Проснулся я сам. На удивление сегодня мой змей вёл себя тихо, ни тебе дыма в уши, ни тычков под бок, даже возмущённого шипения над головой не было. Я полежал ещё немного и открыл глаза, шторы задернуть забыл, так что сразу увидел увидел, как за окном медленно светлеет небо. Рука по привычке потянулась за смартфоном, хотел посмотреть время, но нащупала будильник, впрочем тоже сойдёт, время же показывает.

Нет, ломки по интернету у меня сильной не было, но не хватало привычного скролла ленты пока сидишь в туалете, а потому я повалился читать газеты. Не так удобно конечно, но ничего можно приноровиться. Некоторые вон стоя в автобусе книги читают и ничего. Чем я их хуже?

А вот Кузя спал. Все три головы лежали на моей подушке, вытянувшись в ряд, и напоминал он мне сейчас буханку, такую знаете чешуйчатую сопящую в шесть дырок. Сопение издавала левая, правая чуть подрагивала во сне, видимо, гонялась за кем-то в своих змеиных сновидениях. Средняя примчокивала, клапана зубами, будто бы искала блох, кстати, а у Горынычей блохи бывают? Решил что нужно выяснить этот вопрос, вот только, как? У сказочных существ ветеринар свой имеется или как? А то не хочется такое у себя дома завести, вдруг они и людей кусают.

Я лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Трещина в углу стала как будто длиннее, может мне казалось.

Вчерашний разговор с Ниной Павловной не выходил из головы. Я прокручивал его снова и снова. По той же причине и не вставал, как только встану придётся идти к Клавдии. я для этого на пол дня отпросился работы, спасибо Иванычу помог, сказал, что для дела нужно.

И так, что мы имеем, у Михалны была дочь, Мария, про которую мне Петровна даже не обмолвилась, но почему? Ведь она как выяснилось сама её и выгнала? Зачем? Чтобы та не мешала её тёмным делам? Выходило что так. Ещё и меня, ну точнее того, прошлого Громова напоила и сделала подельником, в деле с пластинками.

Идём дальше, все в доме точно уверены, что сервиз украла Клавдия. Пална и тётка Нюра так точно. Да я и сам так думаю. Кружечку то видел ведь, видел. А может ли быть так, что Клава не врёт? Но кто тогда украл фамильную ценность?

Как там говорил дядя Стёпа: «Люди они браток, как трубы. С виду красивые, свежая краска, а внутри столько наросло за годы, что и не прочистишь с первого раза». Нужно разобраться. А значит пора вставать, тем более что вон и змей мой проснулся трётся об меня что твой кот.

— Ты не спишь, — констатировала левая голова, не открывая глаз.

— Не сплю, — подтвердил логичный вывод.

— Ты не храпел, и не толкался, это хорошо, а то у меня от такого шерсть дыбом… — заявила правая.

— У тебя нет шерсти, — резонно заметил я.

— Ну, чешуя, — не сдавалась левая голова. — Какая разница. Главное, что ты не храпишь и не пьёшь. И не гладишь вантуз перед сном как кота. Ты нам нравишься, — всегда мечтал чтобы меня полюбил Горыныч, если кто не понял, то это был сарказм. А ещё у меня появилась дурацкая привычка говорить с собой, ну вот как сейчас. Шизофрения что ли начинается?

Средняя голова приоткрыла один глаз и выпустила тоненькую струйку дыма, видимо накопился за ночь, он говорил, что ему нужно спускать пар, иначе заболеет.

— Ты сегодня какой-то не такой. Задумчивый что ли. Обычно ты вскакиваешь и бежишь на работу, роняя табуретки.

— Обычно я просыпаю позже, — заметил я. — И меня будит наглый змей, дышащий в ухо.

— Это не наглость, — средняя голова зевнула. — Это утренняя побудка. У нас, горынычей, так принято. Традиция если хочешь вековая.

— У вас, горынычей, — я сел и спустил ноги на пол, тапочек пол ними не оказалось и линолеум неприятно холодил ступни, опять этот прохиндей их под диван уволок, — вообще много чего принято. Например, воровать пирожки у хозяина, пока тот занят разговором, — припомнил ему вчерашнюю выходку.

