Фёдор Иванович вернулся через несколько минут. Зашёл на кухню широко улыбаясь, словно вызвал не скорую, а цыган с медведями и теперь у нас начнётся веселье, да пляски. Я вот причин для радости совершенно не видел, хотя оно и понятно, чему тут радоваться, ни интернета, ни телефонов, да ещё и в тело старика попал.

Я вновь покосился на календарь, потом на руки, перевёл взгляд на окно.

Улица. Как же там всё изменилось? Если есть здесь эти баньши, да полтергейсты, то почему еще не придумали мобильники? Или интернет…

От мыслей отвлёк всё тот же участковый.

— Ну вот, — сказал он, присаживаясь обратно на табурет. — Бригада выехала. Сказали, минут через двадцать будут. У них как раз вызов неподалёку был, на Среднем проспекте, так что долго ждать не придётся. — он сел и широко расставил ноги, уперев в колени ладони.

— А там что? — спросила Клавдия Петровна, которая всё ещё стояла у окна. — Серьёзное что-то наверное? Или так, мелочи?

— Да нет, ничего серьёзного,— участковый махнул рукой. — Там случай совершенно бытовой и обычный. Дворник ихний с лестницы упал, ногу подвернул. — он активно начал жестикулировать руками. — Но «скорая» уже тут, рядом, так что заодно и к нам заедут сказали, Семёныч ехать отказался, так что они пустые.

Он повернулся ко мне:

— Ты как, Николаич? Голова не кружится? В глазах не двоится?

— Вроде нет, — ответил я прислушиваясь к своим ощущениям. Голова и правда уже не кружилась, только в висках немного давило и поясницу тянуло, но это видимо, последствия падения на кафельный пол. — Только вот спина что-то сильно ноет. И в коленях тянет. — рука сама потянулась к спине, в привычном этому телу движении.

— Ну, с этим тебе не к врачам, это все претензии к возрасту, — хмыкнул Фёдор Иванович. — Тебе, если не ошибаюсь, сорок три уже. Пора бы привыкнуть. Давление тоже уже небось шалит? Сколько вот раз говорил тебе бросай ты пить.

Сорок три , это получается что, тело, в котором я оказался, было почти вдвое старше моего собственного. Я снова посмотрел на руки: узловатые пальцы, выступающие вены, грубая кожа. Да, сорок три и, судя по тому, что я слышал от Клавдии Петровны, жизнь у этого человека была нелёгкая. Ещё и пил. Ну с последним мы быстро разберёмся, к алкоголю меня никогда не тянуло. Кстати, интересно, а тело будет хотеть выпить или это разума зависит? Вопрос был интересный.

Хотя, в моем времени мужики в сорок три выглядели по-моложе, что ли. Или просто я таких встречал. А этот, теперешный я… Тогда, в ванной на меня из зеркала смотрел мужик лет под пятьдесят. Алкоголь и баньши довели?

Двадцать минут пролетели быстро. Мы допили чай, Клавдия Петровна развлекая нас рассказывала про соседей, сперва про тётю Нюру из сорок восьмой, у которой сын служит на флоте, про Санька с девятой квартиры, который вечно что-то чинит и стучит молотком, про Михалну. Михална, как выяснилось, жила этажом ниже и умерла десять дней назад, тихо, во сне, и никто не заметил, пока не пошёл запах. С соседями она мало общалась, а дети к ней как оказалось ездили редко. Жили где-то далеко на севере, работали геологами или что-то вроде этого. Ну и звонили тоже не часто. В тундре телефонов как известно не водится. Вот и жила старушка одна. Болела, как и почти все пенсионеры.

— Она одинокая была, — пояснила Клавдия Петровна, прижимая руку к груди. — Муж ещё в блокаду помер, дети уехали, сын как женился, так и засобирался, квартиру получить хотят всё. Вот и лежала три дня, пока соседи не забеспокоились. А потом её похоронили, и через день баньши эта завыла. Сын до сих пор не знает, что мать померла. И как сообщить не понятно. Фёдор то, — она кивнула на участкового. — Начальству сообщил, но говорят Егорка, сын это ейный, в тайге где-то, как вернётся оттуда, так и скажут. И телеграмму не послать. Точного адреса то нет. — женщина развела руками и печально вздохнула.

Я решил, что это нужно взять на заметку, мне ж эту баньши выгонять придётся. Еще бы узнать как это делать. Итак, что мы имеем? Одинокая больная пенсионерка Михална тихо помирает у себя в квартире. Возможно обиженная на сына, или еще на кого. И через день после похорон в доме заводится нечисть. А значит, скорее всего они и правда связаны.

