На Обводный канал мы выехали втроём, всей бригадой, я, Саня и Лёха. Последний, несмотря на ещё не снятые швы, настоял на своём участии: «Хватит мне бумажки перекладывать, я там с тоски сдохну». Гавриловна, вручая наряд, сказала лишь то, что дело не совсем обычное. И то что нашли рыбаки какого-то утопленника, который сидит на берегу и пугает своим видом прохожих. И представляете себе, перекрестилась — что для неё, партийной женщины с тридцатилетним стажем, было делом неслыханным. И значило это только одно, как вы понимаете, то что нифига не простое нам предстояло дело.

Ехали молча, даже Саня, против обыкновения, не насвистывал очередную песенку, он в последнее время пристрастился ко всяким модным хитам, вместо того сидел, привалившись к окну автобуса, и задумчиво крутил в пальцах незажжённую папиросу, курить внутри ему настрого запретил водила, видимо хорошо знавший привычки моего напарника. Лёха разминал больную руку, осторожно, но настойчиво, как человек, который привык работать и не привык болеть.

— Слушай, Гриш, — спросил я у водителя, пожилого мужика в засаленной кепке, — а давно там этот утопленник сидит, не знаешь часом?

— Да третий день уже говорят что ли, — не оборачиваясь, ответил тот. — Рыбаки его сперва за пьяного приняли. А сегодня трое к нему подошли, те что первыми его заметили дня вот три как раз назад, а он синий весь, раздутый, и глазами на них блымкает молча. У них чуть удочки из рук не выпали. Сразу к участковому и побежали.

— К Фёдору Иванычу?

— К нему. Он сказал им что-то не по его части, надо ЖЭК вызывать. Ну, вот вызвали нас, едем теперь.

Я переглянулся с Саней. Утопленники по нашей части, это да, логично. Но обычно они в воде плавают, а не на берегу сидят. И тем более не таращатся на прохожих. Их знаете ли обычно раки гложут и те даже не сопротивляются. А тут зомби прям какой-то.

Через примерно минут пять мы уже были на месте, я вышел из пазика, размялся и посмотрел на канал.

Вода в нём была мутной, зеленоватой, и в ней отражалось низкое сентябрьское небо. На набережной уже собралась небольшая толпа: рыбаки с удочками, местные жители, пара милиционеров, которые держали зевак на расстоянии. Фёдор Иванович был здесь же, наш знакомый стоял, уперев руки в бока, и смотрел куда-то вниз.

— Здорово, Николаич, — сказал он, не оборачиваясь когда я подошёл. — Тут такое дело… Сам глянь.

Я послушно подошёл к парапету и посмотрел вниз. На бетонном откосе, у самой воды, сидел парень лет двадцати, если конечно можно судить по тому что он собой сейчас представлял. Одет он был в одни плавки, видимо, в чём купался, в том и утонул. Тело было раздутое, неестественно бледное, с синюшным оттенком. Волосы слиплись в сосульки. На плечах и груди виднелись следы от рыбьих укусов. Но глаза, глаза были открыты и даже знаете вот не похожи на те что я видел во всяких группах в вк по типу «фарша Потапыча». И смотрели они прямо перед ним, на мутную воду канала, с каким-то странным, осмысленным выражением.

— Он там чего, шевелится? — спросил Саня шёпотом. — А то может померещилось мужикам спьяну, и то просто кто мертвяка выловил да посадил?

— Головой крутит иногда, — ответил Фёдор Иванович. — Когда к нему кто-то подходит, он поворачивает голову и смотрит. Но не агрессивный, нападать говорят не пытался. Просто сидит и смотрит.

— А пробовали с ним говорить? — я прикидывал с чего начать.

— Пробовали. Молчит он, то ли не хочет говорить, то ли не может. Кто ж его знает, как у утопленников с голосовыми связками. Я первый раз такого вижу. Да думаю и вы, случаев похожих я не находил.

Я спустился по бетонному откосу вниз, к воде. Сапоги скользили по мокрому бетону, поросшему зеленоватой слизью. Саня пошёл за мной, на всякий случай прихватив разводной ключ, сказал что если честно, то он его, «по кумполу треснет». Лёха остался наверху, с его рукой пока было трудно карабкаться по откосам.