— Это был один раз! — возмутилась правая голова, тоже просыпаясь. — И вообще, он сам виноват. Нечего оставлять пирожки без присмотра.

Я усмехнулся, потянулся и пошёл в ванную. Умылся, посмотрел на себя в зеркало. То что увидел мне не слишком нравилось, но, а чего я хочу? Мне сорок три года, мешки под глазами, седина на висках. Но взгляд уже не такой мутный, как в первый день. И цвет лица вроде бы получше. Нужно почаще заниматься спортом.

Кузя тем временем перебрался на кухню и сидел у миски с выражением оскорблённого достоинства, каждое утро одно и тоже.

— Там пусто, — заявила левая голова.

— Вижу. Вчера поздно вернулся, не успел купить.

— А в холодильнике?

Я открыл холодильник. Суповой набор, который я купил позавчера, ещё оставался. Как и немного печени принесённой Ивановичем. Жрёт он много, очень много, больше чем любая собака. Так он всю мою зарплату прожрëт, хотя может и нет, я пока не разобрался в местных ценах до конца.

Кстати, я чуть не подпрыгнул на месте, о зарплате, сегодня сказали выдавать будут, нужно будет зайти в бухгалтерию.

Занятый мыслями о том куда потрачу кровно заработанные, отрезал несколько кусков и кинул в миску. Кузя уткнулся в неё всеми тремя головами и тут же зачавкал.

— Сегодня у меня чую будет сложный день, — сказал я, наливая чай. — Пойду к Клавдии Петровне.

— Опять? — правая голова поднялась от миски. — Ты к ней уже ходил. Она тебя чаем поила, но ничего так и не выяснил.

— Да, но теперь я знаю больше. И она знает больше, чем говорит. Думаю нам стоит поговорить ещё раз. Это и так уже слишком затянулось.

— А если она обидится? И выгонит тебя?

— Обидится это не страшно, я переживу. А

— А если она тебя выгонит? — змей переминался с лапы на лапу.

— Не думаю что прям выгонит. Она не злая же вроде бы, может женщина просто запуталась?

Кузя дожёвал мясо, облизался всеми тремя языками и посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью.

— Ты это… осторожнее там. Если что помни, я всегда дома. Могу прийти на помощь, а хочешь я пойду с тобой? — и тут я вспомнил про кино. Сегодня последний раз должны были показывать тот фильм.

— Ты? — я удивлённо приподнял бровь. — Ты что забыл, что тебя не должны видеть? Лучше сиди дома, а вечером я придумаю как пронести тебя в кинотеатр, там как раз вечернем сеансом хороший фильм показывают.

— А мясо, мясо там будет? — левая голова задумалась над моим предложением. — Или хотя бы косточка? Зачем в кино ходят? Ты туда никогда не ходил и нас не брал. Что это за кино такое, как столовая? — наперебой затараторили все три.

— Нет, кино это там где фильмы показывают, — и я пустился в объяснения что такое кино.

— Ну-у-у, не знаю, — протянул Горыныч. — Может лучше к Клавдии? Я её укусить могу она потом дня три чесаться будет! Гарантирую!

— Спасибо, друг, — я потрепал его по средней голове. — Но, думаю, до укусов сегодня не дойдёт. Сиди дома и жди меня вечером всё-таки буду приучать тебя к культурной программе.

— Ты лучше в гастроном зайди, мяса купи побольше, — заявила средняя голова. — А то я твой набор и мясо Иваныча уже съел. Вечером мы голодные будем, — а я подумал о том, что он есть так, будто у него не три головы, а три желудка.

Затем надел куртку, сапоги, взял вантуз и вышел на лестничную клетку. Утро было серым и ветреным, с Невы тянуло холодом, и в воздухе пахло приближающимся дождём. Первое сентября уже прошло, и осень вступала в свои права. На газонах желтели листья, дворники сгребали их в кучи, а прохожие кутались в плащи и поднимали воротники.

Я шагал по Среднему проспекту и думал о том, что Клавдия Петровна, пожалуй, самый сложный человек из всех, с кем мне пришлось столкнуться в новой жизни. Даде с духами было проще. С банником как оказалось можно договориться. С плакальщицей тоже найти компромисс. С букарицей, там так и вовсе всё хорошо, раз и она удалена из моей программы. А с живыми людьми всё куда сложнее. У каждого своя правда, боль и ложь, в которую они сами наверное верили.

