то на работе потеряли? — спросил я, кивнув на его руку.

Дед опустил взгляд на обрубок, потом снова посмотрел на меня.

— На работе, — сказал он. — Это мне ичетик оттяпал.

— Ичетик? — переспросил я. Слово было незнакомое. Это ж сколько разных тварей мне предстоит встретить?

— Дух водяной, из мелких, — дед скривился. — Не встречал ещё, значит? Ну, слушай. Ичетики — они вроде водяных бесят. Маленькие, мохнатые, ростом с кошку, с перепончатыми лапами, зелёный весь. В омутах живут, на старых мельницах, в подвалах заброшенных. Водяному служат, помощники вроде его. Им, знаешь ли, всё поручают, что погрязнее: берега подмыть, мостки расшатать, посевы залить там. А то и человека под воду утянуть — ребёнка или пьяного. Но они и сами пакостить любят, — он рассказывал с лёгким прищуром, словно тайну мне раскрывает. — Бывает, прикинутся дохлой кошкой или рыбиной, плавают кверху брюхом, а потом как выскочат из воды — только мокрое место останется. Но сейчас всё больше в канализацию перебираются, поближе значит к людям. В городах-то на реке не часто кого можно встретить.

— И как же вышло? — спросил я тихо, кивнув на его руку. — С пальцем-то?

Дед помолчал, потом махнул рукой — мол, ладно, расскажу.

— Лет тридцать назад было. Вызвали меня в один дом на Обводном. Жильцы жаловались: вода из кранов коричневая идёт и воняет тиной, а по ночам из подвала вой доносится. Я спустился туда с фонарём, смотрю, а там этих ичетиков целый выводок. Штук пять, не меньше. Сидят в лужах, трубу, паразиты, прохудили, и на меня глазищами зыркают, — старик широко раскрыл глаза, так что они стали казаться больше, чем линзы его очков. — Один, самый мелкий, плывёт по воде, прикинувшись дохлой крысой, кверху брюхом, лапки скрючены. Я поначалу повёлся — и правда, думаю, крыса, выкинуть решил, чтоб не воняло. А он как вывернется из воды да как прыгнет мне на руку!

Дед поднял левую руку и посмотрел на обрубок.

— Я даже не сразу понял, что случилось. Только чую: больно стало. Смотрю, а мизинца нет. И кровь хлещет. А ичетик этот сидит на трубе и как будто смеётся — звук такой, словно хлыстом по воде хлопают. И в лапе мой палец зажат. Я его потом вантузом приложил — сразу в лепёшку. Но палец было уже не вернуть.

Он замолчал, погладил обрубок большим пальцем.

— Меня потом в больницу отвезли, зашили. Месяц в гипсе ходил. А когда вернулся в тот подвал, ичетиков уже не было — ушли, видать, чуют они, когда опасно. Но с тех пор я в подвалы без напарника не спускаюсь. И тебе того же посоветую. А главное, запомни: если увидишь в воде дохлую кошку или рыбу кверху брюхом, обходи стороной. Это ичетик морок наводит.

Я смотрел на его изуродованную руку и пытался представить, каково это — стоять в тёмном подвале по колено в воде, когда на тебя прыгает существо размером с кошку и отгрызает палец. Меня аж передёрнуло всего.

— А вы говорите — скучаю по работе, — сказал я.

— Скучаю, — подтвердил дед. — Потому что, несмотря на всё это, — он снова показал обрубок, — оно того стоило. Знаешь, какое чувство, когда ты духа упокоил и люди спокойно спать легли?

Я помотал головой. Не понимал, не знал. Да и в прошлой жизни спасать никого не спасал — только компьютеры да системы.

— Вот то-то и оно, — вздохнув, продолжил мой сосед. — Ты, может, и не знаешь этого чувства сейчас. Но узнаешь ещё. И тогда поймёшь, ради чего мы всё это делаем.

Он замолчал, достал из-под подушки мятую пачку «Беломора», покрутил в пальцах, но, видимо, вспомнил, что в палате курить нельзя, и убрал обратно.

— Тебя звать-то как, кстати? Меня можно Степаном Семёновичем. Можно и дядей Стёпой, как в стишке. Только я не милиционер.

— Да я вот память потерял, — решил признаться, подумав, что скрывать смысла нет — всё равно врач скажет диагноз. — Пошёл на вызов, баньши там, и упал. От чего — даже не помню. А как очнулся, так в голове пусто. Даже как зовут, не помню. Сказали, Громов Николай Иванович.

— Да, брат, во дела-а, — протянул дед. — Это как же тебя угораздило? На вызове, прям что ли?