Утопленник сидел неподвижно, когда я подошёл метра на три, он медленно повернул голову и уставился на меня. Глаза у него всё-таки были мутные, как у дохлой рыбы, видать сверху не понял этого из-за солнца, но смотрели они вполне разумно. От этого стало не по себе.

— Здорово, — сказал я, чувствуя себя полным идиотом, кому расскажи, что с топляком разговаривал. — Ты чего это тут сидишь, людей пугаешь. Может, расскажешь, чего тебе надо? Мы помочь постараемся. Тут как бы тебе сказать дружище, дело такое, в общем нельзя мертвякам среди людей таскаться, неправильно это, понимаешь?

Утопленник моргнул, впервые за всё время.

— Он чет не говорит, не отвечает, — сказал Саня из-за моего плеча. — Может, это, его того, вантузом? — я уже хочу ему премию Дарвина вручить, ей богу. Но чувствую что одному мне такие мысли в голову приходят. Хотя её вот, как раз на днях первый раз присудили, но видать не тому. Наш то Санька её точно больше заслуживает, своей смертью он точно не помрёт.

— Погоди, — я присел на корточки и попытался рассмотреть утопленника повнимательнее. — Сань, глянь-ка на его левую руку.

Саня прищурился и присвистнул. На запястье утопленника виднелась полоска светлой кожи, след от часов, которые, видимо, слетели при падении в воду. А чуть выше, на предплечье, темнела татуировка: какой-то якорь и надпись полустёртая, неразборчивая.

— Моряк, может? — предположил Саня. — Или речник.

— Может. Но боюсь нам она не поможет. Не видать что написано.

Я попытался вспомнить всё, что рассказывал дядя Стёпа про утопленников. Они никогда не выходили на берег. Даже не оживали почти никогда только если их что-то держит. Но там были обычные, а этот вон, выперся на набережную считай.

— Слушай, — сказал я утопленнику, — ты меня, может, не слышишь. А может, слышишь. Если ты чего-то ждёшь то ты дай нам как-то знать. Мы поможем, я сантехник, мне по долгу службы вам помогать положено.

Утопленник моргнул во второй раз. А потом медленно поднял правую руку и указал куда-то вверх по течению канала. Туда, где виднелся старый, полуразрушенный пирс и заброшенная будка спасательной станции.

— Что там? — спросил Саня. — Чего это он туда тычет?

— Спасательная станция, — ответил за нас Фёдор Иванович, который тоже спустился к воде. — Закрыта правда уже третий месяц. На ремонт, кстати нужно проверить, табличку «Купаться запрещено» они там повесили или нет. Я писал запрос в администрацию, но говорили не было.

Я посмотрел на утопленника. Он всё ещё указывал на станцию. Потом медленно опустил руку и снова уставился на воду.

— Он хочет, чтобы станцию открыли? — спросил Саня. — Или чего? Или там может кто был кто его утопил?

— Не станцию, — вдруг понял я. — Табличку, он наверное хочет, чтобы повесили табличку. Чтобы другие не повторили его путь. Он же здесь утонул, правильно?

Наш зомби ихтиандр кивнул.

— В июле парень как раз пропал, по приметам похож, — проговорил участковый. — Жарко было, полез купаться.

Видать нырнул и не выплыл. Ну вот и приперся сюда, на станции то нет никого, там наверное посидел и понял это. Вот и пошёл к людям.

Я выпрямился и посмотрел на утопленника сверху вниз, всё пока выглядело логично, да и мертвяк кивал подтверждая наши догадки.

— Слушай меня. Я обещаю, что табличку поставят. Сегодня же напишу заявку. Через неделю будет. Ты меня слышишь?

Зомбарь снова кивнул.

— И ограждение попрошу, — добавил я. — Чтобы вообще никто не купался, пока станцию не откроют.

Утопленник медленно повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде было что-то, от чего у меня мурашки побежали по спине. Бр-р-р, неприятно было, но я молодец, взгляд выдержал. Даже вроде бы не дрогнул. Ну и работёнка у меня, врагу не пожелаешь.

Ихтиандр снова кивнул, потом встал, что-то булькнул, и вдруг шмякнулся в воду. Только мы его и видали. Нет, ну что за человек, а тело отдать? А похоронить по-людски? Но видимо ему этого было не нужно, не прыгать же мне честное слово за ним.