Добрался до нужного адреса быстро. А вот на этаж поднимался долго, останавливаясь на каждом пролёте, чтобы отдышаться и размять колени. Всё-таки сорок три года — это вам не двадцать восемь. И радикулит этот, чтоб его.

На площадке перед дверью Клавдии я остановился. Откашлялся, зачем-то поправил куртку и постучал. Дверь открылась не сразу. Я слышал, как за ней шаркают шаги, как звякает цепочка. Потом дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Клавдии Петровны — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Она явно не ждала гостей: волосы не убраны, халат какой-то замызганный, в выцветших васильках, ещё застёгнут криво.

— Николаич? — она моргнула. — Вы… один?

— Один, — сказал я. — Можно войти?

Женщина заколебалась. Потом сняла цепочку и отступила вглубь коридора.

— Проходите. Только у меня не прибрано. Я не ждала никого.

В квартире пахло лекарствами. На кухне, куда Клавдия меня провела, было темно: занавески задёрнуты, свет не включён. На плите стоял чайник, но огня не было видно. На столе забыта недопитая кружка с чаем, в котором плавала одинокая чаинка. Сервант в углу был закрыт, и сквозь мутное стекло я с трудом разглядел ту самую чашку с синим узором.

— Садитесь, — Клавдия махнула рукой в сторону табурета. — Чаю хотите?

— Нет, спасибо. Я ненадолго. Поговорить вот зашёл по вашему делу.

Она села напротив и сложила руки на коленях, пальцы чуть подрагивали. Я заметил, что она похудела за последние дни, халат сидел мешковато, а лицо осунулось ещё сильнее.

— Я был у Нины Павловны, — сказал я без предисловий, чтобы у неё не было времени придумать гладкую версию.

Рука Клавдии дрогнула.

— Она мне рассказала про дочь Михалны. Про Машу. Про то, как вы её выгнали. Ничего сказать не хотите?

— Нина Павловна… — Петровна горько усмехнулась. — Она всегда всё знает. И всегда всем рассказывает. Да вот только в этот раз она знает не всё.

— Она рассказала не всё, не знает, что было на самом деле. А вы знаете. В этом я уверен. Так расскажите мне, облегчите свою совесть.

Клавдия подняла на меня глаза. В них стояли слёзы.

— Вы правы, Николаич, — сказала она тихо. — Я знаю гораздо больше чем обычно говорю. И я устала молчать, может вы и правы и нужно всё давно было рассказать уже.

Она помолчала, собираясь с мыслями, а потом заговорила.

— Знаете, я с Марией познакомилась в её первый приезд. Тогда Маша, это было три года назад, приехала не к матери, нет. За деньгами она приехала змея бессовестная, — голос дрогнул, но женщина взяла себя в руки. — Ей с мужем очередь на машину подошла, а денег не хватало. Вот доченька приехала к Михалне просить. Не в долг, нет, просто так. «Мама, ты всё равно старая, тебе деньги не нужны», заявила она ей, при мне это было всё. Михална отказала, говорила, что накоплений мало, они на похороны. Тогда Маша устроила скандал. Кричала на весь подъезд, что мать её не любит, что никогда не любила, что всё для брата бережёт. Я в это время как раз зашла, продукты принесла, Михална болела тогда, с постели почти не вставала. И увидела, как Маша орёт на мать. Я её вытолкала. Сказала: «Убирайся, пока я милицию не вызвала». Она ушла, но пообещала, что я ещё пожалею. Вот, устроила ж паскуда, жалею теперь что связалась. И Михална на меня за дочь обиделась тогда страшно. А я что, я лишь помочь ведь хотела.

Клавдия замолчала, перевела дыхание.

— А через три дня сервиз пропал этот проклятый. Михална плакала, говорила, что это я украла. Что я, как и её дочь, только о вещах и думаю. Я пыталась объяснить, что это не я, что это Маша, наверное, вернулась ночью и забрала, ключи то у неё есть от квартиры. Но Михална не поверила мне конечно же. Она вообще тогда уже плохо соображала, сами понимаета, давление, сердце, да и возраст. И я решила: пусть лучше злится на меня, чем знает правду о дочери. Правда бы её убила быстрее болезни. Вот как-то так, Николай Иванович, всё и было, а верить уж мне или нет, то вам решать.