— На вызове, — кивнул я, опуская взгляд на свои руки.

Я ожидал, что старик рассмеётся или начнёт расспрашивать, не брежу ли я. Но он только кивнул и отложил газету в сторону.

— Баньши, брат, это серьёзно, — Степан Семёнович почесал затылок. — Их не каждый может. А ты значит старший надо людьми мастерами?

— Выходит, так, — я понял, что дед в теме. — А вы-то откуда знаете?

— А я, парень, сорок лет в ЖЭКе отработал. Считай, всю жизнь. Ещё при Сталине начинал, — он хитро прищурился. — Так что знаю побольше твоего.

Я повернулся к нему и сел на кровати, свесив ноги.

— Степан Семёнович, — сказал я, понижая голос, чтобы не разбудить третьего соседа, который спал, укрывшись одеялом. — А расскажите мне про эту работу? А то я правда ничего не помню. Фёдор Иванович, участковый, в двух словах обрисовал, но я так толком и не понял. Что за ЖЭК это такой, где надо нечисть гонять? Что мы делаем? И как этот вантуз работает?

Дядя Стёпа хмыкнул, снял очки и протёр линзы краем пижамы. Посмотрел на свет через них, прищурив один глаз. Потом дыхнул на них и снова протёр.

— Вантуз, говоришь, интересует? — он кивнул на моё орудие. — Ну, давай по порядку. Только ты слушай внимательно, потому что я два раза повторять не люблю. И учти: у меня сейчас голова ясная, а через час укол сделают, тогда я могу заговариваться начать. Лечат меня тут от радикулита и заодно от бессонницы.

Я кивнул и приготовился слушать. За окном больничной палаты темнело ленинградское небо, а старый сантехник рассказывал мне про вещи, в которые я ещё не верил, но уже начинал думать, что они и правда есть.

— Начнём с главного, — сказал Степан Семёнович. — Ты, значит, нечисть всякую гоняешь. Утопленников, банников, кикимор болотных, ну и баньши, как сейчас. Это, парень, работа древняя. Ещё до революции сантехники в Ленинграде, тогда Петербурге, с духами воевали. Только тогда это частниками делалось, а при советской власти всё в государственное дело перевели, — он сидел, одной ладонью уперевшись в колено, в другой держал за дужку очки, еле раскачивая их. — Но суть осталась та же: вода, брат, она живая. В ней и жизнь, и смерть. И твари всякие любят в воде селиться.

Я слушал, и мурашки бежали по спине. Это было странное чувство: я, человек двадцать первого века, системный администратор, специалист по серверам и сетевым протоколам, сижу в советской больнице и слушаю старого сантехника, который рассказывает мне о магии воды. В той жизни я бы у виска покрутил или вообще в дурку позвонил. А в этой… После всего, что произошло, я был готов поверить не только в это сказанное, но и во многое другое.

— А вантуз? — спросил я. — Это же просто кусок резины на палке. Как им воевать-то с нечистью?

— Э-э, нет, — дядя Стёпа поднял узловатый палец. — Вантуз, брат, это не просто кусок резины. Это первое орудие сантехника. И первое орудие против нечисти водяной. Ты смотри, как он работает. Вантуз создаёт давление. В обычном деле — чтобы пробить засор. Но если добавить чуть-чуть намерения, того самого, о котором мы, сантехники, знаем, то он может не только засор пробить, но и сущность вытолкнуть. Потому что духи — они тоже вроде засора. Застряли там, где им не место. Им бы в мир иной уйти, а они держатся. А ты их — раз! — и вытолкнул.

— И как добавить это… намерение? — спросил я осторожно.

Дед усмехнулся.

— А вот тут самое интересное. Это у каждого сантехника по-своему. Кто-то стихи читает, кто-то песню поёт, кто-то просто думает о всяком. У меня, например, всегда лучше получалось, когда я про бабку свою вспоминал. Она у меня знахаркой была, ещё в деревне. Я представлю, как она на воду дует, и сразу сила в руках появляется. А у тебя по-другому может быть. Ты должен вспомнить, что это было, за что зацепиться.

— Но я не помню, за что цеплялся раньше, — посетовал я.

— Значит, придётся вспомнить. Или найти заново. Не боись, — дед хлопнул себя по колену. — Ты, я вижу, мужик толковый. Просто растерялся. А как найдёшь своё намерение — то сразу всё получится. Но с баньши сложнее.

— Почему?

— Потому что баньши — она ж не простой дух. Она не сама завелась. Она только после мертвяка обиженного приходит. Понимаешь, к чему я?