Мы стояли молча, думали что делать, доставать тело или его уже не найдешь. Решили, что пусть идёт с миром, раз сам так решил.

— Вот это да, — выдохнул Саня. — Быстротой всё решил, как с банником прямо! А чего с телом? Вдруг он опять вылезет?

— Не думаю что вылезет, — сказал я. — Он просто не хотел, чтобы кто-то ещё погиб, вот и сидел, ждал пока заметят да табличку поставят.

— А ограждение зачем пообещал?

— Ограждение, это уже моя инициатива верно, но пусть будет. На всякий случай, — а случаи как мы знаем бывают разные, не всегда даже забор бетонный помогает.

Мы поднялись на набережную. Лёха, стоявший у парапета, покачал головой. Фёдор Иванович хлопнул меня по плечу.

— Ну, Николаич, ты даёшь. Тебе орден пора выдавать, кстати, насчёт хоронить, нет у него никого, детдомовский он, тревогу что пропал соседи забили, он комнату получил недавно, даже ещё на работу не устроился, только из армии вернулся. Молодой совсем… Жалко парня.

— Обойдусь без ордена, — я взял быка за рога коль уж меня хвалят. — Вы мне лучше с Машей помогите, это будет лучше всего.

— С Машей? — участковый нахмурился. — Это с которой, с дочерью Михалны что ли?

— С ней самой. У вас есть возможность пробить её адрес и телефон? Она в Москве, муж в каком-то министерстве работает, ну так мне Клавдия сказала. Мне нужно с ней поговорить. И ещё, не знаете случайно, межгород только с телеграфа или из дома я тоже могу?

— Можно с телеграфа, можно по телефону-автомату. Но проще с переговорного пункта, там хоть слышно нормально. А адрес, ну это да, это я могу. К вечеру принесу.

— Спасибо.

Остаток дня прошёл в обычной суете. Мы с Саней отработали ещё два засора, один на Седьмой линии, с лопнувшей прокладкой, второй на Четырнадцатой, где забился стояк. Оба вызова были бытовыми, и это даже радовало. Лёха, проводив нас до подсобки, ушёл на перевязку, его знакомая, Галя, обещала сделать по-быстрому, без очереди.

А вечером, когда я уже собирался домой, к нам заглянул Фёдор Иванович. Вид у него был усталый, но довольный.

— Держи, — он положил на стол сложенный вдвое листок. — Мария Сергеевна Смирнова. Проживает по адресу Москва, Ленинский проспект, дом сорок семь, квартира восемьдесят три. Телефон домашний есть. Звонить лучше с переговорного пункта, я тебе на углу Большого адрес написал, чтоб далеко не бежать. И не затягивай, жильцы меня уже извели с этой их баньши. Закончи пожалуйста побыстрее, будь другом.

Я взял листок и пробежал глазами. Мария Сергеевна Смирнова. Интересно, фамилия мужа или это девичья? Ладно, неважно. Мне её муж пока до лампочки того самого Ильича.

— Спасибо, Фёдор Иваныч, — листок перекочевал в карман робы.

— Не за что. Ты только аккуратнее с ней. А то обидишь девушку ещё зря, ей и так предстоит нехорошие новости узнать.

— Постараюсь быть как можно деликатнее, — обещание конечно дал, но знал, что могу не сдержать.

Я попрощался с мужиками и вышел на улицу. И уже через буквально полчаса зашёл на переговорный пункт, маленькую кабинку в здании телеграфа на Большом проспекте, пропахшую папиросным дымом. Телефонистка, женщина в синем халате, приняла заказ, сказала: «Ждите, соединю минуты через три», — и словно бы забыла про меня.

От нечего делать уселся на деревянную скамью у стены и стал ждать. Три минуты растянулись в десять. Я смотрел на потёртый линолеум под ногами, на облупившуюся краску на стенах, на старый аппарат с крутящимся диском за стеклом кабинки. И думал о том, что там, в моём времени, я мог бы набрать номер за секунду. А здесь…

— Гражданин Громов! — окликнула телефонистка вырывая меня из мыслей. — Кабинка номер два. Москва на проводе.

Я подскочил и рванул в кабинку, закрыл за собой стеклянную дверь и взял трубку. В ней что-то шипело, трещало и гудело, казалось, что голос с того конца доносится с другой планеты.