— А чашка? — спросил я. — В серванте, она же из сервиза?

— От матушки она, — Клавдия слабо улыбнулась. — Честное слово. Просто похожа. Я когда поняла, что вы думаете, будто это из сервиза Михалны, вы просто на неё так смотрели, что дурак бы не понял, хотела объяснить. Но побоялась, решила что всё равно не поверите. Все думают, что это я украла. И вы подумали.

Я промолчал. Возразить на это мне было нечего.

— Почему вы не рассказали это раньше? — спросил я наконец. — Фёдору Ивановичу, мне, да кому угодно?

— А кому рассказывать? — Клавдия пожала плечами. — Три года назад, когда пропали пластинки Петра Ефимовича, я пыталась рассказать. Мне никто не поверил. Сказали: «Клавдия, ты сама и взяла, а теперь ерунду мелешь». И кстати вы тоже, даже слушать не стали. Пришли, выгнали полтергейста, выпили со мной чаю и ушли. А потом я узнала, что кто-то всем рассказал, будто это я украла пластинки. И вас винили, что вы меня покрываете мол, за водку. Ну да, налила я вам тогда, с устатку. Но правду говорю, не брала я тех пластинок.

Она вытерла глаза краем рукава.

— Я привыкла. Людям нужен виноватый. Пусть буду я, лишь бы Михална ушла уже спокойно.

В кухне повисла тишина. За окном начал накрапывать дождь, мелкий, барабанящий по подоконнику. Я смотрел на Клавдию Петровну и думал о том, как легко я сам, узнав про чашку и сервиз, решил, что она воровка. Как легко поверил Нине Павловне. Как легко принял версию, которая лежала на поверхности. Дядя Стёпа был прав. С духами проще.

— А где сейчас Маша, вы случайно не знаете? — спросил я.

— В Москве. У неё там муж, квартиру недавно получили новую. Адрес вроде как есть у Нины Павловны. Я не знаю точно. Ну и Егор знает где сестра, только его самого найди попробуй.

— Я позвоню ей, если найду номер. Не подскажете мне её фамилию? Иваныч думаю поможет по своим каналам.

Клавдия вскинула голову.

— Не надо, Николаич. Она девушка опасная. Она не просто так угрожала. У неё муж, он человек не простой, большая шишка в каком-то министерстве. Она может вам навредить.

— Я сантехник, Клавдия Петровна, — сказал я, поднимаясь. — Я с духами работаю. С баньши, с полтергейстами, с шушунами. Справлюсь как-нибудь и с министерским мужем, — а сам думал, что Маша явно врала насчёт машины, и деньги ей были нужны на другое, ну не может же у министерского работника не быть денег? Ну или она врёт о том кто её муж.

Через час Клавдия проводила меня до двери. На пороге я обернулся.

— И последнее. Почему баньши воет именно у вас? Если сервиз украла Маша, дух должен быть там, где она. А она в Москве. Почему тогда она завелась здесь?

Клавдия опустила глаза.

— Не знаю, может потому что я единственная, кто знает правду. Михална перед смертью возможно поняла, что ошиблась во мне, но было поздно. И теперь хочет чтобы я помогла разобраться может? Она же сервиз хотела Егору оставить.

— Сыну?

— Ну да, с дочкой у них давно не ладилось.

Я кивнул и вышел. Дверь за мной закрылась с тихим щелчком. А вот дождь на улице усилился. Я стоял под козырьком подъезда, смотрел на небо и думал о том, что теперь мне предстоит самое трудное: найти Машу и заставить её признаться в том, что она украла сервиз у собственной матери, если конечно не всплывут новые факты, а то может это и не она.

Но сперва нужно было на работу. Гавриловна обещала подкинуть вызовов, да и Саня, наверное, уже заждался. А вечером пойду к участковому, искать номер Марии. И узнавать есть ли у меня дома межгород, помню раньше многие звонили с телеграфа.

Я перехватил вантуз поудобнее и зашагал в сторону ЖЭКа. Нужно было поработать, а то бросил всё на Саньку.