В дверь позвонили — на этот раз коротко, требовательно, тремя быстрыми нажатиями. Клавдия Петровна снова заспешила в коридор. Я услышал, как щёлкает замок, как открывается дверь, и в прихожую входят несколько человек. Шаги были разными: одни тяжёлые, мужские, другие лёгкие и быстрые — женские.

— Где больной? — спросил женский голос без приветствия, деловитый и немного усталый.

— Здесь, здесь, на кухне! — зачастила Клавдия Петровна. — Сидит, родимый, чай пьёт. Головой, говорит, ударился. Током его шибануло, наверное. А может, и не током — кто ж разберёт? Ну вы вот и посмотрите, скажите что с ним. А то у нас знаете тут небольшое недоразумение, баньши завелась, — она говорила об этом так, словно бы нашла на кухне таракана. Ну бывает мол, дело житейское, что такого то, баньши что ли никогда не видели?

В кухню вошли двое. Первой женщина-врач, лет тридцати пяти, в белом халате, накинутом поверх тёмно-синего платья. Волосы были убраны под медицинскую шапочку, на шее болтался фонендоскоп, в правой руке она держала, небольшой металлический, оливкового цвета, чемоданчик с красным крестом.

Приятное лицо, строгое выражение, знаете так смотрят те кто много работает, а ещё часто делает это попусту. За ней стоял парень, видимо медбрат или санитар, молодой, крепкий, в таком же белом халате, с носилками под мышкой. Носилки были такого же цвета как и чемодан врача, и явно тяжёлые. Взгляд санитара был таким же уставшим как и выражение его лица.

Клавдия Петровна протиснулась между ними в кухню и заняла своё место у окна.

— Так, — сказала врач, окидывая меня оценивающим взглядом. — Это вы, что ли, пострадавший? Ну, рассказывайте что с вами произошло?

— Я, — сказал я, поднимаясь с табурета. Поднялся, кстати, с трудом, ноги всё ещё плохо слушались и всё время норовили подогнуться.

— Сидите, — она махнула рукой и затараторила. — Меня зовут Анна Сергеевна. Я врач выездной бригады. Жалуетесь на что-то? Голова болит? Тошнит? В глазах не плывёт? Затылок, виски не болят, не давит? — кажется врачиха решила, что меня долбанул инсульт. Не, ну а что, возраст, пьянки и лишний вес не способствуют хорошему здоровью.

Я сел обратно и перечислил всё, что чувствовал: слабость, тупая боль в висках, ломота в пояснице, общая растерянность. И добавил:

— А ещё я ничего не помню. Вообще. Ни кто я, ни где работаю, ни что со мной случилось. Только со слов Клавдии Петровны знаю, что я сантехник и что меня ударило током. Вот как в себя пришёл так и понял, что всё забыл.

Анна Сергеевна нахмурилась. Затем подошла ближе, поставила чемодан на табурет, заботливо подсунутый хозяйкой, достала из него небольшой фонарик и посветила мне в глаза, сначала в левый, потом в правый. Я резко зажмурился от яркого света.

— Зрачки реагируют нормально, — констатировала она, пряча фонарик его в карман. — Сотрясение возможно конечно и есть, но не факт. Давайте-ка я вас послушаю.

Я расстегнул до половины молнию на куртке. Замок заело и никак не хотел расстегиваться дальше. Плюнув, я растянул куртку пошире, освобождая грудь под тонкой футболкой, такой же вымазанной как и сама куртка.

Врачиха приложила фонендоскоп к моей груди и велела дышать. Я дышал, стараясь делать это ровно и спокойно. Сердце, судя по тому, что я слышал, билось часто, но ритмично. Анна Сергеевна слушала долго, сначала спереди, потом сзади, и наконец убрала фонендоскоп.

— Сердце в порядке. Лёгкие чистые, хрипов нет. Давайте ещё и давление померим. Саша, — обернулась она к санитару, а сама принялась считать пульс. — Подай тонометр.

Санитар поставил носилки в углу, раскрыл чемоданчик и подал ей тонометр. Анна Сергеевна закончила с пульсом и ловко обернула манжету вокруг моего предплечья, затем принялась накачивать грушу. Манжета сжималась всё сильнее, почти до онемения, потом также плавно ослабла.