— Понимаю, — сказал я, вспоминая Михалну. — Кто-то умер, и она пришла.

— Именно. И чтобы её прогнать, недостаточно её просто вытолкнуть. Надо сделать то, из-за чего она здесь. Понимаешь? Духи, они всегда к чему-то привязаны. Найди причину, устрани её, как засор, и тогда вантуз твой и сработает. А не найдёшь — хоть обстучись, ничего не выйдет. Даже если намерение будет правильное.

— Значит, надо узнать, что случилось с Михалной и почему после её смерти завелась баньши, — сделал я вывод. — И сделать это.

— Соображаешь, — одобрительно кивнул дед. — Только смотри, осторожнее будь. Баньши она крепкая, может не палец, а голову оттяпать тебе. А ещё она может и скорую смерть предвещать кому-то. И если кому предвестит, то уже всё, заказывай, брат, гроб!

— А если тот, кому она предвещает, просто уедет? Ну, уедет из дома куда-нибудь? — спросил я, просто проверяя логику.

— Не поможет, — дед покачал головой. — Духи такие не привязаны ж к дому. Они привязаны к человеку. Так что нужно разбираться вам, зачем эта гадость в тот дом заявилась. Иначе быть беде. Так что ты давай, лечись скорее и иди спасать жильцов.

Я задумался. Значит, чтобы изгнать баньши, я должен выяснить, что произошло с Михалной: чего та хотела перед смертью и на кого обиделась, ну и для кого дух пришёл выть. И сделать то, из-за чего дух появился. Звучало логично. А может, она и вовсе пришла за мной. То есть за ним. Ну, в общем…

— Степан Семёнович, — спросил я, — а зачем духам вообще что-то от живых? Почему они не уходят?

— А ты как думаешь? — дед хитро прищурился. — Духи — это ведь люди, которые умерли, но не ушли. Почему они не ушли? Потому что что-то держит. Обида, боль, страх, любовь. У каждого разное. И им надо помочь уйти. А для этого надо разобраться, что случилось. Если духа просто вытолкнуть — он вернётся. Потому что его не отпустит то, из-за чего он тут. А если сделать то, из-за чего он здесь, то он сам уйдёт. И больше не вернётся.

Я откинулся на подушку. За окном уже совсем стемнело. Где-то в коридоре слышались шаги медсестёр, скрип каталок, далёкий телефонный звонок. В палате было тихо, только радио негромко шипело помехами да третий сосед посапывал во сне. Врач мой так и не пришёл на обход.

— Дядя Стёпа, — спросил я, не поворачивая головы, — а у вас было такое? Ну, чтобы духи возвращались?

— Было, — сказал дед тихо. — Два раза. Первый раз я молодой был, глупый. Думал: ну вытолкну — и всё. А он потом возьми да вернись. Второй раз я уже опытный был, но всё равно не справился. Потому что не понял, из-за чего дух пришёл. Понял потом, когда поздно было.

— И что вы сделали?

— А ничего, — он отвернулся к окну. — Ушёл на пенсию. С тех пор духов не гоняю. Только трубы чиню. В частном порядке, соседям по дружбе.

Мы замолчали. Я смотрел в потолок, на котором желтели разводы от протечек, и думал о том, что теперь у меня есть план. Сначала нужно поискать в памяти тела, как работать с намерением, или найти свой собственный способ. Потом уже разобраться с Михалной и её обидой. И тогда, может быть, получится изгнать баньши. А лучше придумать, как вернуться домой. Хотя если я там умер, то очнуться в гробу — такая себе идея.

А ещё я думал о том, что если дед Степан прав, то моя работа — это не просто борьба с нечистью. И чтобы справляться с духами, мне придётся понимать их.

— Степан Семёнович, — позвал я шёпотом.

— Чего?

— А долго восстанавливается память после такого, как думаете? — в книгах и мультиках всегда была память старого хозяина; может, и мне повезёт, решил я.

Дед повернулся ко мне, сел поудобнее.

— У кого как. Бывает, неделя. Бывает, месяц. А у одного мужика, я слышал, больше года заняло. Но он потом всё вспомнил. Главное, ты не бойся. Если ты работал сантехником, значит, ты крепкий. Что тебе башкой стукнуться — так, мелочи.

— Спасибо, — слова старика приободрили.

— Не за что, — он лёг и натянул одеяло до подбородка. — Давай спать. Завтра меня выписывают, так что надо выспаться. Но ты, если что, заходи. Я на Девятнадцатой линии живу, дом четырнадцать, квартира два. Если квартиру не вспомнишь, спроси дядю Стёпу — тебе любой покажет.

— Зайду, — пообещал я.