— Алло? — женский голос был резким, недовольным, словно её оторвали от важного дела. — Кто это?

— Здравствуйте, Мария Сергеевна. Моя фамилия Громов. Я сантехник из Ленинграда, из ЖЭКа номер три. Я по поводу вашей мамы звоню.

В трубке повисла пауза. Такая долгая, что я уже подумал, что нас разъединили.

— Кто вы, повторите ещё раз? — переспросила она наконец. Голос изменился, как будто она мгновенно собралась и приготовилась к обороне. — И что вам нужно?

— Ваша мама умерла, Мария Сергеевна. Вы, я полагаю, знаете об этом.

— Знаю, — отрезала она. — И что дальше?

— После её смерти в доме, где она жила, завелась баньши. Это дух, который появляется, когда покойник на кого-то сильно обижен, — начал объяснять барышне причину звонка. — И есть основания полагать, что обида связана с пропажей фамильного сервиза.

— Я не знаю ни о каком сервизе.

Я сделал паузу, глубоко вздохнул и сказал:

— Вы приезжали к матери, просили у неё деньги на машину. Произошла ссора, в которую вмешалась Клавдия Петровна, соседка. Она вас выгнала. Через три дня сервиз пропал. Клавдия утверждает, что сервиз забрали вы.

В трубке снова замолчали. Потом она заговорила, даже скорее затараторила.

— Послушайте меня, Громов. Я не знаю, кто вам что рассказал, но это ложь. Я уехала из Ленинграда сразу после той ссоры, да, была ссора, эта сумасшедшая Клавдия меня вытолкала взашей. Я уехала, понятно? И сервиза я не брала. Если он пропал, то и ищите у вашей Клавдии. Она на него давно глаз положила, ещё при матери. И вообще, вы матери кто? Никто. Вы сантехник же, да? Вот и чините свои трубы, а в семейные дела не лезьте. Я с матерью не общалась много лет, и воровать мне у неё было незачем. Всё, разговор окончен.

Раздались короткие гудки, я опустил трубку на рычаг и вышел из кабинки.

— Поговорили? — спросила телефонистка, не поднимая головы от журнала.

— Поговорил, — сказал я. — Сколько с меня?

— Три минуты, Москва, с вас рубль шестьдесят.

Я расплатился и вышел на улицу. Вечерний воздух показался холоднее, чем был до этого. Я постоял немного, глядя на прохожих, спешащих по домам, и пытался понять: соврала Маша? Или Клавдия? Или они обе? Или никто? И где, чёрт возьми, этот сервиз?

Я перехватил вантуз поудобнее и зашагал домой. Кузя ждал меня у двери, все три головы вытянулись в ожидании. Ну да, работа работой, а покормить котика, тьфу ты, змеика, это святое.

— Ну что? — спросила левая. — Какие новости?

— Поговорил.

— И как?

— Она сказала, что я сантехник и должен чинить трубы, а не лезть в её семейные дела. Неприятная женщина, грубая.

— А ты кто? — удивилась средняя голова.

— Я и есть сантехник.

— Вот и чини трубы, — резюмировала правая. — И духов выгоняй. А для этого тебе нужно найти сервиз. Значит дело выходит уже не семейное.

— Выходит что так, Кузьма. Баньши в доме на Восьмой линии до сих пор воет. И Фёдор Иваныч считает, что мы должны с этим разобраться как можно скорее.

— Мы — это кто? — уточнила левая голова.

— Мы — это я. А ты сидишь дома и не отсвечиваешь.

— Я вообще-то культурной программы ждал, — обиженно заявила средняя голова. — Ты обещал кино ещё вчера.

— Будет тебе кино, — я усмехнулся. — Завтра только уже. А сейчас мы поедим и пойдём спать. День был длинный.

Я накормил Кузю остатками мяса, поужинал сам, у меня была гречка с сосисками, нормальный такой холостяцкий ужин, уже ставший надо сказать привычкой, и лёг на диван. Змей, поколебавшись, свернулся у меня в ногах, и через минуту уже сопел всеми тремя головами.

А вот мне не спалось, я всё прокручивал в голове разговор с Машей. Мне показалось, что она занервничала. Интересно почему? Боялась или правда так сильно была обижена на мать?