— Сто сорок на девяносто, — объявила она, глядя на циферблат. — Повышенное. Но для вашего возраста это совсем не критично. Вы, случаем, не выпивали вчера?

— Не знаю, — честно сказал я, потупив взгляд. — Не помню.

— Ну да, ну да, — она задумалась, покусывая губу. Потом достала из чемоданчика небольшой молоточек на длинной ручке. — Давайте-ка проверим рефлексы. Снимите обувь, пожалуйста.

Я нагнулся, в спине что-то щелкнуло. Не больно, но и не приятно, и с трудом стянул сапог, сначала левый, потом правый. От ног неприятно пахло потом. Закинул ногу на ногу, но думал умру от смущения. А Анна Сергеевна, не выказывая никакого отвращения, постучала молоточком по моим коленям. Нога дёрнулась вверх, я знал что это хорошо, рефлекс работал.

— Хорошо, — сказала она подтверждая мои догадки, выпрямляясь. — А теперь руки. Вытяните перед собой и закройте глаза.

Я вытянул вперёд дрожащие руки. Попытался унять дрожь, но ничего не вышло.

— Имеется тремор, — констатировала врачиха. — Может быть последствием стресса, а может и алкогольной интоксикации. У вас как с алкоголем, товарищ? Пьёте? — её глаза сузились, будто хотела уличить меня в чем-то неподобающем или выставить крайним. Мол, сам виноват.

— Говорят, пью, — сказал я, покосившись на Клавдию Петровну.

— Пьёт, — подтвердила та, вздыхая. — Как не пить, когда работа такая нервная? Но он смирный, выпьет и домой. На углу тут с мужиками из бочки пиво берут, — нет, ну вот же осведомлённая обо всём гражданочка!

— Ясно, — Анна Сергеевна убрала молоточек и повернулась к Фёдору Ивановичу. — Товарищ участковый, а что вы можете сказать о состоянии больного? Вы его знаете?

— Знаю, — кивнул тот. — Громов Николай Иванович, сорок три года, старший сантехник ЖЭКа номер три. Сегодня прибыл по вызову на очистку канализации от баньши в процессе работ упал, ударился головой, потерял сознание. Вроде как испугался неожиданно появившегося духа. Когда очнулся, ничего не помнил. — он переводил взгляд с врача на меня и обратно. Но был спокойным, голос звучал уверенно. Ничего лишнего, всё по делу. — Обстоятельства падения точно неизвестны, может и испугался, а может и током ударило, а то и просто споткнулся. Но хозяйка говорит проводка в доме старая, могло и коротнуть.

— Угу, — Анна Сергеевна задумалась. Потом снова повернулась ко мне и принялась осматривать, заставив раздеться по пояс, потом снять носки.

Снять носки было проще, а вот раздеться… Помучавшись с замком еще немного, я просто стянул куртку через голову и аккуратно сложил на табурет. Следом легла туда и футболка с той же нашивкой, что и куртка.

— Следов ожога на коже нет. Если и был удар током, то не сильный. — Анна Сергеевна начала ощупывать мою голову со всех сторон. — Скорее всего, вы просто потеряли сознание от переутомления или нервного перенапряжения и при падении ударились головой. Такое бывает. А амнезия... — она развела руками, — амнезия может пройти через несколько часов, а может и через несколько дней. А может и не пройти вовсе. Не берусь предсказывать. — женщина пожала плечами, мол, ничем помочь не могу. — Тут нужна консультация невролога, а не я.

— И что делать? — спросил Фёдор Иванович, почесывая свой затылок.

— Я бы рекомендовала госпитализацию, — сказала она. — На недельку лечь, для наблюдения. Сделаем все анализы необходимые, проверим, нет ли сотрясения. Если нет то почти сразу и выпишем. Заодно отдохнёт от своей работы. Судя по всему, ему это не помешает, — она выразительно посмотрела на мои дрожащие руки.

— Госпитализация? — я не был уверен, что хочу в больницу. С одной стороны, там безопаснее, вряд ли кто-то заподозрит, что я не тот, за кого себя выдаю. С другой стороны, там врачи, анализы, могут найти что-нибудь не то. Но выбирать, похоже, не приходилось. Если начну спорить подозрений будет ещё больше. В Союзе насколько знаю с врачами не спорили.

— Да, госпитализация. Саша, готовь носилки, Фёдор Иванович нам поможет. Поможете ведь? — она перевела взгляд на участкового. Тот коротко кивнул.

— Не надо носилки, — сказал я, поднимаясь. — Я сам дойду. Только помогите по лестнице, ноги что-то совсем не держат.

— Ну, как знаете, — Анна Сергеевна пожала плечами. — Но если голова закружится, сразу говорите.

Я кивнул, и начал одеваться. Ноги уже успели немного замерзнуть на голом дощатом полу, выкрашенным в коричневый цвет. Начал с носков и натянул сапоги. Только потом футболка и куртка. Взял с пола вантуз — почему-то мне казалось неправильным оставлять его здесь, — и, пошатываясь, пошёл к двери. Санитар Саша поддерживал меня под локоть. Клавдия Петровна шла следом и причитала:

— Ты поправляйся, Николаич! И возвращайся! А то баньши-то осталась! Как я без тебя-то?

Она, похоже, больше за баньши переживала, чем за меня. Хотя, я ее понимал. Я то уйду, а ей тут с ней уживаться.

— Ничего, — успокоил её Фёдор Иванович. — Я с соседями поговорю, объясню что да как, потерпят. А Николаич через недельку вернётся и всё сделает в лучшем виде. Верно я говорю?

— Верно, — сказал я, оборачиваясь. — Через неделю вернусь и разберусь с этой вашей баньши, — хотя сам в этом уверен совсем не был.

Мы вышли на лестничную клетку. Хозяйка встала в дверях продолжая причитать нам вслед и даже пообещала меня навестить. Заявив, что одинокому мужчине и поесть принести некому. Появилось странное ощущение,что меня пытаются склеить. Нет, ну а что, возраст примерно один, так что возможно я и прав. Наконец врачихе надоело это слушать и она вежливо но настойчиво попрощалась. Спускаться пришлось пешком — лифта в доме не было, а если и был, то, судя по состоянию парадной, не работал.

«Скорая» стояла у подъезда, обычный для того времени, старенький «РАФ», белый, с красной полосой, мятой дверцей и облупившейся надписью «Скорая медицинская помощь», ну хоть что-то неизменно, невесело усмехнувшись про себя, подумал я. Пока я разглядывал это чудо советского автопрома медбрат уже успел погрузить носилки с чемоданчиком и поторопил меня.

Он распахнул заднюю дверь и махнул рукой: «Залезай!»

Легко сказать. С моими то ногами и спиной. Кряхтя и пыхтя, я кое как втиснулся в салон. В центре на роликовой платформе уже стояли носилки, вдоль стен были жёсткие дерматиновые лавки. Саша кивнул на ближайшую: «Садись». Я плюхнулся, зажал вантуз между колен и привалился к стенке, стараясь не задевать ящики с ампулами у борта.

Анна Сергеевна села напротив. Парень захлопнул дверь, потом сел рядом с водителем, и машина издав хлопок, словно она чихнула, тронулась.

— Вы не переживайте, — сказала врач, заметив мой ошарашенный вид. — У нас хорошее отделение. Врачи опытные, быстро поставим вас на ноги.

— Я не переживаю, — сказал я. — Я просто думаю.

— О чём?

— О том, что ничего не помню. Знаете такое странное чувство. Как будто я чистый лист.

Анна Сергеевна кивнула.

— Понимаю. На моей памяти был один случай: мужчина попал в аварию, ударился головой, очнулся и забыл последние десять лет жизни. Жену не узнал, детей. Представляете?

— И что с ним стало? — я поерзал на сидении, в ожидании добрых новостей. Может, амнезия это и есть переселение?

— Восстановился, примерно через полгода. Но не полностью, некоторые вещи так и не вспомнил. Зато приобрёл другие. Начал рисовать, хотя раньше никогда не рисовал. Говорят, мозг это очень сложная штука. Иногда после травмы он начинает работать по-новому.

«По новому…» мысленно повторил я, понимая что и мне придется жить по новому.

Я смотрел в окно. За мутным стеклом проплывали ленинградские улицы. Восемьдесят пятый год твою мать, да меня даже в проекте ещё нет. Машин мало, а те что проезжали все советские. Люди в серых плащах и тёмных костюмах, женщины в платках и простых ситцевых платьях. Троллейбусы, ларьки с надписью «Союзпечать», очереди у гастронома. Всё было цветным, не так как показывали в фильмах или на старых фото. И всё это было реальным. Я действительно находился в СССР, в теле немолодого сантехника, и ехал в больницу, потому что потерял память.

По крайней мере, такая у меня была легенда.